Текст книги "Порочный принц (ЛП)"
Автор книги: Лили Сен-Жермен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
– Что ты натворил? – шепчу я. – И что собираешься делать?
Он мне не отвечает. Вместо этого Ром бросает мне что-то. Я не пытаюсь это поймать – у меня для этого слишком мало сил и крови, – но предмет все равно оказывается у моих ног. Вода.
– Ты потеряла много крови, – говорит он. – Тебе нужно попить.
Я жадно срываю с бутылки крышку и, не тратя времени на изучение напитка, начинаю судорожно его глотать. Он прохладный, освежающий, приятный и... дурманящий.
А может, и нет. Может, это просто из-за моей жуткой слабости, от того, что сердце из последних сил пытается перекачать по телу скудный запас крови, чтобы сохранить во мне жизнь.
Как бы там ни было, пять минут спустя я уже лежу на матрасе, тяжело дыша и стараясь не отрубиться. Комната кружится вокруг меня, как на цирковых аттракционах, когда гравитацией тебя прижимает к краю вращающегося диска, и ты кажешься себе такой тяжелой, что едва можешь моргать. Вот что я чувствую сейчас, глядя на мальчика, выросшего в мужчину, мужчину, который больше всего на свете хочет разрушить мою семью.
– Чего ты хочешь? – шепчу я почти в кромешной темноте.
По выражению его лица ничего невозможно понять.
– Ром! – не унимаюсь я. – Чего ты хочешь?
– Ты понятия не имеешь, что происходит, так ведь? – спрашивает он, и я не могу определить, то ли ему весело, то ли больно, то ли и то и другое.
Мои губы опухли и онемели, веки невыносимо отяжелели.
«Зачем ты привез меня сюда?» – хочется спросить мне, но не успеваю я пошевелить губами, как всё погружается во тьму.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
РОМ
Я никогда не утверждал, что считаю себя хорошим. Вообще-то, если бы мне пришлось рассказывать, что я за человек, я бы назвал себя наихудшим из людей. Я совершил много такого, о чем предпочел бы забыть. Такого, о чём я стараюсь не думать до того момента, пока ночью не закрываю глаза и все это не накатывает на меня лавиной крови и криков. Я не просто так живу один в разрушенном доме, который однажды пытался спалить дотла. Не просто так люди не хотят со мной сближаться. И я не просто так предпочел тусить три дня подряд и трахаться с девушкой, которая мне даже не нравится, вместо того, чтобы спать.
Я плохой. Источник неприятностей. Дурная кровь. Как бы вы это ни называли, как бы ни преподносили: я – болезнь, которую никому не хочется подхватить.
Но когда на погрузочной площадке отеля Palatial я вижу Эйвери Капулетти, девушку в вычурном платье, умоляющую сохранить ей жизнь, в то время как какой-то мудак натягивает ей на голову черный мешок и вонзает в предплечье шприц, во мне пробуждается к жизни что-то давно забытое.
Я пришел сюда, чтобы встретиться лицом к лицу с ее двоюродным братом, возможно, даже его убить. Но все мысли о Тае Капулетти улетучились, как только я увидел Эйвери, такую крошечную в море вооруженных до зубов охранников, и когда они все до единого попадали на землю, оставив ее одну в этой ловушке.
Думаю, что когда-то любил ее, хотя сейчас ненавижу. Даже несмотря на то, что она своей ложью разрушила всю мою гребаную жизнь. Да, даже несмотря на все это, когда я вижу, что с ней грубо обращаются, во мне нарастает желание ее защитить.
Я хочу ей помочь. Хочу её спасти.
И ненавижу себя за это.
– Эй! – кричу я, бросаясь к Эйвери, когда она падает на землю.
Я забываю о том, зачем сюда явился – найти этого гаденыша, Тая Капулетти, и превратить его в кровавую груду сломанных костей за то, что он пытался прибрать к своим грязным ручонкам мою уникальную формулу.
Так что возможно, такова моя карма, раз один из налетчиков подскакивает ко мне и бьет прикладом пистолета в лицо. Оглушенный ударом, я отступаю и тянусь к заткнутому за пояс стволу. Обычно я очень осторожен и прячусь в тени с пистолетом наготове, но внезапно развернувшаяся передо мной сцена, где девушку перекидывают друг другу, как тряпичную куклу, привела меня в полное замешательство. Мое лицо превращается в кровавое месиво, хруст хрящей в носу говорит о том, что мне определенно что-то сломали, и под конец меня сбивает с ног обжигающий, парализующий удар электрошокера прямо в середину груди. Чей-то кулак снова и снова бьет меня по лицу, ботинки со стальными набойками с такой силой врезаются мне в бок, что я чувствую, как хрустят ребра, и в конце концов я поднимаюсь на четвереньки, отползаю от ботинок и сквозь боль двигаюсь к девушке в платье, которая все еще неподвижно лежит на грязном полу с накинутым на голову черным мешком. Я тяну к ней руку, чтобы снять с ее лица мешок, но не успеваю за него ухватиться, поскольку чья-то рука цепляется за мою футболку и оттаскивает меня в сторону. Я переключаю свое внимание на гребаных ниндзя-близнецов, которые, похоже, намерены забить меня до смерти, чтобы я больше не мешал их операции по похищению, и мне кажется странным, что они не пристрелили и меня. В том смысле, что я просто стоял и смотрел, как они за считанные секунды прикончили шестерых крепких, мускулистых, вооруженных до зубов парней, похожих на вневедомственную охрану.
Один из головорезов снова бьет меня электрошокером. Я чувствую жгучую боль, но хуже всего то, что она мешает мне двигаться. Из-за нее я на время фактически застываю на одном месте, и этого достаточно, чтобы он успел схватить меня за голову и, приподняв, ударить затылком об асфальт, от чего все вокруг стало грязно-черным.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
РОМ
Прокатившись по твердой поверхности, я падаю с края чего-то. Вот в такой последовательности.
Обрушиваюсь. Уж не в ад ли?
Я приземляюсь с грохотом, и именно этот грохот выводит меня из наркотического ступора.
Твою ж мать.
Я чувствую во рту привкус крови. Я лежу на чем-то мягком – на матрасе? На матрасе, который смягчил мое падение. Но откуда я свалился? И где я, черт возьми, нахожусь?
Я ничего не вижу. Точно. У меня на голове мешок. Я стягиваю его, высвободившись, встряхиваю головой и пытаюсь рассмотреть то, что меня окружает.
О, черт.
Это хреново.
Вот прям очень.
Я в комнате без наружного освещения. На одной стене висит зеркало. Поняв, что это такое, я сглатываю.
Это не зеркало, а полицейское стекло. (Зеркало Гизелла. В народе называют полицейским стеклом – стекло, выглядящее как зеркало с одной стороны и как затемнённое стекло – с противоположной. Прим.пер.)
За эти годы я провел немало времени в комнатах для допросов, и это нихрена не зеркало. В нем видно только тусклое отражение комнаты, в которой я оказался, но не сомневаюсь, что тот, кто находится по ту сторону этого стекла, прекрасно видит всё происходящее.
Я оглядываюсь в поисках выхода. В этой тесной комнате две двери. Одна, похоже, стальная и вделана в стену.
Вторая дверь слегка приоткрыта и ведет в маленькую ванную комнату. Также без окон. Это место предназначено для одной цели: не дать мне отсюда выбраться.
Точнее нам, думаю я, когда встаю и понимаю, что заперт тут не один.
– Так, так, – бормочу я, так сильно стискивая зубы, что они могут хрустнуть у меня во рту. – Что это у нас тут?
К стулу привязана красивая, полностью обнаженная женщина с раздвинутыми ногами и в лакированных туфлях на шпильках в стиле «трахни меня сейчас же». Обычно я бы назвал это открытым приглашением, но что-то в том, как она балансирует на грани смерти, останавливает меня от того, чтобы испробовать на ней свои лучшие подкаты. Мне нравится быть главным в постели, но я предпочитаю, чтобы мои девочки сопротивлялись. Эта же выглядит так, будто если я слишком увлекусь, то рискую стать некрофилом.
Я открываю рот, обращаясь не понятно к кому.
– Если ты пытаешься меня подставить, Эштон Катчер, то это уже перебор. (Тут герой имеет в виду шоу «Подстава» – американское телевизионное шоу Эштона Катчера, представляющее собой розыгрыш звёзд с помощью скрытой камеры – Прим.пер.)
Я смотрю на сидящую передо мной девушку. Она вся в крови, на внутренней стороне у бедра у нее зияет жуткая рана, из которой сочится кровь. Кровь, которая стекает на край стула и капает на пол в такт моему бешеному пульсу, кап, кап, кап.
Я инстинктивно тянусь за пистолетом, который всегда прячу сзади за пояс джинсов. Он пропал. Из левого кармана пропала заначка с наркотиками. Ублюдки. Складной нож из правого кармана они тоже сперли, оставив меня ни с чем, кроме надетой на мне одежды, спрятанных глубоко в карман красных таблеток в форме сердца, которые пыталась украсть Розалин, и девушки, чью личность я тут же определяю, немного привыкнув к темноте и рассмотрев ее лицо. На меня сразу же обрушиваются воспоминания о том, что произошло в отеле Palatial, даже не смотря на мои попытки убедить себя в том, что это не так.
Блядь. Это не может быть она.
Это она.
Эвери.
Эйвери Капулетти.
Во мне вскипает неистовое, нестерпимое желание броситься к ней и вызволить ее из этих пут. Но мое стремление помочь ей быстро подавляют воспоминания обо всем, что произошло с момента нашей последней встречи. За годы, прошедшие с тех пор, как наши семьи превратились из верных союзников в непримиримых врагов, наши встречи, какими бы мимолетными они ни были, всегда происходили под покровом тайны. Во время учебы мы проходили друг мимо друга по коридорам, чтобы встречаться в раздевалках и туалетах. Вместе курили сигареты за конюшнями с ее любимыми лошадьми. Украдкой бросали взгляды второкурсница (она) и старшекурсник (я) в коридорах самого престижного подготовительного колледжа Вероны. Тогда мы должны были ненавидеть друг друга, но я так и не смог заставить себя направить на нее ненависть, которую питал к остальным членам ее семьи. Я знал, что она была пешкой в руках своего отца. Я все равно сгорал от любви к ней.
И после смерти ее сестры я видел Эйвери только один раз – в тот день, когда она выступила в суде и дала ложные показания под присягой. В тот день, когда своей ложью она отправила меня в тюрьму. В тот день она разрушила ту лихорадочную подростковую любовь, которую, как мне казалось, я к ней испытывал, и заменила ее холодной, жестокой ненавистью.
Это было почти десять лет назад, и с тех пор я видел Эйвери лишь мельком из окна моего разрушенного особняка, когда она парковала свою машину или ныряла в бассейн – по крайней мере, до тех пор, пока Капулетти не окружили себя живой изгородью и не закрыли мне вид. После этого я мог увидеть ее лишь на сайтах светской хроники и в газетах. Впрочем, это не имело значения. Я до сих пор помнил вкус ее кожи на ключицах, ощущение ее волос в моем кулаке. Гребаная живая изгородь не могла всё это у меня отнять.
И вот теперь кто-то (я даже не могу понять, кто) подал ее мне, как ужин на День благодарения, со всеми возможными гарнирами, такими вкусными, что вы бы объелись до тошноты, лишь бы только ими насытиться. Я никогда не был особо помешан на еде, но такую девушку, как Эйвери Капулетти, сожрал бы до последнего кусочка, и все равно не наелся бы.
Даже с кровью.
Наверное, особенно с кровью.
Я подавляю в себе вожделение от вида лежащей вот так Эйвери. Потому что, вообще-то, она выглядит так, будто вот-вот умрет от потери крови. Я одурманен наркотиками, в голове стучит от того, что меня пинали, пока я был в отключке, но я все еще достаточно хорошо соображаю, чтобы понимать, что, если Эйвери умрет, меня выставят в роли злодея.
Подстава. Кто-то меня подставляет?
Кто?
Я начинаю мысленно перечислять своих заклятых врагов, пока не понимаю, что их слишком много, а я еще не посвящен в суть этой игры. Я не могу сделать ход, пока мне не раскроют все карты, поэтому поступаю так, как приказывает совесть: помогаю этой чертовой девчонке.
На данный момент я ничего не знаю. И ничего не могу предположить. То, что мы враги, не означает, что она имеет к этому какое-то отношение. У нас есть и общие враги. Некоторые влиятельные семьи в этом городе недолюбливают обе наши семьи. Кроме того, есть русские. Камеры и серийные убийства – это для них, скорее всего, слишком изощренно, но, черт возьми, откуда мне знать? Есть конкурирующие наркокартели, которым не нравится, как отец Эйвери отмывает через свои банки кровавые деньги одних подельников и отказывается брать деньги от других. И это не считая сделок, относящихся к легальному бизнесу ее отца, они тоже могли пойти наперекосяк и спровоцировать заговор мести против семьи.
«Пусть тот, кто без греха, первый бросит в меня камень», – сказал бы мне отец. Я всю жизнь был грешником.
Поэтому я делаю для нее все возможное; на данный момент мне важно, чтобы Эйвери Капулетти не умерла.
Я отвязываю ее от стула и вздрагиваю, когда она обмякает в моих объятиях, обнаженная, окровавленная и погруженная в какой-то неведомый мне бессознательный мир. Укладывая Эйвери на тонкий матрас, я осознаю, что не прикасался к этой девушке почти десять лет. Она все еще пользуется тем же гребаным шампунем. Я сам того не осознавая, слегка наклоняюсь к ней, вдыхая исходящий от ее темных волос свежий запах апельсинов, а затем делаю все возможное, чтобы она не истекла кровью у меня на глазах.
Я перевязываю ее рану бинтами, найденными в аптечке в ванной. Аптечка небольшая, но в ней есть все необходимое – марля, спирт для протирания, суперклей. Ножницы. При взгляде на них у меня загораются глаза. Я как можно небрежнее засовываю их под матрас, пытаясь определить, какую из семи чертовых камер смогу заслонить своим телом. Кто бы за нами ни наблюдал, он, скорее всего, меня видел. Да и пофиг. Как будто от меня ждали, что я сдамся без боя.
Мне нужно заклеить суперклеем рану на бедре Эйвери, чтобы остановить кровотечение. Понятия не имею, не усугубил ли я ситуацию, не продолжит ли она каким-то образом кровоточить внутри, не отравит ли Эйвери суперклей. Она вся дрожит, все ее тело покрыто гусиной кожей. Ее соски кажутся такими твердыми, что могли бы пробить двухстороннее стекло, отделяющее нас от свободы, хотя я очень, очень стараюсь на них не смотреть. Я снимаю футболку и надеваю ее на Эйвери, морщась каждый раз, когда случайно касаюсь свежих синяков, продолжающих проступать на ее бледной коже, словно жуткая акварельная картина.
Все это время девушка кажется безжизненной, ее пульс медленный и слабый. Я пытаюсь притвориться, что мне все равно. Что, если она умрет, это не разрушит того подобия жизни, что у меня осталось. Но, наверное, я тоже лгун. Потому что в глубине души я знаю, что если с ней что-то случится, если она умрет, я, скорее всего, лягу на этот грязный пол, проглочу запрятанные у меня в кармане таблетки и подохну рядом с ней.
Я сижу в углу и смотрю, как она дышит. Здесь так темно, что я не могу ничего толком разглядеть. Только ее мерно вздымающуюся и опадающую грудь – доказательство того, что Эйери все еще жива.
Затем, спустя, как мне кажется, целую вечность, Эйвери Капулетти приходит в себя.
И тут же со страхом в глазах отшатывается от меня. От этого меня охватывает такая досада, какой я не испытывал никогда в жизни. Неужели Эйвери и впрямь думает, что я мог бы причинить ей такую боль?
Да, именно так она и думает, по крайней мере, поначалу.
Потому что, в конечном итоге, в комнату возвращается главный псих этого дурдома в маске и с пистолетом в руке.
И вот тогда начинается настоящий кошмар.
Сначала он берет на мушку меня и припирает к стенке. Затем хватает Эйвери и швыряет ее на стоящий посреди комнаты стол. На ней по-прежнему моя футболка, но теперь еще и джинсы. Я, полуголый идиот, стою в углу, подняв ладони в притворной капитуляции, и смотрю, как он засовывает револьвер ей в рот, причем так глубоко, что она давится.
«Пистолет? Ты засовываешь ей в рот гребаный пистолет?»
Головорез взводит курок, а я присаживаюсь на корточки и протягиваю руку за припрятанными под матрасом ножницами.
Следующая часть происходит как в замедленной съемке. Я что-то ему кричу (уже не знаю, что именно). «Отойди от нее», или «Сука, не трогай ее», или что-то в этом роде. Что бы там ни было, я двигаюсь к нему с ножницами в руке, каждый мускул моего тела напряжен и готов к атаке. У меня есть разгон. Есть скорость. А в руке оружие.
И тогда мир взрывается.
Не весь мир, понимаете? Только мой. Пистолет больше не во рту у Эйвери. Он направлен на меня, и выстрел с силой отбрасывает меня к стене.
Пуля входит в мою плоть, и я прикусываю язык. Ощущаю во рту вкус крови, а из мерзкой дыры в моем обнаженном плече хлещет кровь. Я падаю, словно тряпичная кукла, задыхаясь от боли, мысли пульсируют в такт с биением сердца.
Меня подстрелили. Меня подстрелили. Меня подстрелили.
Для меня это плохо. Я могу умереть. Но для нее еще хуже. В нежности есть жестокость, и, кем бы ни был этот мужик, он это ей показал. Я хочу пошевелиться. Хочу ее спасти. Но все, что могу сделать, это смотреть.
Меня подстрелили. Меня подстрелили. Меня подстрелили.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
ЭЙВЕРИ
Я просыпаюсь от того, что чьи-то грубые руки поднимают меня на ноги. В первую долю секунды моего пробуждения я забываю, что произошло. Я в полном смятении и ничего не понимаю – где я, что происходит, кто меня схватил. Инстинктивно я замахиваюсь сжатым кулаком, намереваясь ударить того, кто меня держит.
«Почему я ничего не вижу?»
Мой кулак ударяется о что-то, похожее на твердую, обтянутую тканью скулу, и держащий меня человек, кряхтит от боли. Это радует. Но моя радость длится недолго, поскольку появившийся из ниоткуда кулак наносит ответный удар прямо мне в нос. Я задыхаюсь от внезапной острой боли, из моих ноздрей хлещет кровь, и на мгновение мне не слышно ничего, кроме статического гула.
– Эй! – слышу я протестующий мужской голос.
Ром. Это Ром. У меня все еще звенит в ушах, и его голос раздается откуда-то издалека. Как будто я под водой. Как будто я тону. Ничего не вижу. Ничего не вижу. Это похоже на кошмар, который снится мне почти каждую ночь. Кошмар, в котором тону я, а не Аделина, и Ром Монтекки сжимает в кулак мои волосы, удерживая меня под водой, пока я не сделаю вдох и мои легкие не зальет холодной водой.
– Оставь ее в покое! – ревет Ром.
Странно.
Разве это не Ром должен был меня бить? А не защищать? Разве моя боль не доставила бы ему удовольствие?
У меня нет времени об этом подумать, поскольку я чувствую, как меня хватают за горло чьи-то руки и куда-то тащат.
– Не трогай ее. Не трогай ее, мать твою!
Пальцы в перчатках сжимают мне щеки, заставляя открыть рот. Я пытаюсь стиснуть зубы, закрыть рот, но, кем бы ни был этот парень, он слишком силен, а я слишком накачана наркотиками, чтобы быстро среагировать. Межу моими зубам протискивается что-то холодное и металлическое. Я не понимаю, что это, пока не слышу щелчок.
– Пистолет!? – кричит Ром, и в тот же момент я понимаю, что да, у меня во рту пистолет. Револьвер. Щелчок – это взведенный курок.
«У меня во рту заряженный пистолет».
Я скулю в холодный, скрежещущий по моим зубам ствол и пытаюсь сдержать рвотный позыв.
«Почему я ничего не вижу? Я что, ослепла?»
– Ты суешь ей в рот пистолет? – эхом разносится по тесной комнате голос Рома.
Я отчаянно пытаюсь дышать ровно. Я никогда раньше не задумывалась о том, каков на вкус ствол пистолета, но даже если бы и задумалась, то не смогла бы представить себе такого. Металл холодный и, когда мой похититель проталкивает его меж моих губ, он отвратительно клацает мне по зубам. Я чувствую во рту маслянисто-металлический привкус и впервые поражаюсь тому, насколько вкус оружия похож на вкус крови.
– Господи, оставь, блядь, ее в покое, – сквозь стиснутые зубы цедит Ром. И я слышу нотки паники в голосе, который до этого был спокойным.
Какое уж тут спокойствие. Только не здесь. Сейчас мы в диких условиях. Пистолет внезапно исчезает у меня изо рта, и я судорожно вдыхаю воздух, даже не подозревая, что мне так его не хватало.
Мне на горло снова ложится чья-то рука. Я быстро моргаю, почему я ничего не вижу? Я изо всех сил пытаюсь собраться с мыслями, чтобы понять, что происходит.
На ресницах какая-то ткань. У меня снова завязаны глаза, материал эластичный и податливый. Вот почему я ничего не вижу. Я хочу сопротивляться, пинать и царапать эти грубые, сжимающие мое горло руки, но даже дышать очень тяжело. Всю свою энергию я вложила в тот единственный удар и теперь вот-вот снова потеряю сознание.
Мои молитвы услышаны, руки меня отпускают. На долю секунды я зависаю в воздухе, а затем приземляюсь на что-то твердое и плоское, ударившись об него затылком. Та миллисекунда, пока я парю в воздухе, пока падаю, как в замедленной съемке, похожа на блаженство, и с моих губ срывается стон облегчения. Руки моего похитителя больше меня не сжимают. Но мое падение прерывает твердая поверхность того, что кажется столом, выбивая из меня дух. Я лежу в неуклюжей позе, мои ноги согнуты в коленях и свисают с края того, что, по всей видимости, является столом или столешницей. Собрав все оставшиеся силы, я поднимаю руки к лицу и срываю с глаз повязку.
Мое горло тут же снова обхватывает чья-то рука, и я замечаю черты (или, скорее, отсутствие черт) человека, перекрывшего мне кислород. Теперь он одет по-другому: на нем черная толстовка с надвинутым на голову капюшоном, под ней все еще черная балаклава. Капюшон отбрасывает тень на его лицо, и я не могу разглядеть ни черт лица, ни цвета глаз, виднеющихся сквозь отверстия в плотной ткани, ни формы его головы. Ничего. Я перевожу взгляд на его вытянутую руку, на ту, что не сжимает мое горло, и вижу в ней пистолет. Он направлен в угол, откуда доносился голос Рома.
Меня хватают за запястья, отводят их мне за голову, и секундой позже я чувствую, как на них смыкается тяжелый металл. Я пытаюсь пошевелить руками, но они словно прикованы наручниками к столешнице. Здесь так темно, что я едва могу различить что-то, помимо смутных очертаний.
Я поворачиваю голову, пытаясь разглядеть фигуру в углу.
– Трахни ее, – раздается низкий, искаженный голос парня в толстовке. Он смотрит на фигуру в углу.
Он смотрит на Рома.
Голос моего похитителя неестественно низкий, как будто под черной маской у его рта находится что-то, меняющее звучание. Это нечто среднее между хрипотцой Кристиана Бэйла в «Бэтмене» и скрипучим преобразователем голоса убийцы из фильмов «Крик». Возможно, услышь я его по телевизору, он не показался бы мне таким страшным, но это ведь не фильм, так? Это реальная жизнь. Это происходит наяву. Это не выдумка и не кошмар, от которого можно очнуться.
Это суровая, жестокая правда, и дальше будет только хуже.
– Трахни ее, или это сделаю я, – повторяет низкий голос.
Где-то глубоко у меня в животе зарождается вопль и наполняет комнату. Трахни ее. Конечно, я прикована к столу и не могу сбежать. Конечно, у меня все лицо в крови, и я кашляю каждый раз, когда она попадает в носовые проходы и стекает по горлу. Конечно, на мне одежда, которую дал мне Ром, а сам он стоит в углу в одних боксерах. Конечно.
Ром придвигается к столу.
– Я не буду ее трахать, – бросает он. – И ты к ней не прикоснешься.
В следующий момент происходят три вещи, после которых я понимаю, что все обстоит не так, как я себе представляла. Во-первых, Ром бросается на парня в толстовке. Во-вторых, раздается оглушительный выстрел – парень в толстовке стреляет в Рома, который с грохотом отлетает к стене и сползает на пол, оставляя за собой маслянистую красную полосу.
Нетнетнетнетнет.
В ушах у меня гремит от внезапного выстрела, тембр головореза переходит в ровный звон, от которого у меня стучат зубы и всё остальное заглушается статическим жужжанием. С меня срывают джинсы (джинсы Рома), и я снова оказываюсь обнаженной ниже пояса. Псих в маске не утруждает себя тем, чтобы снять с меня футболку, наверное, потому, что мои руки скованы над головой. Вместо этого он задирает её до самой моей шеи, так что видны мои сиськи. Он зажимает мне рот рукой, чтобы заглушить мои неконтролируемые крики и если раньше я считала отвратительными его оральные ласки, то то, что происходит сейчас – это что-то немыслимое. Кошмар в лице нависающего надо мной безликого мужчины медленно расстегивает ширинку, каждое движение в процессе нашего бессловесного общения – насмешка над тем, что вот-вот должно случиться. Мужчина наклоняет голову набок и слегка ослабляет давление ладони на мое лицо, и каким-то образом я понимаю, что он имеет в виду. Он уберет руку, если я перестану кричать.
Кивнув, я как можно плотнее сжимаю губы, и он отводит руку от моего рта. Я делаю большой глоток воздуха.
– Ты в него выстрелил, – потрясенно поизношу я.
Мой похититель кивает. В ушах у меня шумит словно от помех. Пальцы скользят по моему бедру, с ужасающей скоростью приближаясь к намеченной цели.
– Пожалуйста, не надо, – умоляю я, вытягивая шею. – Я сделаю все, что угодно.
Из-под его маски раздается глухой смешок, по сжимающим мое бедро пальцам побегает вибрация, и все мое тело пронзает ужас, который я еще до конца не понимаю, но знаю, что очень скоро пойму. Мужчина убирает пальцы с моего бедра и скользит ими по моей киске, и я вся напрягаюсь от шока.
– Всё, что угодно?
Я роняю голову на стол, держать ее слишком тяжело.
– Всё, кроме этого.
Затянутой в перчатку рукой он сжимает мне шею, а другой достает что-то из кармана.
Он ко мне еще толком не притронулся, а меня уже всю колотит. Больше всего на свете я боюсь, что меня изнасилуют. Я никогда не беру выпивку от незнакомцев, не гуляю одна по ночам, и за последние восемь лет в моей постели был только один мужчина – Уилл, парень, в которого я была безумно влюблена. Парень, который не стал бы меня уговаривать, если бы у меня пропало желание заниматься с ним сексом. Потому что причина моего самого большого страха не только в том, что я женщина из влиятельной семьи с бесчисленным количеством врагов. А в том, что со мной это уже случалось.
С того дня я по глупости думала, что деньги, фамилия Капулетти, телохранители и моя предельная осмотрительность станут моей гарантией безопасности. В юности со мной случилось кое-что плохое, потому что я была неосторожной. Глупой. Непослушной. Тайная вечеринка, один-единственный стакан чего-то сладкого, напичканного чем-то без моего ведома, и я оказалась легкой добычей. Легким трахом. Девчонкой, которая вырубилась. Девчонкой, которая проснулась в темной комнате без нижнего белья и в крови, где меня взяли против моей воли. Я винила в этом себя, потому что если бы я осталась дома, в постели и спала, как изначально и предполагалось, такого бы точно не случилось.
По крайней мере, так сказал мой дядя Энцо, узнав, что со мной произошло.
Я ему поверила.
Я все изменила, чтобы быть уверенной, что всегда буду в целости и сохранности никто больше не сможет причинить мне такую боль. И самонадеянно чувствовала себя в полной безопасности.
Как же я ошибалась.
Посмотрите, чем все это закончилось.
Надо мной склоняется массивная фигура моего похитителя, заслоняя мне почти весь и без того тусклый свет. Он снимает одну кожаную перчатку и проводит пальцами по моей промежности, затем нежно обводит клитор. Нежно, как любовник. Я извиваюсь, пытаясь избежать прикосновений незнакомого мужчины, но этим лишь усиливаю трение его пальца. Я перестаю двигаться, напрягаю кулаки, мышцы живота, задницу, все.
– Пожалуйста, прекрати, – шепчу я, уставившись в потолок и чувствуя, как из уголков моих глаз скатываются горячие слезы и, стекая по вискам, вместе с кровью впитываются в волосы. Боже, я ненавижу умолять. Это приводит меня в ярость. Я никогда в жизни ни о чем не умоляла, за исключением, пожалуй, сегодняшнего утра, когда просила своего отца не выдавать меня замуж за Джошуа Грейсона.
Грудь сотрясает рыдание, легкие судорожно хватают воздух, нарушая неподвижность статуи, в которую превратилось мое напряженное тело. Паническая атака. Какой, черт возьми, прок от приступа панической атаки, который вот-вот меня накроет?
Хотя, может, если я буду очень часто дышать, то потеряю сознание? Такое уже случалось. Мои отключки редки, но весьма драматичны, особенно когда это происходит посреди похорон, вечеринок или в больничном коридоре, потому что до тебя наконец доходит, что твоя сестра действительно мертва. Ну, а здесь? Если я потеряю сознание, этот мудак, скорее всего, подожжет меня, чтобы снова разбудить.
Тем не менее, в этом и особенность панической атаки. Она незаметно подступает и накатывает на вас. Вот так. Не то чтобы в этом вопросе у меня был выбор. В социальной обстановке могут помочь дыхательные упражнения, на ретрите йоги в Кабо – приложения для медитации, но когда вас в темноте трахает пальцами ваш похититель, предварительно застрелив у вас на глазах другого пленника, приступ паники проходит сам собой, без какого-либо возможного вмешательства.
Его палец почти небрежно касается моего клитора, и я всхлипываю, хватая ртом воздух.
Если он это со мной сделает, я хочу, чтобы мне было больно. Так будет легче. Я не хочу его нежных прикосновений. Не хочу его настойчивых поглаживаний.
И думаю, он это знает.
Господи боже мой, кто этот парень? Откуда, черт возьми, ему известно, что хуже, чем жестокое изнасилование для меня может быть только вот такое нежное доведение до оргазма, как будто я этого хочу?
Он на мгновение останавливается, и мне требуется все мое самообладание, чтобы не потянуться бедрами к его пальцу. По всему организму, словно пропитывающий его яд, разливается стыд, и я представляю, как мое обнаженное тело пылает от смущения.
«Просто сделай это хладнокровно, – отчаянно желаю я. – Обыденно. Сделай это ужасно, если собираешься взять силой и без моего согласия. Не заставляй меня чувствовать, что это самое приятное, что я испытывала с тех пор, как трахалась с Уиллом в семейном склепе».
Но я не могу этого сказать. Не могу кормить этого психопата с ложечки вещами, которые пугают меня больше всего на свете. Он возьмет их, превратит в сверкающие кинжалы и заставит меня истекать кровью.
Услышав шуршание обертки от презерватива, я начинаю дрожать еще сильнее.
«Это сейчас произойдет. Это, черт возьми, произойдет».
Я поднимаю голову и поворачиваю ее в сторону, желая знать, что он делает, отчаянно пытаясь найти способ его остановить. Боковым зрением я вижу Рома, его грудь стремительно поднимается и опадает, одной ладонью он зажимает хлещущий из плеча поток крови. Ром так близко, что я могла бы протянуть руку и дотронуться до него, но мои запястья скованы, да и что бы я сделала? Я фиксирую свое внимание на похитителе и морщусь, когда вижу, как он натягивает презерватив на свою эрекцию, как темнеет от возбуждения головка его члена. Где-то в глубине души я испытываю облегчение от того, что он предохраняется, потому что не хочу, чтобы во мне осталось от него хоть что-то после того, как этот кошмар, наконец, закончится. Но, с другой стороны, презерватив означает отсутствие ДНК, и если я все это переживу, неужели мне придется всю оставшуюся жизнь оглядываться через плечо, гадая, а не появится ли он снова и не схватит ли меня?
