Текст книги "Порочный принц (ЛП)"

Автор книги: Лили Сен-Жермен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Ему повезло, что, говоря это, он не находился на расстоянии удара.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЭЙВЕРИ

Мой водитель отвозит меня домой, петляя по городским пробкам до Вероны, после чего нам приходится миновать два контрольно-пропускных пункта, чтобы попасть в закрытую часть охраняемого жилого комплекса, где все миллиардеры паркуют свои вертолеты и держат жен-супермоделей.

Я несусь по мраморным полам через холл, взбегаю по широкой парадной лестнице из красного дерева, перепрыгивая через две ступеньки. В своей спальне я как можно быстрее раздеваюсь, меня душит мой наряд. Я швыряю свою одежду в угол и клянусь сжечь ее после того, как ко мне прикоснулся Джошуа. Я стою посреди гардеробной в одном нижнем белье, уперев руки в бока, и просматриваю стеллажи с одеждой в поисках подходящего туалета для исповеди.

– Где ты была? – раздается из ванной, примыкающей к другому концу гардеробной.

Я не утруждаю себя тем, чтобы прикрыться. В бикини вид намного откровеннее.

– На улице, – отвечаю я, не глядя на своего кузена, который неторопливо направляется к разделяющему наши спальни шкафу.

– В этом? – спрашивает Нейтан, прислонившись к дверному косяку и покуривая косяк. На нем черная рубашка и джинсы. – Я знаю, что ты до сегодняшней ночи не получишь доступ к своему трастовому фонду, но неужели у тебя и впрямь так туго с деньгами, что ты цепляешь мужиков во вторник днем?

Я прожигаю его взглядом.

– А тебе и впрямь настолько надоело работать в нашей семейной компании, что ты обкуриваешься во вторник днем?

Я делаю три шага к нему, выхватываю из его пальцев косяк и глубоко затягиваюсь. Дым проникает в мои легкие, и я задерживаю его там, как можно дольше, а потом выдыхаю. Я вкладываю косяк обратно в руку Нейтана и гляжу в глаза, которые так похожи на мои. У нас обоих глаза не карие, не золотистые и не ореховые, а сразу всех трех оттенков. Мы с Нейтаном так похожи, что могли бы быть родными братом и сестрой или двоюродными (кем мы собственно и считаемся), но это не так. Нейтан приемный ребенок. Он самый старший Капулетти в нашем поколении, на два года старше меня, но если в тебе, в отличие от всех нас, не течет кровь Капулетти, ты не взойдешь на трон и не будешь отдавать приказы.

– От тебя воняет, как от винного магазина, – говорит Нейтан. – Неудачный день?

Я выбираю ярко-красное платье от Тома Форда и, прижав его к телу, отбрасываю в сторону. Мне нужно черное. Сегодня день траура и утраты, а не света и праздника. Я смотрю на свои ярко-красные ногти, досадуя из-за того, что сегодня не додумалась покрасить их в глянцево-черный цвет.

– Неудачный день, – соглашаюсь я и, сняв с вешалки черное платье трапециевидной формы, натягиваю его через голову.

Я стою в центре гардеробной перед зеркалом высотой во всю стену и стягиваю платье на бедра.

Нейтан оказывается у меня за спиной прежде, чем я успеваю его об этом попросить. Зажав зубами косяк, он убирает с моей спины длинные темные локоны и перекидывает их мне через плечо, чтобы добраться до молнии. Поймав в зеркале мой взгляд, Нейтан вопросительно поднимает брови. Я киваю, и он застегивает молнию у меня на платье.

– Ты выглядишь так, словно собираешься на похороны, – замечает Нейтан. – Ты собираешься на похороны?

Я приглаживаю волосы и направляюсь в ванную в поисках черной подводки для глаз.

– Вроде того, – отвечаю я, отыскав карандаш и поднося его к лицу. – Ты знал, что, когда мне было шестнадцать, наши отцы взяли у меня яйцеклетки и понаделали из них эмбрионов?

Нейтан открывает рот от удивления, и косяк падает на землю.

– Что?

– Спермой Джошуа Грейсона, – наклонившись, добавляю я и, подобрав косяк, передаю ему.

Нейтан сжимает руки в кулаки.

– Я, сука, их прикончу, – негодует он.

– Давай прикончим их потом, – быстро говорю я, не желая, чтобы Нейтан слишком увлекся своими фантазиями о мести. – Я должна пойти и порвать с Уиллом.

Нейтан трет ладонью подбородок, явно обеспокоенный моими новостями.

– Кажется, я переборщил с травой, – говорит он, переводя взгляд с косяка на меня. – Ты несешь какую-то хрень.

Я громко вздыхаю, забираю у него косяк и с решительным видом снова зажимаю его в губах. Может, Нейтан и слишком укурен, но я-то как раз наоборот. Пора расставить все точки над i.

– На похороны никто так не штукатурится, – говорит Нейтан, глядя, как я рисую черным карандашом под глазами так, словно собираюсь играть Клеопатру в школьном спектакле. – Даже шлюхи.

Я открываю рот, чтобы поправить его, но останавливаюсь. Он прав. Может, я и занимаю невероятно высокое положение в обществе, но, в конечном итоге, мой папочка-сутенер только что продал меня Джошуа Грейсону.

– Эта шлюха штукатурится, – бормочу я и, бросив карандаш для глаз на полочку в ванной, возвращаю ему косяк.

– Не приходи на мой День рождения обкуренным, – предупреждаю я Нейтана, тыча пальцем ему в лицо, чтобы до него дошло. – Мне пора идти.

Я подхожу, чтобы поцеловать его в щеку, но он меня останавливает.

– Ты серьезно? Они действительно так с тобой поступили?

Я киваю.

– Судя по всему. С другой стороны, у меня все еще отлично функционирующий аппендикс.

Почему я не расстроена? Почему не бросаюсь на кровать, брыкаясь и крича, не прижимаю к себе одеяло и не плачу, пока из глаз не хлынет кровь?

– Эйвери, – медленно произносит Нейтан. – Прости. Я не знал.

– Не извиняйся, – отвечаю я, на мгновение сжав его руку. – Ты ничего не сделал.

– Я бы сделал что-нибудь, если бы знал, – говорит он.

Я киваю, грустно улыбаясь.

– Знаю.

Нейтан хмурится.

– Значит, ты будешь с ним жить?

Я пожимаю плечами.

– Нет. Да. Не знаю. Что я буду без тебя делать?

Мой взгляд задерживается на двери в другом конце гардеробной. Я плохо сплю, да и вообще никогда хорошо не спала, поэтому, когда рядом Нейтан, я обычно бесцеремонно бужу его, запрыгнув к нему в кровать. Он лежит на своей стороне, а я на своей, но, слыша его ровное дыхание, я больше не вижу худшие из своих кошмаров.

А теперь я буду спать с незнакомым мужчиной, с которым никогда не оставалась наедине.

Нейтан нарушает молчание.

– Я буду рядом, Эйвс, как всегда. Мы против всего мира, помнишь?

Я киваю, внезапно почувствовав себя очень маленькой, и обреченно опускаю плечи. Я знала, что мне придется расстаться с Уиллом. Но не понимала, что отказываюсь от единственного человека, который все эти годы после смерти Аделины помогал мне оставаться в здравом уме.

– Ты мой самый лучший на свете друг, – тихо говорю я. – Ты все, что у меня есть.

Говоря это, я похожа на маленькую девочку. Нейтан улыбается, но за этой улыбкой скрывается душевное волнение, подавленность, похожая на горе. Он не отвечает. Нейтан просто выглядит печальным. «Если бы печаль была огнем», – обреченно думаю я. – «Наше горе спалило бы дотла весь этот дом вместе с соседним, который раньше принадлежал такой же семье, как наша».

У меня сжимает легкие от пронзительного ощущения надвигающейся гибели, пока мой водитель везет меня все ближе и ближе к центру города мертвых; к старым сельскохозяйственным угодьям на окраине, где раньше под слоем земли росли овощи, а не разлагались трупы.

Кладбище Святого Креста, наверное, самое большое и величественное из семи кладбищ, разбросанных по всей Колме, – место, где покоятся полтора миллиона умерших людей, которые в то или иное время жили, работали и любили в Сан-Франциско. Там же похоронены мои мать и сестра, их тела надежно укрыты в семейном склепе Капулетти. Я навещаю их каждую неделю. Мой отец терпеть не может, когда я сюда прихожу, а я, пожалуй, прихожу сюда еще чаще, чтобы ему досадить. (Колма – небольшой городок неподалеку от Сан-Франциско в народе называют «городом мертвых», «городом тишины» или «городом душ». Город, в котором количество мертвых намного превышает число живых, находится 17 кладбищ – Прим. пер.)

Водитель высаживает меня у входа в величественную часовню, расположенную на территории кладбища Святого креста. Когда я вхожу через большие деревянные двери, до меня доносятся звуки детского хора. Они, должно быть, репетируют. Сегодня учебный день – откуда тут эти дети? Поблизости нет ни одной школы. Мертвым не нужно учиться читать. Я на какое-то время замираю, прислушиваясь к доносящимся до меня пронзительным голосам. Звук довольно красивый и в то же время всецело завораживающий.

Немного жутковато идти по длинному проходу между церковными скамьями, когда все пространство вокруг наполняют детские голоса. Они похожи на ангелов. И всё, о чем я могу думать, это смерть. Смерть свободы. Смерть надежды.

Когда я подхожу к исповедальне, она пуста. Отрадная реальность. Я не хочу ждать и уж точно не хочу исповедоваться позже того, что собираюсь сделать.

Лучше избавиться от своих грехов, прежде чем нагрешить еще.

Я закрываю за собой маленькую дверь и приоткрываю ширму, отделяющую меня от священника. Он издает какой-то звук, показывая, что готов слушать. Я делаю глубокий вдох:

– Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Прошла неделя с моей последней исповеди. С тех пор я совершила смертный грех.

– Продолжай.

– Ну, – говорю я. – Вообще-то, не один.

– Бог отпускает грехи всем своим раскаявшимся детям, – говорит священник. – О чем бы ты хотела сегодня рассказать?

– Я планировала совершить прелюбодеяние.

Священник откашливается.

– Ты осуществила свой план?

– Нет, – отвечаю я. – Я еще не замужем. Я даже не помолвлена.

– Продолжай.

– Я подумываю о том, чтобы убить своих нерожденных детей. Разве это не смертный грех?

– Ты беременна?

Я даже не замечаю, как снова опускаю руку на живот.

– Нет.

«Пока нет».

– Значит, смертного греха нет.

– Я солгала. Я много лгала.

– Да, дитя. Бог простит тебе все твои грехи. Что-нибудь еще?

Я откидываюсь назад, прислоняясь головой к стене исповедальни.

– Сегодня днем я думала о том, чтобы кое-кого убить.

Если честно, нескольких человек. Начиная с Джошуа.

– Ты действительно кого-то убила? – спрашивает священник.

– Нет, конечно, нет. Это было бы ужасно.

– Есть ли что-нибудь, в чем ты хотела бы признаться?

– На прошлой неделе после исповеди у меня был добрачный секс в мавзолее моей семьи. Мне это очень понравилось.

Ошеломленная пауза.

– Что-нибудь еще?

– Нет. Думаю, на этом пока все.

– Ладно, – говорит он, и в его голосе слышится неодобрение. – Я отпускаю тебе твой грех. Прочитай десять раз «Аве Мария» и десять «Отче наш», и, Эйвери, в следующий раз сними номер в отеле. Господь знает, что у тебя их предостаточно.

Я ухмыляюсь, выходя из исповедальни. Возможно, мне следовало бы снять номер, но я этого не сделаю. Так лучше – прятаться среди мертвых.

Дети перестают петь. В церкви внезапно воцаряется тишина. Помещение напоминает пещеру, и когда я выхожу из исповедальни, стук моих высоких каблуков разносится по просторному помещению, словно автоматная очередь. Выбравшись на улицу, я не спеша прохожу по территории Святого креста к могилам. Сначала идут самые старые. Отдельные участки, какие-то с надгробиями, какие-то никак не обозначенные.

Помню, отец рассказывал мне о том, как после резкого подорожания городской недвижимости, которая стала слишком ценной, чтобы тратить ее на кладбища, в Сан-Франциско запретили все захоронения в черте города, и здесь в братских могилах были захоронены сотни тысяч трупов. Я думаю о том, по скольким мертвецам я сейчас прохожу, направляясь, возможно, к единственному живому человеку на всем этом кладбище площадью в триста акров.

Фамильный склеп Капулетти, этот гигантский мраморный монолит, в котором покоятся умершие члены моей семьи, заперт. Он всегда заперт, но это не проблема. У меня есть ключ.

Я отпираю тяжелые позолоченные двери и распахиваю их с жутким скрипом. Мне нравится думать, что меня встречает не запах смерти, но кого я обманываю, что еще это может быть? Мне в ноздри проникает влажный, затхлый запах, смешанный с чем-то более резким, похожим на формальдегид.

Я закрываю за собой двери. Здесь реально чертовски темно, так темно, как, я думаю, было бы в аду, потуши дьявол всё пламя.

Я освещаю помещение фонариком от iPhone. На самом деле в склепе нет ничего вычурного, особенно если живешь в таком особняке, как мой. Но, думаю, для мертвеца это довольно пафосно. Склеп представляет собой длинный прямоугольный зал, три стены которого предназначены для погребения мертвых.

Здесь мы хороним наших покойников. Мы их не кремируем.

Мы католики, причем чертовски богатые. Мы с легкостью можем позволить себе купить целый гроб. Или двадцать. Я уже сбилась со счета, сколько людей здесь похоронено.

Но, полагаю, на самом деле они не похоронены.

Они замурованы в стенах.

– Привет.

Обычно голос, раздавшийся из места, предназначенного для мертвых, пугает, но я его ждала. Вспыхивает зажигалка и загорается свеча.

– Привет, – говорю я и, скинув туфли, иду на голос, чувствуя под ногами холод старых мраморных плит.

– Я думал, ты никогда сюда не доберешься, – говорит он.

– Что ж, я рада, что ты меня дождался. Мне нужно было во многом покаяться.

Загорается еще одна свеча, и на этот раз я протягиваю за ней руку. Мы делали это уже тысячу раз. Теперь у нас целый ритуал. Но сегодня... сегодня все будет по-другому. Сегодня все закончится.

Чувствуя в груди неприятный холодок, я вспоминаю разговор с отцом и дядей о том, насколько по-другому, на мой взгляд, должен был сложиться сегодняшний вечер, но совсем не удивлена таким поворотом событий.

– С Днем рождения, детка, – говорит Уилл.

Его лицо освещено зажатой в руке свечой, а вечно растрепанные светлые волосы падают ему на глаза.

– Ты только проснулся? – спрашиваю я, проводя пальцами по его волосам.

Он откидывает голову и свободной рукой снова взъерошивает свои пряди.

– Я потратил на это уйму времени, – ухмыляется он. – Но более чем уверен, что ты пришла сюда не за советами по укладке волос.

Внезапно мой парень (тот, за которого мне не разрешили выйти замуж) притягивает меня к себе и заключает в мощные медвежьи объятия, от чего у меня едва не загораются волосы.

– Эй. Ого, – говорю я, восстановив равновесие и держа свечу в вытянутой руке, как можно дальше от себя. – Если мы не будем осторожны, то спалим этот склеп дотла.

Уилл игнорирует мои опасения. Он улыбается и, наклонившись, целует меня, затем приподнимает мой подбородок костяшками пальцев, и его язык встречается с моим. Я тихонько вздыхаю. Из-за жаркой оргии наших языков напряжение в моем теле немного спадает. Поцелуй Уилла такой долгий и глубокий, что у меня перехватывает дыхание. Это на несколько секунд отвлекает меня от всего, что сейчас произойдет, и я благодарна ему за это.

– Ты такая тихая, – замечает он и, отстранившись, забирает у меня свечу, а потом ставит и свою, и мою на алтарь в конце зала. – Киса проглотила язычок?

– У меня в голове полный дурдом, – говорю я, глядя в пол.

– Что ж, – произносит Уилл, обхватив меня рукой за талию и снова притягивая к себе. – Давай посмотрим, получится ли у нас на время избавиться от некоторых из этих мыслей. Да?

Кивнув, я закрываю глаза, а он прижимается губами к моему лбу, затем к щеке и, наконец, ко рту.

– Да, – выдыхаю я между поцелуями. – Мне бы этого хотелось.

Уилл обхватывает ладонями мои груди сквозь черную ткань платья, затем тянет ее вниз. Платье обтягивающее, но бретельки довольно свободные, и ему удается спустить их с моих плеч и оголить мои сиськи. Мои соски напрягаются от холода, и когда Уилл втягивает мой правый сосок в рот и очень нежно прикусывает его, повторяя то же самое с левым, у меня из груди вырывается стон.

Он улыбается, его голубые глаза полны желания.

– Подними платье.

Дрожь вожделения пробегает по моему телу и поселяется в самом низу живота, не стихающая пульсация, требующая внимания. Я берусь за подол своего платья и медленно поднимаю его вверх по бедрам, наслаждаясь тем, как Уилл наблюдает за мной, как будто он лев, а я добыча, в которую он собирается вонзить свои зубы. Уилл опускает руки к моим трусикам, стягивает их вниз, снимает с моих ног и подносит ко рту.

– Господи, блядь, – бормочет он в мои промокшие трусики, и почему-то из-за того, где мы находимся, эта фраза звучит гораздо хуже.

Я завороженно наблюдаю, как он посасывает ткань, которая всего несколько секунд назад касалась моей киски. Уилл засовывает их в карман; теперь они принадлежат ему. С замиранием сердца я понимаю, что сегодня, по всей вероятности, он украдет у меня трусики в последний раз.

Другой рукой Уилл расстегивает брюки, высвобождая свой член. Тот выскальзывает из штанов, твердый и толстый, направленный прямо на меня.

– Иди сюда, – говорит Уилл сдавленным голосом.

Он проводит рукой по члену, и на кончике появляется капля преякулята. Я облизываю губы, наблюдая, как он проводит по головке большим пальцем и подносит его к моему рту.

– Соси, – бормочет он.

Я беру его большой палец в рот, солоноватый вкус словно намекает на то, что должно произойти. Я сосу так сильно, что Уилл стонет.

– Эйвери, ты, блядь, меня убиваешь.

Нет, но я скоро это сделаю. Я с влажным звуком вынимаю изо рта его палец и опускаюсь на колени. Мраморный пол жесткий и холодный, но я едва его чувствую, обхватив пальцами член Уилла и направляя его в свой жаждущий рот. Под мои стоны он запускает пальцы мне в волосы и тянет до предела, пока не упирается в заднюю стенку моего горла.

Я давлюсь, мои глаза наполняются слезами, и когда Уилл вынимает член у меня изо рта, между ним и моими губами, словно тоненькие паутинки, поблескивают ниточки слюны. Я судорожно вздыхаю, упираясь затылком в алтарь, а Уилл снова пропихивает член сквозь мои губы, трахая меня в рот. Я обхватываю руками колени Уилла, чтобы не упасть, чувствуя, как пульсирует мой клитор, умоляя о стимуляции.

Дрожа в холодной темноте, я вспоминаю слова моего отца: «Ты можешь быть замужем за одним мужчиной и любить другого». Если я что и знаю об Уилле, так это то, что он слишком горд, чтобы быть чьим-то грязным секретом. И сейчас он мой грязный секрет лишь потому, что в темноте я обещала ему то, чего никогда не смогу дать ему при свете дня.

То, чего он заслуживает. Любящую жену. Детей, зачатых в любви, дома в постели, а не на гребаном кладбище или во время тайного свидания. Меня вот-вот захлестнут эмоции, превратят мое похотливое возбуждение в настоящие рыдания, но я сдерживаю слезы. Если Уилл увидит, что я схожу с ума, вечеринке конец. Еще нет. Нам нужно больше времени.

– Трахни меня, – выдыхаю я, когда он отрывается от моего рта.

– Я уж думал, ты никогда не попросишь, – невозмутимо произносит Уилл и, отпустив мои волосы, подхватывает меня за плечи, рывком поднимая на ноги.

Он прижимается ко мне бедрами, и я чувствую его член, словно стержень из расплавленной стали. Уилл приникает губами к моим губам, накрывает меня своим телом, и он так чертовски хорош на вкус, что я не могу этого вынести.

«Поцелую ли я его когда-нибудь снова?»

Уилл роется в кармане, достает упаковку из фольги и разрывает ее зубами. Я наблюдаю, как он натягивает презерватив, сжимаю свои бедра, чтобы хоть немного унять нарастающую между ними пульсацию, и тут хватаю Уилла за запястье.

– Без презерватива, – выпаливаю я. – Только мы.

Уилл смеется.

– Не шути.

Когда он видит, что я говорю серьезно, его улыбка исчезает. Я убираю руку с его запястья и, нервно дыша, начинаю снимать с его члена презерватив. У меня никогда раньше не было секса без предохранения. Мне вбили это в голову ровно в двенадцать лет, в тот день, когда у меня начались первые месячные. Мой отец усадил меня на стул и объяснил все про птичек и пчелок – во всех медицинских, анатомически точных и иногда ужасающих для ребенка подробностях.

Помню, как сидела, обхватив себя руками, на стуле напротив его стола, мышцы живота болезненно сжимались от первого в моей жизни кровотечения, и мне ужасно хотелось, чтобы была жива мама и смягчила этот удар, вызванный моим превращением в женщину. Никогда не забуду, как отец протянул через стол упаковку презервативов и сказал, что, конечно, не сможет помешать мне заниматься сексом, но если я когда-нибудь вернусь домой беременной, мне придется делать операцию, чтобы избавиться от ребенка.

Об этом он мне тоже все рассказал.

В нашей семье те девушки, которые беременеют раньше положенного срока или от парней, за которых им не следует выходить замуж, делают аборты, и им больше никогда не разрешают выходить из дома.

Уилл это знает. Когда мы с ним начали встречаться, он выслушал от моего отца ту же самую речь. Мы даже не держались за руки, а отец пригрозил отрезать Уиллу член, если тот когда-нибудь войдет в меня без плотно натянутой резинки.

В моей семье реально нет границ, которые не переступили бы мужчины в стремлении соблюсти внешние приличия.

Мы с Уиллом занимались всем на свете. Он скверный мальчишка, а я непристойная девчонка. Но мы никогда, ни на секунду не соприкасались друг с другом вот так, кожа к коже. И это несмотря на то, что у меня установлена предотвращающая беременность внутриматочная спираль. Но ничто не дает стопроцентной гарантии. Абсолютной безопасности. Поэтому мы всегда были гиперосторожны.

До этого момента. Я просто хочу чувствовать его внутри себя, чтобы ничто нас не разделяло. Мысль о том, как Уилл входит в меня, заставляет все мое тело трепетать от предвкушения, от непокорного вожделения. И он рассержен. Он будет груб. Прекрасно.

Не успеваю я полностью снять презерватив, как Уилл хватает меня за запястье, отводя от себя мою руку. Я снова тянусь к нему, но он меня отталкивает. Следующее, что я помню, – это как его пальцы скользят по моей влажной киске, а затем он проталкивает их внутрь, сразу три, до самых костяшек. Я задыхаюсь от неожиданного проникновения, хватаюсь руками за край алтаря, с губ срывается стон. Мгновение спустя Уилл прижимает большой палец к моему клитору и начинает потирать его, грубо и настойчиво, одновременно трахая меня рукой.

– Шире, – говорит он, пнув ногой по внутренней стороне моей ступни, заставляя меня раздвинуть ноги еще шире, чтобы он мог проникнуть глубже.

– Уилл...

– Никаких разговоров, – обрывает он меня, сильнее двигая пальцами.

Я чувствую, насколько я влажная, потому что при каждом его движении из-за моего возбуждения слышится узнаваемый звук.

– Есть только две причины, по которым ты позволила бы мне трахнуть тебя без резинки, – продолжает Уилл, и так настойчиво массирует мой клитор большим пальцем, что я почти кончаю ему на ладонь.

Я изо всех сил пытаюсь не отставать. Уилл отличный любовник, но обычно он не такой.

– Причина первая, – выдавливает он из себя. – Твой отец наконец-то решил позволить тебе выйти замуж за мою тупую задницу.

– Уилл, пожалуйста, – умоляю я.

Я даже не знаю толком, о чем прошу – чтобы он позволил мне выговориться, испытать оргазм, или чтобы меня трахнул?

– Я же сказал. Никаких разговоров.

Он обхватывает рукой мое горло и сжимает, не так сильно, чтобы меня напугать, но достаточно, чтобы свести к минимуму мой запас кислорода. Уилл продолжает вонзаться в меня пальцами, доводя почти до изнеможения. Я тяжело дышу в его удушающей хватке, делая крошечные глотки воздуха, у меня начинает кружиться голова, бедра повторяют его движения, а тело молит о разрядке.

– Причина вторая, – продолжает он, и я чувствую, как от него волнами исходит гнев. – Твой отец наконец-то решил заставить тебя выйти замуж за этого гребаного педофила, который преследует тебя с самого детства.

По его глазам я вижу, что он уже знает ответ. Уилл с трудом сглатывает, на мгновение поднимая взгляд к потолку. Он ослабляет хватку на моем горле и убирает другую руку от моих бедер.

– Ты моя девушка, – хриплым от волнения голосом говорит Уилл. Когда он снова опускает на меня свой взгляд, его карие глаза блестят. – Я не позволю ему так поступить с нами, Эйвс.

Я вспоминаю об эмбрионах, о которых рассказывал мне Энцо. Если я не последую планам моего отца, ничуть не сомневаюсь, что мой род продолжится и без меня. Моих собственных нерожденных детей используют как оружие против меня, против парня, которого я люблю. И дело не только в этом. Я боюсь того, что отец сделает с Уиллом, если вдруг увидит в нем угрозу своим грандиозным планам.

Мой отец убивал людей и за меньшее. Гораздо, гораздо меньшее. Я любила Уилла с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. И последнее, чего бы мне хотелось, – это чтобы из-за меня он погиб в результате несчастного случая на дороге, или от непонятной передозировки, или просто бесследно исчез.

Три года назад исчезла девушка моего двоюродного брата Тая, после того как он проявил неосторожность, и она залетела. Ее нашли в Мексике, на маковом поле. Вернее, ее останки, закопанные среди цветочных грядок. После этого мой брат уже не был прежним. Он никогда не подозревал в этом свою семью, но я подозревала. Я знаю, на что способны Капулетти во имя крови.

– Я должна, – хнычу я. – Я сожалею.

– О, да, ты пожалеешь, – огрызается Уилл. – Сними платье.

Я расстегиваю молнию на платье, спускаю его вниз по бедрам, и оно растекается темной лужицей по полу у моих ног. Теперь я полностью обнажена, мои соски так затвердели, что болят, а тело отчаянно жаждет удовлетворения.

Уилл наклоняет голову, прижимаясь лбом к моему лбу, и просовывает между нами руку. Он все еще возбужден, головка его члена багровеет от желания.

– Обхвати меня ногами, – бормочет Уилл и, сорвав презерватив, бросает его на пол.

Уилл отпускает мое горло, обеими руками хватает меня за задницу и приподнимает. Я трусь киской о его член, пока он проходит со мной три шага и с силой врезается в стену склепа. Прижав меня к стене всем весом своего тела, он одной рукой придерживает меня под задницу, а другой – направляет свой член к моему входу. Не думаю, что когда-нибудь я была настолько беззащитной, настолько отчаянной, настолько возбужденной.

– Я не позволю ему забрать тебя у меня, – сквозь стиснутые зубы говорит Уилл, прижимаясь ко мне.

Вот так, кожа к коже, все по-другому. Никогда ещё мне не было так хорошо.

– Прости, – повторяю я, вскрикивая от того, что он входит в меня одним сильным толчком.

Уилл отстраняется, хватает меня за подбородок большим и указательным пальцами, его кожа горячая, а в склепе холодно.

– Эйвери, – произносит он, и тут до него доходит.

Он все видит по моему лицу. Понимает, что я не собираюсь за него бороться, по крайней мере, не так, как он этого хочет. Уилл понимает, что я выйду замуж за Джошуа. И когда он это осознает, бушующему в нем гневу нужно куда-то деться.

Я открываю рот, чтобы объяснить, но Уилл зажимает его рукой. Его взгляд обжигает, и в этот момент кажется, что в одной опустошающей вспышке он видит все, что я когда-либо от него скрывала. Уилл вглядывается мне в глаза, и я слышу, как он сжимает челюсти, скрежещет зубами. Что он в них ищет? Надежду? Что-то, что могло бы меня спасти?

Что бы ни искал в них Уилл, очевидно, что он этого не находит. Он медленно убирает руку от моего рта, его желание ясно: ничего не говори.

Поэтому я ничего не говорю. Я молча наблюдая за ним, мы оба все еще тяжело дышим, я все еще на его члене, влажная и жаждущая, отчаянно стараюсь удержаться от неглубоких толчков, которые мои бедра, похоже, делают сами по себе, в то время как мое тело пытается глубже втянуть член Уилла. Даже физически я чувствую, что теряю его.

– Уилл, – всхлипываю я.

Выражение его лица становится яростным, но я не боюсь. Только не тогда, когда он берет мои запястья и опускает их вдоль моего тела. Уилл издает низкий горловой звук, почти рычание, и с силой вжимает мои запястья в жесткую мраморную стену. Это больно, взрывные волны боли распространяются от запястий по всему телу. Я подавляю стон, а Уилл снова берет меня за горло и сжимают его.

– Я люблю тебя, – говорит Уилл, придушивая меня и отстраняясь, почти выходя из моей киски. – Но я чертовски ненавижу тебя, Эйвери.

На слове «ненавижу» он врезается в меня, и я бы снова закричала, если бы мне было чем дышать. Он, видимо, понимает, что я на грани потери сознания, потому что отпускает мое горло и снова зажимает ладонью мой рот. Каждый раз, когда он в меня вколачивается, это жестоко. Болезненно. Чувственно. Уилл причиняет мне боль, но я не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу, чтобы он трахал меня вот так, пока это не убьет нас обоих.

Я такая влажная. Он такой грубый. Каждый раз, когда он толкается, я на грани оргазма.

– Не смей кончать, пока я не скажу, – говорит Уилл, не сводя с меня глаз. – Я еще с тобой не закончил.

Из моего горла вырывается тихий протестующий стон, прежде чем я успеваю его подавить. Я так близко, что мне больно, даже несмотря на то, что моя спина упирается в жесткую стену, но острая боль отвлекает меня настолько, что я не могу полностью перестать сдерживаться.

– Маленькая папина шлюшка хочет, чтобы ее трахнули вот так? – спрашивает он. – В темноте, у стены, как гребаную потаскуху?

Когда Уилл это произносит, я распахиваю глаза. Он убирает руку от моего рта и продолжает ласкать меня, прожигая взглядом, требуя ответа. Его слова должны меня обидеть. Но, полагаю, правда ранит, так ведь? Мой отец буквально продает меня предложившему наибольшую цену. Миллиардеру со склонностью жениться на таких же богатых девочках-подростках, нравится он им или нет.

Но вместо того, чтобы обижаться на Уилла, я чертовски завожусь.

– Да, – со стоном произношу я.

– Что да? Скажи это.

Глаза Уилла горят, хватка усиливается.

– Господибоже. Да! Я хочу, чтобы меня так трахнули, – выдыхаю я.

Уилл наклоняется и втягивает в рот мой левый сосок, так сильно его прикусив, что я вскрикиваю.

– Блядь! – протестую я.

– Скажи это как следует. Скажи: «Маленькая папина шлюшка хочет, чтобы ее трахнули вот так». И тогда я позволю тебе кончить.

Я прерывисто дышу, все это переполняет меня. Уилл предупреждающе щиплет меня за другой сосок.

– Скажи это.

Стыд и вожделение наполняют каждую клеточку моего тела, и я повторяю эти слова.

– Маленькая папина шлюшка хочет, чтобы ее трахнули вот так, – со стоном произношу я.

Уилл сильно посасывает мою шею, так сильно, чтобы остался синяк, а затем, черт возьми, кусает меня.

– А-а-а! – вскрикиваю я, наблюдая, как он разжимает зубы и целует меня в губы.

Уилл зажимает зубами мою нижнюю губу и прикусывает, не настолько сильно, чтобы потекла кровь, но достаточно, чтобы было чертовски больно. В то же время он прикасается большим пальцем к моему клитору и водит по нему резкими кругами. Его гнев пронзает меня насквозь, внезапная жестокость приятна, и этого более чем достаточно, чтобы я смогла преодолеть боль.

Я разрываюсь перед ним на части, каждая частичка меня напрягается, за моими отяжелевшими веками вспыхивают фейерверки.

Уилл двигается быстрее, трахает жестче, пока не кончает. Внезапно я снова оказываюсь на ногах, опустошенная, с влажными бедрами, глядя, как единственный парень, которого я когда-либо по-настоящему любила, отступает на шаг, в его глазах ненависть, а на члене поблескивают остатки нашего траха.