Текст книги "Порочный принц (ЛП)"

Автор книги: Лили Сен-Жермен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЭЙВЕРИ

Часом ранее

Я мастер отрицания, но сейчас мы выходим на финишную прямую. Я стою на небольшом возвышении в президентском люксе отеля Palatial, еще одного из разбросанных по всей Калифорнии бизнес-объектов моей семьи, но это место мне нравится. Этот отель укоренился в моей памяти почти так же, как дом моей семьи, а может, и больше. Сюда любила приводить нас мама, чтобы мы могли выбраться из дома. Ей всегда нравилось находиться в суете оживленного города, а не сидеть взаперти особняка, где положено тусоваться хорошим женам. Мои родители венчались в католической церкви, но здесь они устраивали свои приемы. Здесь происходили все важные семейные мероприятия, и теперь настала моя очередь, так почему же у меня такое чувство, будто я вот-вот умру?

Может, потому, что так оно и есть.

Не в буквальном смысле, конечно. Очень сомневаюсь, что кто-то собирается меня убить. В конце концов, я в этой семье золотая гусыня. Обо мне должны заботиться, потому что я продолжаю нести золотые яйца. Весьма иронично, не правда ли, после того, что я узнала сегодня днем?

Мое платье потрясающее, и от этого только хуже. Оно безумно красивое, но ни моя мать, ни сестра никогда его не увидят. А увидят его чужие мне люди и мужчины, считающие, что могут контролировать мою жизнь вплоть до мелочей. Я не могу выкинуть из головы Уилла, то, как он ушел. Он из тех парней, которые любят устраивать сцены, и мне интересно, уж не это ли он запланировал на сегодняшний вечер.

Я слышу в коридоре шаги моего отца еще до его появления, но знаю, что это он. Когда ты так богат, у тебя вырабатывается определенная манера держаться, походка. Я узнала бы шаги моего отца где угодно. Может, потому, что с тех пор как умерла Аделина, мы —единственные, кто бродил по нашему опустевшему особняку последние девять лет. Большую часть времени рядом был Нейтан и его родители, но в конце концов они всегда уходили домой, и снова оставались только мы с папой, тихие, как мышки, а дом отзывался эхом на наши движения, будто знал, что слишком велик для двоих.

Папины шаги я узнаю безошибочно, они становятся тяжелее, ближе. Я смотрю на себя в большое зеркало, поправляя то тут, то там кусочки ткани. Все это прикреплено ко мне с помощью булавок.

Несмотря на то, что вечеринка начнется через час, платье должно сидеть на мне как влитое. Не должно быть ни торчащих ниток, ни пустых мест. Этот наряд будет облегать меня, как вторая кожа, поэтому сейчас его зашивают прямо на мне. Молнии нет. В конце вечера я распорю швы, выпутаюсь из этого месива тюля и кружев, а потом, наверное, сожгу платье.

– Прекрасно выглядишь, дорогая, – сквозь стиснутые зубы говорит мой отец. – Прекрасно, но опаздываешь. Я уже собирался прочесывать улицы в поисках тебя. Где, черт возьми, ты была?

Я не отвечаю. Я все еще слишком зла на него, чтобы просто посмотреть ему в глаза.

– Эйвери, – настаивает он.

Я морщусь и смотрю на себя в зеркало. При этом я неважно выгляжу.

– Не доводи себя до инфаркта, Оги, – натужно улыбаюсь я. – Я была с Уиллом. Помнишь Уилла?

Отец прищуривается.

– В этом-то и суть таких парней, как Уилл, дорогая. Когда они пропадают, никто о них не помнит.

Я раздраженно выдыхаю.

– Ты невероятен.

Папа закатывает глаза.

– Мне такое уже говорили. – Он наклоняет голову, рассматривая мое платье и прическу, как будто я какой-то продукт, который он собирается презентовать. – Ты рассказала Уиллу о помолвке?

Я моргаю, изо всех сил стараясь оставаться бесстрастной. Никаких слез. Он их не заслуживает.

– Да. Я ему сказала.

Отец, похоже, этим доволен.

– И что?

Я ядовито улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы поправить отцу галстук.

– И он очень разозлился. Сказал, что я маленькая папина шлюшка. А потом трахнул меня. Без презерватива.

Я на мгновение замолкаю.

– Дважды.

Кожа отца приобретает самый яркий оттенок розового, какой только можно вообразить, он смахивает мою руку со своего галстука, а я придаю своему лицу выражение невозмутимой стервы. Единственное, что выдает мое настроение, – это ухмылка на ярко-красных губах.

– Осторожно, Эйвери. Не зли меня.

Я закатываю глаза.

– А то что? Выдашь меня замуж за выбранного тобой мужчину? Удержишь мой трастовый фонд до тех пор, пока не будет заключен этот брак? Или, может, украдешь мои чертовы яйцеклетки и без моего ведома сделаешь из них детей из пробирки?

Папа хмурится.

– О, точно! Ты ведь уже все это сделал. Ты уже уничтожил все мои шансы на нормальную жизнь. Так назови мне хоть одну вескую причину, почему бы мне не поступить так, как Аделина, а? Скажи. Одну причину.

У папы дергается челюсть.

– Ты вообще любишь меня, папа? – спрашиваю я жалобно-тихим голосом. – Ты почти не говорил мне этого, даже когда я была маленькой. Ты меня любишь?

Папа с потрясенным выражением лица открывает рот, чтобы ответить. Но не может вымолвить ни слова.

«Он рассердится. Мне не следовало этого говорить».

Но тут мой отец делает то, чего я никогда раньше не видела. Огастас Капулетти, человек, который убивал голыми руками, когда думал, что я не вижу. Огастас Капулетти, человек, который не проявил ни капли эмоций ни на одном из похорон своей жены и детей. Огастас Капулетти, самый могущественный и страшный человек в Калифорнии, потрясенно моргает, и по его щеке скатывается одинокая слеза.

– Больше всего в этой жизни, – срывающимся голосом произносит он. – Больше всего на свете.

Что-то внутри меня увядает и умирает. Мой отец любит меня, но все равно обрекает на эту жестокую пародию? Было бы лучше, если бы он просто сказал «нет».

– Как ты можешь так со мной поступать, если любишь меня? – шепчу я.

Отец внезапно делает шаг вперед, заключает меня в свои медвежьи объятья, прижав к бокам мои руки. Поскольку я стою на небольшом подиуме, и сейчас выше него, он кладет голову мне на плечо и до боли притискивает меня к себе. Спустя мгновение я тяжело опускаю голову ему на макушку.

– Еще не поздно это остановить, – шепчу я. – Папа.

Отец отстраняется от меня, поспешно вытирая щеки. Он грустно улыбается, обхватив обеими ладонями мое лицо и заглядывая мне в глаза, а я ищу в его взгляде хоть какую-то надежду. Чистое безумие верить, что он положит конец тому, что вот-вот произойдет, но я все равно едва ли в здравом уме.

– Когда ты была маленькой, – говорит он, и у него дрожит подбородок. – Я не знал, что с тобой делать. И твоя мать тоже. Мы были избалованными богатыми детьми, которые никогда не держали на руках ребенка, пока не родилась твоя сестра. И она была такой спокойной. Никогда не плакала. Она спала, когда ей полагалось спать, ела, когда полагалось есть, и улыбалась всякий раз, когда мы наводили на нее камеру. А потом появилась ты, и мы думали, что ты будешь похожа на нее.

Я в замешательстве. Отец никогда не предается воспоминаниям, не говорит о нашем детстве, вообще ни о чем таком.

– Ты пришла в этот мир орущей благим матом, – с гордой улыбкой продолжает папа. – С самого первого вздоха, Эйвери, ты была борцом. Я знал, что ты станешь той, кто завоюет мир, и ты это сделала. Ты покорила наш мир и ясно дала понять, что всегда будешь бороться за то, чего хочешь. Мы с твоей матерью не знали, что с тобой делать. Ты была счастлива только со своей сестрой. Тебя не интересовал этот огромный дом со всеми его комнатами, ты успокаивалась только когда Аделина лежала в твоей кроватке и спала рядом с тобой. И она тебя обожала. Она всегда говорила, что ты не наш ребенок, а ее. Лишь она знала, что тебе нужно, когда ты плакала, в то время как мы с твоей мамой стояли рядом, будто предметы мебели.

Услышав об Аделине и нашей маме, я начинаю плакать. Я смотрю в потолок, пытаясь сохранить макияж, пока по щекам не потекли слезы.

– Ты – все, что у меня есть, – с чувством произносит папа, поймав большим пальцем слезу, прежде чем она скатится по моей щеке. – Ты значишь для меня больше всего на свете, даже если я не в состоянии это показать. Пожалуйста, поверь мне. Есть нечто намного хуже, чем брак с Джошуа, и если ты этого не сделаешь, я не смогу тебя защитить.

– Нечто намного хуже? Да ладно, – усмехаюсь я.

На лице моего отца не остается и следа эмоций, бушующих всего секунду назад.

– Ты бы предпочла выйти замуж за кого-нибудь похуже?

– Кто может быть хуже сорокалетнего мужчины, который был подростком, когда я еще даже не родилась? – не унимаюсь я. – Он мне в отцы годится. Тебе это не противно?

Папа напрягается.

– Не так сильно, как мысль о том, что ты выйдешь замуж за Тайлера Капулетти. Ты действительно хочешь выйти замуж за своего кузена-психопата? Потому что, если ты не выйдешь замуж за Джошуа, моя дорогая, как думаешь, кого семья назначит на его место?

Я ошеломлена. Тайлер – конченный псих. Умелый наемный убийца, прекрасный представитель семьи, способный держать в узде наркокартели, потому что он полный неадекват. Буквально и без всякого сомнения.

– Подумай об этом, – бормочет отец. – Такая строптивая жена, как ты, не прожила бы и года в законном браке с этим ублюдком. Но, Эйвери, если хочешь попытать счастья со своим кузеном – наркоманом и насильником, то сейчас определенно самое время высказаться.

Папа смотрит на часы.

– Я прямо сейчас могу позвонить своей сестре и сказать, чтобы она привезла сюда костюм и галстук Тайлера. И ее сына, конечно. Только скажи.

Я с трудом сглатываю, к горлу подступает новая волна паники. Папа не знает, что сотворил со мной Тай, когда мы были маленькими. Или знал?

– Ты в курсе, что он со мной сделал, так ведь? – шепчу я. – В ту ночь, когда умерла Адди?

У отца краснеет лицо, и он кивает.

– Кто тебе сказал?

Папа тяжело вздыхает.

– А ты как думаешь?

– Нейтан?

Отец вскидывает брови.

– Пытаться заставить Нейтана хоть что-то мне рассказать – все равно что пытаться отмыть кровь от кремовых кожаных сидений в «Мерседес-Бенце».

И тут до меня доходит.

– Ром.

– Ром Монтекки, – соглашается папа.

Я качаю головой.

– Он обещал, что никому не расскажет.

– Я практически уверен, что он изменил свое мнение, когда увидел Тайлера, сидящего рядом с тобой на похоронах Аделины, – говорит папа. – С его стороны это было правильно. Тайлеру Капулетти нечего делать ни в нашем доме, ни в нашем бизнесе с тех пор, как я чуть не убил его на поминках твоей сестры.

Он заправляет мне за ухо прядь волос.

– Если ты не знаешь, что я делаю для твоей безопасности, не значит, что я не делаю ничего. О некоторых вещах лучше не говорить.

Я спускаюсь с маленького подиума и подхожу к окну. Отсюда я вижу, как к горизонту опускается вечернее солнце. Через час его поглотит ночь. За меньшее время меня поглотит моя судьба.

– Уилл был таким подавленным, папа, – бормочу я, прижимаясь пальцами к окну и глядя на город, который скоро станет моим, хотя я этого и не хочу. – Ты бы его видел. Он был... как будто у него внутри что-то сломалось. Из-за меня. Вопреки моему желанию.

Я чувствую, как ко мне сзади приближается отец.

– Иногда мы причиняем боль тем, кого любим, – говорит он, и я знаю, что отец имеет в виду и меня, и себя.

– Ты причинил боль маме? – шепчу я. – Она причинила боль тебе?

Папа кладет руки мне на плечи и осторожно поворачивает меня лицом к себе. Я не сопротивляюсь. Я бы предпочла навсегда остаться в этой комнате, даже если для этого придется говорить о сложных вещах, чем выйти и расхлёбывать эту кашу.

– Нам с твоей мамой очень повезло, Эйвери. Мы знали друг друга с детства. Наши родители рано решили, что мы будем хорошей парой. Мы вместе выросли. Ходили в одни и те же школы, вращались в одних и тех же кругах. Твоя мама была моей лучшей подругой еще до того, как стала чем-то большим. Мы даже не ходили на свидания, пока нам обоим не исполнилось восемнадцать, но нас все равно воспитывали с пониманием того, что однажды мы поженимся.

– Как мило, что тебе не пришлось проходить через это дерьмо, – говорю я, но в моих словах нет осуждения.

– Мы пытались свести тебя с Ромом, – говорит папа, по его лицу на мгновение пробегает тень, и он отводит взгляд. – Мы и представить себе не могли, что с Монтекки все пойдет... так, как пошло.

– Да, знал бы, где упасть, соломки бы подстелил, верно? – говорю я.

Папа разводит руками и пожимает плечами, как бы говоря: «Что мне по-твоему сделать?»

– Папа.

– Эйвери.

– Я хочу выйти замуж за Уилла.

– Нет, – огрызается он.

– Папа! – повышаю я голос и перекидываю волосы через плечо, забыв, что под ними скрывается.

Папа видит сделанный Уиллом засос у меня на шее и, покачав головой, дотрагивается до него.

– Он и правда причинил тебе боль.

Я убираю его руку от своей шеи.

– Все, что он сделал, это поставил мне проклятый засос, отец. Мне было совсем не больно. Это ты причинил мне боль. Ты использовал меня. И продолжаешь использовать. Это несправедливо.

– Жизнь вообще несправедлива, – выдавливает он из себя.

– Я больше не хочу об этом говорить, – бросаю я и, отвернувшись, направляюсь к двери. Мне нужно найти Дженнифер, пока все это не началось.

– Ты мне доверяешь? – спрашивает папа, все еще стоя у окна позади меня.

У меня опускаются плечи.

– Да. Нет. Не знаю, – шепчу я.

Джошуа Грейсон пользуется случаем, чтобы постучать в открытую дверь, и второй раз за день входит в самый неподходящий момент.

– Огастас. Эйвери. Он кивает каждому из нас в знак приветствия, на его загорелом лице расплывается улыбка, и на щеке появляется ямочка, которую я уже замечала. Интересно, унаследуют ли эту ямочку наши дети. Интересно, как быстро я смогу найти острый предмет, чтобы вонзить его в щеку Джошуа, прямо в эту чертову ямочку, чтобы никогда больше не видеть его самодовольной улыбки. Я разглядываю его, склонив голову набок. На самом деле, в этом темно-синем безукоризненно сшитом костюме он выглядит потрясающе, на запястьях у него поблескивают запонки с фамильным гербом Капулетти. Это меня чертовски раздражает. Похоже на покупку пакета акций. На сделку купли-продажи. Купи ферму и до самой смерти упивайся бесплатным молоком. А я – корова, которую откармливают на убой.

– Разве это не плохая примета – видеть невесту до того, как она пойдет к алтарю? —огрызаюсь я, игнорируя его попытку завязать тёплую беседу. На самом деле, я просто хочу, чтобы он ушел.

– Как по мне, так уже свадьба, – отвечает Джошуа, сбитый с толку моим сарказмом, и выглядя при этом так, словно сошел с рекламы мужского лосьона после бритья.

Я пожимаю плечами. Мне все равно.

– Я просто зашел посмотреть, как ты, Эйвери, – говорит Джошуа.

Господи, он был бы лучшим продавцом. Не испытывай я к нему такого отвращения, то растаяла бы лужицей под его взглядом. Некоторые просто рождаются с харизмой, которую излучают везде, куда бы ни пошли. Таким до смерти мамы был мой отец, он и до сих пор этим пользуется, когда того требует бизнес. Такой была и Аделина. Она могла впарить вам что угодно, просто поморгав глазами. Ну а я… С большим трудом. В жизни меня не раз награждали эпитетами «неприступная» и «Снежная королева».

– Лучше, чем следовало ожидать, – отвечаю я.

– У тебя потрясающее платье, – добавляет он. – Достойное королевы.

Я холодно улыбаюсь.

– Спасибо. Оно принадлежало моей сестре.

Ложь, но какая разница. Я не позволю Джошуа забыть, что в этом его деловом соглашении раньше была задействована другая сестра Капулетти.

– Эйвери, – резко говорит папа.

Джошуа пропускает мимо ушей замечание о покойной сестре, на которой он чуть было не женился. Мне его почти жаль. Он долго ждал и вложил много сил и денег, чтобы в результате жениться на такой гребаной сучке, как я.

– Уверен, будь она здесь, то сказала бы то же самое, – спокойно говорит он.

Папа откашливается.

– Похоже, Дженнифер проделала потрясающую работу, подготовив все к этому событию.

– О, мы сейчас ведем светскую беседу, да? – отвечаю я. – Будем притворяться, что сегодня утром Джошуа не слышал весь этот разговор в твоем офисе? Потому что меня, видимо, не предупредили. Мне бы надо проверить свою электронную почту.

– Эйвери, ради бога, – говорит отец. – Ну же, перестань. Я никак не мог знать, что мой брат проболтается. Не наказывай Джошуа за то, что у Энцо язык без костей.

– Боже мой. Дело даже не в этом, – парирую я. – Ты предал меня. Ты мне солгал и даже ничего об этом не сказал. Какой отец может так поступить с шестнадцатилетней девочкой? Какой мужчина способен на такое?

Брови Джошуа слегка приподнимаются, и он вскидывает ладони в умоляющем жесте.

– Я оставлю вас двоих, чтобы вы закончили собираться. Эйвери, ты прекрасно выглядишь. Я распланировал весь завтрашний день, так что мы можем встретиться и обсудить все, что у тебя на уме. Я не злодей, идет?

Я тупо смотрю на него, а мой отец подходит ко мне и сильно обхватывает меня одной рукой за плечи, словно крича: «Веди себя должным образом».

– Я завтра занята, – отвечаю я. – Какая жалость.

– О, это из-за того приема у врача? Что-то насчет внутриматочной спирали? Я попросил свою секретаршу поговорить с твоим помощником. Вашу встречу перенесли на следующую неделю.

И тут самодовольный ублюдок одаривает нас ослепительной улыбкой, машет рукой и закрывает за собой дверь.

Всё повторяется. Мое платье, которое раньше было немного свободным, внезапно становится слишком тесным. Оно сжимает меня, стискивает ребра, выдавливая из легких воздух.

– Какого ЧЁРТА? – вскипаю я.

Затем оборачиваюсь к отцу.

– Я его ненавижу, – бросаю я, яростно указывая на закрытую дверь. – НЕНАВИЖУ!

Я даже не замечаю, как на меня надвигается раскрытая ладонь. Лицо пронзает боль, и отец бьет меня по лицу с такой силой, что из моего горла вырывается сдавленный звук.

– Ой.

– Прости, – говорит папа, поправляя мне волосы, пока я держусь за свою саднящую щеку. – Я не знал, что еще сделать, чтобы вывести тебя из состояния, в котором ты находишься.

Я моргаю раз, другой, а затем, не задумываясь, бью его в ответ. Прямо по его свежевыбритой щеке. Наверное, мне от этого больнее, чем ему, у меня дико ноет ладонь, и я вижу, как на щеке Огастаса Капулетти появляется красная отметина.

– Ну, что, тебе лучше? – бормочет он.

Я смущенно пожимаю плечами.

– Немного.

– Твоя самооборона становится расхлябанной, – замечает папа. – Раньше ты никогда не дралась как девчонка.

– Обычно я бью неодушевленные предметы, а не своего отца, – бормочу я.

– Как скажешь.

– Тебе нужно уйти, – говорю я своему отцу. – Убраться с моих глаз немедленно, потому что, если ты этого не сделаешь, я рехнусь.

Мой отец так сильно стискивает зубы, что я вижу, как пульсирует вена у него на лбу.

– Хорошо, – говорит он. – Полагаю, увидимся там.

– Полагаю, увидимся, – резко отвечаю я.

– И Эйвери, – добавляет папа, всегда желая, чтобы последнее слово оставалось за ним. – Ни на что нее рассчитывай. Не пытайся сбежать. Просто хотя бы раз в жизни сделай то, что тебе говорят.

И он хлопает дверью.

Я снова смотрю в зеркало, глубоко дыша, чтобы вновь обрести спокойствие. Сегодня я уже выплакала столько слез, что хватит на всю оставшуюся жизнь. После того, как я ушла с кладбища, размазав по лицу черную подводку, мне не оставалось ничего иного, кроме как направиться прямиком домой, сесть на пол в душе и разрыдаться. Наверное, хорошо, что все случилось так, как случилось. Не представляю себе лицо Уилла, если бы о помолвке было объявлено на вечеринке. Говоря по правде, я почти уверена, что он убил бы Джошуа Грейсона голыми руками. Все-таки спасибо Господу за маленькие чудеса.

С другой стороны, может, было бы гораздо лучше, если бы Уилл избавил меня от необходимости выходить замуж за такого ужасного человека. Пока я предаюсь изощренные грезам о сражающихся за меня Уилле и Джошуа, в комнату без стука входит Нейтан. Присвистнув, он обводит меня взглядом.

– Хорошо выглядишь, – говорит он.

– Очень на это надеюсь, – отвечаю я. – В конце концов, я – главное развлечение этого вечера.

– Бедная богатая девочка, – приговаривает Нейтан, гладя меня по голове, но мне известно, что на самом деле ему меня жаль.

Я многозначительно смотрю на него.

– Что ты мне недоговариваешь?

Он пожимает плечами.

– А, пустяки.

– Давай, выкладывай, – говорю я. – Если в моей жизни теперь не может быть ничего интересного, то, по крайней мере, я могу попереживать за тебя

– Ну, я, возможно, встретил девушку.

– В самом деле, – говорю я. – И как же эту девушку зовут?

– Не бери в голову, – отвечает он. Затем достает из заднего кармана две туристические брошюры. – Фиджи или Карибские острова?

Я корчу гримасу.

– Бедный богатый мальчик, – передразниваю его я. – Не можешь решить, куда свозить свою новую подружку по перепиху?

Нейтан закатывает глаза.

– Окей, Фиджи.

И тут я замечаю в углу маленький чемодан.

– Когда ты уезжаешь? – внезапно встревожившись, спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Думаю, завтра. Как только раскочегарим самолет.

– Нейтан, самолет Капулетти не доставит тебя на Фиджи. Для этого тебе придется лететь коммерческим рейсом.

– Тьфу, – нахмурившись, произносит он. – Я в курсе, ясно? Мы летим в Лос-Анджелес самолетом компании, чтобы там пересесть на коммерческий рейс. Холопы нас пригласят.

– И снова, – повторяю я. – Бедный богатый мальчик.

– Я пришлю тебе открытку, – говорит он.

– Как насчет того, чтобы я просто спряталась в твоем багаже? – предлагаю я.

Думаю, это было бы наименее болезненным вариантом для всех. Папа может подделать мою подпись на свидетельстве о браке, подсадить один из моих эмбрионов суррогатной матери. Господи, да мне вообще не обязательно здесь находиться.

Нейтан начинает теребить мои волосы.

– Это правда, – говорит он. – Но ты забываешь о самом важном.

– Это о чем? – спрашиваю я.

– О той части, где Джошуа Грейсон наконец-то таскает тебя с собой, как личную эскортницу.

– Разве не для этого изобрели Фотошоп?

Нейтан смеется.

– Наверное. В любом случае, тебе не дадут покинуть страну, поскольку все мы знаем, что ты никогда не вернешься.

– Ну, хотя бы сувенир мне прихвати, ладно?

– Готово, – говорит Нейтан, вернув моим волосам тот же вид, в каком они были, когда он начал их трепать.

– Все будет хорошо, Эйвери, – говорит Нейтан, внезапно став серьезным. – Просто переживи сегодняшний вечер и прими все как есть. Я даже не думаю, что все будет так плохо, как тебе кажется.

Я поворачиваюсь на своем маленьком подиуме и смотрю в упор на своего кузена.

– Нейтан, – отвечаю я, – Да ты что, чувак. Не пудри мне мозг. Мы оба знаем, что будет намного хуже.