Текст книги "Порочный принц (ЛП)"

Автор книги: Лили Сен-Жермен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

– Я не могу выйти за тебя замуж, – выпаливаю я. – Уже слишком поздно.

«Мне нужно убираться отсюда».

– П-прости. Мне нужно идти.

Уилл смеется, но в его смехе нет ни капли веселья.

– Я что, выгляжу так, будто уже закончил?

Я поворачиваюсь и делаю шаг назад, опираясь рукой о гладкую стену, к которой мы только что прижимались. Я знаю, что если действительно захочу уйти, Уилл меня не остановит. Но, возможно, я тоже не готова к тому, чтобы это закончилось.

– Черт, – шипит он, не сводя глаз с моих бедер. Проследив за его взглядом, я вижу липкую сперму, стекающую по внутренней стороне моего бедра. – Ты хоть представляешь, как это меня заводит? Вид моей спермы на твоем теле? И каково это – знать, что какой-то другой мудак может делать это с тобой?

Я опаздываю на вечеринку по случаю собственного Дня рождения. Мой отец, наверное, сейчас меряет шагами свой кабинет, гадая, где я. В отеле будут развешаны цветы, начищены хрустальные бокалы, бассейн на крыше рядом с банкетным залом нагрет до идеальной температуры, хотя сегодня купаться никто не будет. Все будет строго по графику. Кроме меня. Потому что я слишком занята: стою в склепе, полном моих мертвых родственников, голая, с вытекающей из меня спермой.

Пиздец ужасно, что я думаю об этом в таком ключе. Но это моя вечеринка, и при желании я могу опоздать. Эрекция Уилла не собирается проходить, и я, судя по всему, больше никогда его не увижу, после того как мы сегодня сядем в свои машины и уедем отсюда.

И я люблю его.

Так что, к черту все это.

Папочка может подождать.

Не говоря ни слова, я опускаю руку и провожу пальцем по кремовой жидкости на своем бедре, все время остро ощущая на себе сосредоточенный взгляд Уилла. Я подношу палец ко рту и посасываю его, киска пульсирует в предвкушении, а Уилл делает резкий вдох.

– Повернись и положи руки на гребаный алтарь, – приказывает он, его глаза в слабом свете кажутся почти черными. Черными и хищными. У меня в животе снова разгорается желание, но я не подчиняюсь.

C напряженным от ярости членом, Уилл разворачивает меня и прижимает щекой к холодному мрамору алтаря. В нескольких метрах от нас, на другом конце жесткой столешницы, горят две наши свечи, по их толстым основаниям стекают струйки воска. Я завороженно смотрю на них, а в меня снова проникает член Уилла. Так получается еще глубже, он трахает меня сзади так сильно, что я начинаю стонать и почти теряю сознание.

Проникновение такое болезненное и мучительное, будто при каждом толчке он долбится мне в самую шейку матки. Я зажмуриваю глаза, боль и удовольствие – теперь это одно и то же чувство, нет четкой границы, где заканчивается одно и начинается другое. Уилл прижимается ко мне своим мощным телом, его скользкая от пота грудь липнет к моей спине, и он облизывает мочку моего уха.

– Папочка может запереть тебя в этой башне из слоновой кости, но в конце концов тебе придется уйти, – шепчет мне в ухо Уилл. – И когда ты это сделаешь, я, черт возьми, тебя заберу. Заберу тебя и запру, чтобы никто, кроме меня, не мог тобой обладать.

Он выходит из меня, прижимая головку члена к моей заднице. Я напрягаюсь. Я никогда раньше этого не делала.

– Это не принадлежит Огастасу Капулетти, поняла? Ни ему, ни Джошуа Грейсону, ни кому-либо из этих ублюдков. Это мое, – говорит Уилл, настойчиво надавливая на плотное колечко мышц. Он обхватывает обеими руками мои соски и сильно их сжимает. – Они мои.

И, наконец, снова проскальзывает в мою киску.

– Это мое, – повторяет он и, протянув руку, щиплет меня за клитор.

Этого достаточно, чтобы я снова кончила. Я сжимаюсь вокруг него, из моих легких вырывается протяжный стон, Уилл тоже кончает, трахая меня так сильно, что, по всей видимости, я не смогу сегодня ходить на своих высоких каблуках.

Мы лежим так несколько мгновений, переводя дух, горячее дыхание Уилла обжигает мою обнаженную кожу. Наконец, он отстраняется от меня, и я сжимаю бедра, чтобы остановить стекающую по ноге тягучую жидкость. Последнее, о чем мне стоит беспокоиться, так это о том, что я оставлю лужицу спермы на полу родового склепа. Я и так попаду в ад за то, что мы только что здесь сделали.

– Держи, – хрипло говорит Уилл, бросив мое платье на алтарь рядом со мной.

Я с некоторым трудом выпрямляюсь, чувствуя, как мое тело, которым попользовались и жестко оттрахали, становится бескостным и вялым.

– Спасибо, – тихо говорю я, натягивая через голову платье.

Уилл застегивает молнию у меня на спине, его движения медленные, почти неохотные. Я поправляю волосы, нахожу туфли и придерживаю их согнутыми пальцами, и вот, наконец, у меня заканчиваются причины не встречаться с ним взглядом.

Я поворачиваюсь и смотрю на мужчину, чье сердце я только что разбила, и к моим щекам вместе с кровью приливают стыд и вина. Уилл, как и всегда, терпеливо ждет, изучая меня настороженным, полуприкрытым взглядом. Выглядит он прекрасно, на его рубашке ни единой складочки, ни один волос не выбился из прически, я же не сомневаюсь, что выгляжу так, будто меня только что изнасиловали толпой в гетто и оставили умирать.

– Расскажи, что сегодня произошло, – требует он, застегивая молнию на брюках. – Все.

Я сглатываю. Мне нужно немного воды. И ящик вина. Еще не помешали бы инсценировка смерти и смена личности.

Черт возьми.

– Сегодня утром в кабинете моего отца был Джошуа, – устало говорю я. – Он оставил кольцо.

– Кольцо, – повторяет Уилл.

– Обручальное кольцо, – уточняю я. – На сегодняшний вечер.

Кажется, что Уилл дрожит всем телом. Он так чертовски зол, что удивительно, как он еще не начал дубасить кулаками стены.

– Эйвери, – говорит он пугающим тоном.

Он никогда раньше не причинял мне боли, но и никогда раньше не выглядел так, как сейчас. Я вижу, как Уилл сжимает кулаки, вижу его звериную ярость, и если от коробки от Cartier у меня на лице мог остаться синяк, то представляю, что может натворить гнев этого мужчины.

– Это еще не конец, – вскипает он. – Мы еще не закончили.

Я не отвечаю, но, думаю, выражение моего лица само по себе является достаточным ответом.

Уилл долго смотрит на меня, качая головой. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но, видимо, меняет вое решение, потому что в следующую минуту я остаюсь одна.

Он уходит. Я моргаю сквозь слезы, сползаю на пол, поджимаю ноги и смотрю на мемориальные доски на местах последнего упокоения моей сестры, матери и мертворожденного брата, долгожданного сына, чье появление на свет оборвало их жизни.

Все трое умерли, потому что родились Капулетти.

Это не просто фамилия, не просто кровные узы – это проклятие.

Я смотрю на место захоронения моей сестры, на красующуюся на стене табличку на уровне моих глаз, если бы я не сидела, а стояла. Аделина знала бы, что делать. Она всегда знала, что делать. Вот почему ее самоубийство было еще более трагичным. Смерть стала для нее единственным логичным выбором.

Я не хочу умирать. Я слишком слаба, чтобы нажать на курок и покончить со всем этим, слишком труслива, чтобы опустить голову под воду и позволить холодной смерти ворваться мне в легкие.

Я понимаю, как в Уилле борются любовь и ненависть, правда. Именно это чувство сжимает мне горло всякий раз, когда я думаю о своей сестре и о том, на что она обрекла меня в свое отсутствие. Это именно то чувство, которое переполняет меня, когда отец целует меня в щеку, и я растворяюсь в его заботливо распределяемой порции любви, как недополучивший эмоций ребенок, хотя мне хочется убить его голыми руками за то, что он использовал меня как бесполезную пешку во имя нашей семьи.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

РОМ

Вам когда-нибудь отсасывали после того, как вы три дня тупо марафонили?

В первый день это было просто молоко с печеньем, теплое, нежное и вкусное. Но спустя какое-то время... Спустя какое-то время это уже в тягость.

– Розалин, – бормочу я.

Мои руки где-то у нее на голове, но там так много распущенных светлых волос, что я не могу найти ее лица.

Это третий день нарко-секс-марафона, который должен был закончиться еще до своего начала, когда в пятницу вечером мне позвонила Розалин. Я до сих пор не знаю, почему ей ответил, но, вероятнее всего, стоит винить в этом мой вышеупомянутый член.

Эта девчонка ненасытна. Она скачет у меня на коленях, такая бледная, а я сжимаю в ладонях ее маленькие упругие сиськи. Теперь, когда у нее заболела челюсть, мы перешли к траханью. Киска Розалин достаточно тугая. Мой член достаточно твердый. Все это вроде как приятно. И все же... мне это как наждаком по коже. Я слишком обдолбан, чтобы кончить. Я как двигатель, работающий на восьмидесяти процентах оборотов, но у меня заклинило ручной тормоз, и я никуда не двигаюсь. И, черт возьми, ее волосы. Они повсюду. На моем диване и на одежде, и чуть раньше, когда я сделал большой глоток протянутого ею пива, один из ее длинных волос застрял на полпути к моему гребаному горлу, и меня чуть не стошнило. У нее на голове столько накладных волос, что, если бы Розалин совершила преступление, в тюрьму отправилась бы куча ни в чем не повинных русских женщин.

– Розалин, – огрызаюсь я, сталкивая ее со своих коленей.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, заваливаясь на груду подушек в дальнем конце моего длинного антикварного кожаного дивана.

Я беру себя в руки и, морщась, засовываю свой основательно заебанный член обратно в джинсы, затем застегиваю пуговицы. А также ремень, затянув его туже, чем обычно. Что там говорят о девушках, которые, вмазавшись, внезапно превращаются в помешанных на сексе демонов?

Хотя, честно говоря, Розалин – и без наркоты помешанная на сексе демоница. Глупо винить в ее ненасытном либидо кокаин.

Розалин откидывается на спинку моего кожаного дивана, единственной элегантной вещи в этой разваливающейся комнате. Глаза Розалин красные и пустые. Она пиздецки обдолбалась, и ей еще предстоит отходняк.

«О, милая, подожди. Чем выше улетаешь, тем больнее будет падать».

– Я устал, – говорю я, и это мое единственное объяснение.

Я поднимаю руки и роняю их на низкую спинку дивана по обе стороны от моей головы. Я – жертва на воображаемом кресте, распятие, на которое обрек себя сам. Поэтому я начинаю слезать с этого дерьма... и падение это чудовищное.

Розалин надувает губы. Она все еще под кайфом, глаза у нее как у крадущейся в ночи кошки. Девчонка снова садится мне на колени, кладет руки на спинку дивана и приподнимается так, что касается сосками моих губ. Она трется об меня всем телом, как изголодавшийся по сексу дьявол, как будто мы не трахались несколько дней подряд, а когда я на это не ведусь, резко меня отталкивает.

– Ты выслеживаешь меня в баре, приводишь в свой дерьмовый дом, я позволяю тебе трахнуть меня в задницу, и это твоя благодарность?

Я смеюсь.

– Этот дом не дерьмовый, – отвечаю я. Я бы обиделся, но он самый что ни на есть дерьмовый. – И я, кажется, помню, как ты умоляла меня... ну, ты понимаешь.

Розалин прищуривается.

– Думаешь, это пиздец как круто – жить в доме, который рушится у тебя на глазах, просто назло людям, которые забыли о твоем существовании?

Она тычет большим пальцем себе за спину, в сторону большого эркерного окна и соседнего поместья, которое, по сути, представляет собой современный замок.

– Ауч, – говорю я, прижимая руку к груди, как будто Розалин меня ранила.

В ответ она закатывает глаза.

– Поверь мне, – говорю я, глядя на розарий, раскинувшийся по соседству с резиденцией Капулетти. На розарий, в котором летом постоянно находят змей, когда эти чертовы твари ползают по моим нестриженым лужайкам и пугают лошадей в конюшнях на заднем дворе. – Они не забыли.

– Ну, я, по всей видимости, о тебе забыла, – огрызается она. – Мне нужен гребаный Убер.

Розалин встает, теребя в пальцах свои спутанные светлые волосы.

– Ты гребаный идиот, это что у меня в волосах, сперма? Эти нарощенные пряди обошлись мне в три тысячи долларов!

У нее начался отходняк. Розалин становится невыносимой, когда уделанная. Кроме того, если она действительно так дорого платит за свою прическу, значит, с нее содрали что-то запредельное.

– Упс, – с невозмутимым видом заявляю я, разводя руками. – В свою защиту могу сказать, что от твоих волос невозможно скрыться, Рози. Они буквально повсюду.

В доказательство своих слов я поднимаю прядь со своих брюк.

– Не называй меня Рози, чертов извращенец. Рози – это детское имя.

– Ну, ты ведешь себя как ребенок, – отвечаю я. – Это считается?

Она фыркает.

Я поднимаю брови, издавая смешок. Ото всей этой наркоты у меня пересохло в горле, и в конце концов, я начинаю говорить, как старик, кашляя и хрипя.

– Черт возьми, мне нужно воды.

– В настоящих домах есть водопровод, – говорит Розалин, доставая из сумочки маленький пластиковый контейнер и ставя его на зеркальный журнальный столик. Краем глаза я наблюдаю, как она вынимает из него крошечный пакетик с коричневым порошком, ложку и аккуратно завернутый шприц.

– Какого хрена ты делаешь? – спрашиваю ее я, выхватывая из ее рук пакетик.

Розалин округляет глаза, думая, что я ворую ее дерьмо.

– Можешь забрать это обратно, когда будешь уходить, – обещаю я. – Любишь пиццу с сырной корочкой?

– Не издевайся надо мной и не предлагай мне пиццу, – кипит она. – Дай мне это.

Розалин тянет ко мне свою худую руку, пытаясь вырвать у меня пакетик с коричневым порошком, но я сильнее.

– Никакого героина в моем доме. Никогда, – говорю я, засовывая пакетик в карман джинсов. – Можешь забрать его, когда будешь уходить. Если только ты не уходишь прямо сейчас?

«Пожалуйста, уходи сейчас, чокнутая сучка».

Она мнется.

– Я хочу остаться с тобой. Но я не ем пиццу. От углеводов меня разносит.

Я с сомнением смотрю на ее миниатюрную фигурку.

– Мы не ели три дня, – говорю я ей.

Розалин хитро улыбается.

– Можешь снова полакомиться мной, – говорит она, указывая на свои красные кружевные трусики.

– Розалин, – медленно произношу я, четко выговаривая каждый слог. – Больше никакого секса. Больше никаких наркотиков! Я. Заказываю. Пиццу. Чего ты хочешь?

– Еще одну дорожку, – говорит она, мило улыбаясь. Розалин симпатичная девушка, но лучше бы она не улыбалась. У нее острые, как у кошки, зубы, и когда она улыбается, становится похожа на чертовски кровожадного вампира, нацелившегося на мою яремную вену. – И закажи мне зеленый салат.

Я качаю головой, достаю мобильник и набираю номер. Я заказываю пиццу с сырной корочкой и гребаным зеленым салатом на гарнир. Под громкое урчание моего желудка я заканчиваю разговор и тут вижу, как по лицу Розалин течет красная жидкость.

– Что за хрень!? – кричу я.

У нее отсутствующее выражение лица, из ноздрей течет кровь, и, леди и джентльмены, вот что происходит, когда вы принимаете дорогу после трех дней занюхивания и траха. Ваши ноздри решают сдаться и кровоточат, как гребаные пожарные гидранты, наполненные красной краской.

– Мой диван, – говорю я.

Она ничего не замечает.

– Розалин. Убирайся с моего гребаного дивана!

Я в смятении смотрю на нее, наблюдая, как она пачкает единственную приличную вещь в этом доме, в этой просторной заброшенной развалине, которую ублюдки по соседству пытаются объявить непригодной для жилья. Только не мой диван. Что угодно, только не мой диван.

– Мне нужно в туалет, – говорит Розалин. Все еще не двигаясь.

Я в отчаянии подхожу к ней сзади и обхватываю руками за плечи, практически волоча ее в ванную. В коридоре мы оставляем за собой красный след, отчего я вздрагиваю. Как будто здесь только что кого-то убили.

Я несу ее в уборную на первом этаже и помогаю забраться в ванну, затем открываю краны на полную мощность. От обрушившегося на нее потока ледяной воды Розалин вскрикивает и пытается выбраться из ванны. Я крепко держу ее за плечо, чтобы она не металась, как мокрая кошка, нахожу затычку и засовываю ее в отверстие на дне ванны.

– Вода потекла, – говорю я, качая головой в притворном удивлении. – Ну, кто бы мог подумать?

– Но не горячая, – хнычет она, ворочая своими слегка посиневшими по краям губами.

– Ммм, просто варварство какое-то, – размышляю я вслух. – Бедняжка. Не смей умирать, слышишь меня?

Розалин улыбается, пытаясь обхватить окровавленной рукой мой подбородок.

– О, ты такой милый.

Я убираю свое лицо подальше от нее.

– Твоя кровь буквально по всему моему дому. Если ты умрешь, здесь будет типа «Место преступления: Верона Хайтс». И угадай, кого арестуют?

Вода уже покрывает ее ноги, и Розалин, кажется, привыкает к температуре. Я даже пустил немного горячей воды, чтобы притупить холод. Не такой уж я и бессердечный.

– Оставайся тут, пока не остановится кровотечение, – инструктирую ее я, направляясь к двери.

Увидев оставшееся после нее место преступления, я издаю стон и опускаюсь на не залитый кровью край дивана, осматривая окружающий меня погром. В углу пустые бутылки из-под вина и виски. На моем зеркальном журнальном столике все еще виднеются жирные магистрали амфетамина, ожидающие, когда их занюхают. Ярко-красные капли крови среди белого порошка, кровь и наркота, подозрительно похожие на муку для пиццы и соус для пасты. Гадость. Этот бардак того не стоил.

Я сижу так несколько минут, закуривая сигарету. Сквозь большие эркерные окна я вижу, как на длинную подъездную дорожку к соседнему дому въезжает лимузин. Интересно, это она? Возможно. Сегодня у нее День рождения, и там будет вечеринка или еще какая-нибудь шикарная хрень. Мысль о кучке богатых придурков, стоящих на балконах и в розарии соседнего дворца и глазеющих на мой пострадавший от пожара кусок дерьма, вызывает у меня приступ гнева. Я должен сорвать вечеринку. Должен утопить Розалин в их гребаном бассейне у всех на глазах. Я бы утопил ее в своем, но бассейн на моем заднем дворе теперь превратился в болото, пригодное разве что для размножения комаров и выведения их детенышей. Я мечтаю о том, как позже вечером проберусь на вечеринку по соседству, но внезапно рядом со мной, словно бесшумный ниндзя, появляется Розалин. Ее лицо все еще в кровавых подтеках. Я кладу руку на лежащий рядом на столике «Глок» и уже сжимаю пальцами рукоятку пистолета, но тут понимаю, что это она, а не какой-то незваный гость.

– Господи Иисусе, блядь, – говорю я, и мое сердцебиение учащается, как будто я только что получил дозу адреналина – или, скорее, занюхал дорожку.

– Мне нужно убираться отсюда, – бормочет Розалин и, схватив свою сумочку, направляется прямиком в ванную. Я хмурюсь, озадаченный внезапной переменой в ее настроении. Мои подозрения усиливаются, когда она снова закрывает дверь ванной, и я слышу приглушенный шорох.

Чертова сучка. Я точно знаю, что она делает.

Я достаю из кармана джинсов телефон и отправляю сообщение.

«Сучка у меня в ванной пытается украсть мою заначку».

Под моим сообщением сразу же появляются три маленькие точки.

«Я на твоей подъездной дорожке. Хочешь, позову остальных?»

«Тогда можно мне съесть эту пиццу?»

Все еще прислушиваясь к Розалин в ванной, я отвечаю:

«Нет. Пусть это останется между нами. Принеси пиццу. Я умираю с голоду».

Розалин выходит из ванной, переступая босыми ногами следы от своей же крови из носа. Она похожа на ходячий труп.

– Рози, – ласково говорю я, откидываясь на спинку дивана. – Я думал, ты хочешь остаться?

Она улыбается.

– Мне нужно заехать домой, привести себя в порядок. Давай, я позвоню тебе позже?

Мне даже не нужно заглядывать в ванную, чтобы понять, что она нашла мою заначку и украла ее. Знаете, почему? Потому что Розалин никогда, ни за что не забыла бы свой героин в кармане моих джинсов, не говоря уже о горстке белого порошка на моем кофейном столике. Она из тех девушек, которые собирают его и кладут за щеку, чтобы донести до входной двери.

Кстати.

Раздается стук в дверь.

– Доставка пиццы! – раздается за ней.

– Можешь на обратном пути впустить доставщика пиццы?

Розалин улыбается, ее зрачки становятся размером с обеденные тарелки.

– Конечно, малыш, – воркует она, зажав подмышкой свою подозрительно распухшую сумочку и направляясь прямиком к входной двери.

Девчонка открывает дверь, протягивает свободную руку, чтобы взять пиццу, но вдруг замирает.

– Мерк? – спрашивает она с застывшей в воздухе рукой.

Я вскакиваю на ноги и направляюсь свозь большое открытое пространство к распахнутой двери.

– Пицца! – весело говорит мой лучший друг, бросив две коробки пиццы с сырной корочкой на пол рядом с Розалин. – Будешь платить наличными или тем дерьмом, которое только что украла?

Розалин безуспешно пытается обойти Мерка. Мерк скрещивает руки на широкой груди и улыбается, обнажая два ряда идеально белых зубов, которые кажутся еще ярче на фоне его латиноамериканской внешности. Розалин внезапно поворачивается, вероятно, направляясь к запасному выходу, но вместо этого попадает прямиком в мои распростертые объятия. Я стискиваю девчонку медвежьей хваткой, прижав ее руки к бокам, а Мерк выхватывает у нее сумочку. Он достает металлическую коробку из-под сигарет, на лицевой стороне которой изображен череп, и, открыв ее, демонстрирует ряды ярко-красных таблеток в форме сердечек.

Моих таблеток.

Розалин начинает паниковать.

– Я могу объяснить, – говорит она, пытаясь от меня отстраниться.

В ответ я крепче прижимаю ее к себе, отрываю от пола и направляюсь обратно в ванную.

Несколько минут спустя я жую пиццу пепперони с сырной корочкой, а Розалин сидит посреди моей гостиной, привязанная к кухонному стулу, и в ярости пытается кричать на меня сквозь налепленный ей на рот кусок скотча.

Это не первый раз, когда я привязываю полуголую девушку к стулу и угрожаю ее жизни, и очень сомневаюсь, что последний. Ох, уж эти тёлки. Иногда единственный способ выбить из них правду – это показать им острый конец ножа и заставить их немного поплакать. Мерк доедает свой кусок раньше меня, вытирает руки о джинсы, достает из кармана складной нож и открывает его, издав четкий металлический щелчок.

– Эй, Рози, ты готова поговорить? – спрашивает Мерк.

Я держу в руках кусок пиццы.

– Если ты скажешь, для кого воруешь, я даже поделюсь с тобой своей пиццей.

Будь это серией «Сверхъестественного», ее глаза были бы сейчас сплошь черными, как у маленького демона. К счастью, это реальность, и Розалин не демон, а просто подозрительная цыпочка, и мне следовало догадаться, что она принесет мне кучу совершенно ненужных неприятностей.

Мерк бесцеремонно срывает со рта Розалин скотч и вместе с ним, кажется, сдирает с ее лица половину кожи. Девчонка таращит глаза от боли и делает глубокий вдох.

– Ублюдок, – выплевывает она, пытаясь высвободиться. – Я позабочусь о том, чтобы вы оба получили по заслугам.

Я удивленно поднимаю брови.

– Розалин, ты пыталась украсть весь мой запас таблеток. Очень особенных таблеток. По крайней мере, ты можешь сказать мне, для кого ты их крадешь.

Она рыскает глазами между мной и Мерком, вероятно, пытаясь понять, кого из нас у нее получится быстрее умаслить. Розалин сосредотачивается на Мерке, облизывает губы, раздвигает бедра, ее очень короткая юбка задирается, открывая промежность без трусиков, после чего девчонка скрещивает ноги. Мерк сидит на диване рядом со мной и, наклонившись вперед хмуро указывает на Розалин выкидным ножом.

– Ты сейчас пыталась опробовать на мне сцену из «Основного инстинкта», Розалин? —спрашивает Мерк. – Серьезно? Забей. Говори, кто послал тебя украсть таблетки Рома.

Розалин начинает осыпать нас обоих бранью, неразборчивой чепухой, приправленной ругательствами и пронзительными криками. Мерк закатывает глаза и снова заклеивает ей рот скотчем.

Мы оба стоим над ней.

– И что нам теперь делать? – спрашивает Мерк.

Я пожимаю плечами.

– Пытать ее, пока она не скажет, на кого работает.