Текст книги "Порочный принц (ЛП)"
Автор книги: Лили Сен-Жермен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
РОМ
Для того, кто меня подстрелил, ублюдок в маске приложил немало усилий, чтобы сохранить мне жизнь.
После того, как он выстрелил в Эйвери дротиком со снотворным, и она вырубилась рядом со мной, гондон в маске молча перевязал мою рану марлей и бинтами из никогда не пустеющей аптечки. Хотел бы я сказать, что мне удалось взять его в шейный захват и освободить нас с Эйвери, но это, блядь, не фильм с Томом Крузом. Меня серьезно ранили. И в очень, блядь, болезненное место. Сейчас я не смог бы взять в шейный захват даже котенка.
Закончив играть в доктора, ублюдок надевает наручники на мои запястья и лодыжки, накидывает мне на голову мешок и за ноги выволакивает меня из комнаты.
Я сопротивляюсь ему, как могу, но при каждом резком движении, чувствую, как из моей раны выплёскивается все больше крови. Еще несколько неудачных ударов, едва задевающих придурка, и я помру от потери крови.
Я решаю прекратить борьбу и притвориться мертвым. Или, по крайней мере, потерявшим сознание. Во всяком случае, если этот парень вытащит меня отсюда в состоянии трупа, от которого можно избавиться, то не сможет навредить Эйвери. Пока меня волокут по земле, я мысленно подмечаю все вокруг: от грубого бетонного пола нашей с Эйвери темницы до другой комнаты, той, что находится за односторонним стеклом, где, по моим предположениям, этот больной ублюдок наблюдает за Эйвери, теребя свой член. Пол здесь застелен мягким ковром. В помещении пахнет свежей краской, и я удивляюсь, что за человек красит комнату свежей краской, готовясь превратить ее в смотровую площадку своей личной камеры пыток. В смысле, какие, сука, цветовые образцы можно прикупить в хозяйственном магазине для такой комнаты? Он сразу предпочел красные тона или выбрал более веселенький оттенок?
Я слышу, как отпираются все новые замки, открываются двери. Ударяюсь головой обо что-то твердое, возможно, о кирпич, затем о влажную траву. Я на улице. Мне слышен шелест деревьев, скрежет поворачивающегося в металлическом замке ключа, и затем, прежде чем я успеваю понять, что происходит, меня бросают, как мне кажется, в багажник автомобиля.
Я неловко лежу на полиэтиленовой пленке и чувствую, как что-то прижимается к моей голове. Отлично. Это та часть, где меня заворачивают вместе с кучей кирпичей и сбрасывают с моста через пролив Золотые Ворота. Я задерживаю дыхание, крепко зажмуриваю глаза, ожидая, что на долю секунды почувствую, как череп пробивает пуля. Но этого так и не происходит, сквозь надетый мне на голову ситцевый мешок до моих ушей доносится произнесенная искаженным голосом угроза:
– Выкинешь что-нибудь, и я выпотрошу девчонку и заставлю тебя надеть ее шкуру.
Очень сомневаюсь, что помещусь в шкуру Эйвери Капулетти, ее хрупкое телосложение не идет ни в какое сравнение с моими габаритами, но ведь главное в данной угрозе не это, верно? Верно. Я представляю, как Эйвери распарывают в наказание за мое непослушание, и часть меня умирает, та часть, которая совершенно неожиданно для меня, все еще таилась под всей моей гноящейся ненавистью к Капулетти. Багажник захлопывается, и, несмотря на то, что всё во мне кричит о попытке к бегству, я ни черта не предпринимаю.
Пока меня везут, я то вырубаюсь, то снова прихожу в себя, пытаясь расслышать какие-нибудь внешние звуки, которые могли бы мне подсказать, где мы находимся. В какой-то момент мне кажется, что мы на мосту Золотые ворота, но совсем не факт. Это может быть и мост Бэй-Бридж. Да хоть чертова поверхность Марса.
В конце концов, мы останавливаемся, багажник открывается, и меня переносят из одной машины в другую. Что-то вонзается мне в руку, и по ощущениям я не просыпаюсь очень, очень долгое время.
Когда я снова прихожу в себя, вокруг так чертовски светло, что мне кажется, что я умер. Я лежу на спине, а подо мной холодный металл. Я мертв? Это вскрытие? Господи, блядь, я что, заперт в собственном мертвом теле?
– Это ад? – бормочу я.
Рядом со мной раздается низкий голос:
– Возможно.
Я быстро моргаю, пытаясь сориентироваться. Здесь пиздец как светло. Я смутно различаю две головы, лица в хирургических масках. Когда зрение проясняется, я смотрю по сторонам на то, что, по всей вероятности, является металлической медицинской каталкой, на которой я лежу. Два чувака, оба черные, оба высокие, делают мне операцию и, судя по боли в плече, безо всякой анестезии. Я пытаюсь прикинуть, узнаю ли их, и вглядываюсь в их лица, насколько это возможно с моим затуманенным зрением. Один немного повыше, с бритой головой, и единственное, что я вижу над голубой хирургической маской – это его темные глаза. У другого, который, блядь, ковыряется в моем плече, темные, коротко подстриженные волосы. При взгляде на них у меня зарождаются подозрения насчет того, кто они такие. Но я ничего не говорю.
– Не повредило бы немного обезбола, – кашлянув, говорю я. – Раз уж ты копаешься в моем гребаном плече.
Один из парней наклоняется ко мне.
– У тебя в организме столько транквилизаторов, что можно убить лошадь, – говорит он. – Если я вколю тебе еще, ты откинешься прямо здесь.
Что ж, по крайней мере, это подтверждает, что я еще не умер.
– Будет больно, – предупреждает он, вставив мне между зубами защитную каппу. – Кусай, если приспичит.
Шикарно. С огромным куском резины во рту, лишающим меня дара речи, я чувствую, как этот чувак вонзает мне в плечо скальпель. Я рычу сквозь каппу от невыносимой боли, а потом теряю сознание.
Погружаясь в неглубокое забытье, я все еще ощущаю боль, но она слегка притупляется. Полагаю, это какой-то предусмотренный организмом защитный механизм психологической адаптации. И когда из моего тела извлекают пулю, я вижу сон.
Мне снится Эйвери Капулетти.
Когда я впервые увидел ее с сигаретой, она стояла, прислонившись к задней стене конюшни, в месте пересечения наших владений. Ее волнистые темные волосы были собраны в беспорядочный пучок, Эйвери была одета в обрезанные джинсовые шорты и старую футболку с надписью Metallica. Одежда казалась слишком простой для такой богатой девушки, как она, но идеально ей подходила. В ней она выглядела не чопорной стервой, а обычной пятнадцатилетней девочкой. Хотя в Эйвери Капулетти не было ничего обычного. Даже одетая в лохмотья, она все равно была бы красивее любой девушки в Вероне и за ее пределами.
Я заметил ее, когда стоял у себя на кухне, вернее, в том месте, где раньше была кухня. Я уже давно не возвращался в этот особняк, с тех пор как он сгорел дотла, а мой брат погиб в огне, и мама не успела его вытащить. Я приехал сюда встретиться с оценщиком банка, что было частью условий трастового фонда, контролирующего мою недвижимость. Единственный бриллиант из низложенной короны Монтекки, который остался непроданным. Потому что дом и прилегающая к нему территория, к огромному недовольству отца Эйвери, принадлежали мне, а я не собирался отдавать их без боя. Сам особняк был давно заброшен; город Верона продолжал настаивать на том, что он представляет опасность, и поэтому его необходимо продать и сравнять с землей.
У Капулетти был только один способ забрать последнее, что осталось у моей семьи, – из моих холодных, мертвых рук. А я в ближайшее время умирать не собирался.
Мне было почти восемнадцать. Я почти достиг совершеннолетия. И в тот момент, когда дом вышел из-под контроля моего трастового фонда и перешел в мое полное распоряжение, я знал, что они будут кружить вокруг, как стервятники, в надежде снести мою собственность, а значит пытаться заставить меня её продать. Им.
Я бы никогда не продал им особняк. Я скорее сжег бы их собственный, чем отдал им то, что осталось от моего.
Эйвери Капулетти. Ладно, она попалась мне на глаза без привычной защиты в виде плотной шерстяной юбки и хлопковой рубашки с длинными рукавами. И когда я увидел, как она стоит вот так, оперевшись согнутой ногой о стену, вся моя кровь прилила к члену. Эйвери тоже увидела меня за заросшими фруктовыми садами и высокой, по пояс, травой, окружавшей моё огромное, поврежденное пожаром уродство, которое возвышалось над землей, словно зияющая рана. Оценщик банка безостановочно что-то говорил у меня на кухне, но я перестал слышать его слова. Я не видел ничего, кроме Эйвери Капулетти, которая выглядела именно так, как я ее себе и представлял, без этой темно-синей юбки в клетку и отглаженной белой рубашки, которые полагалось носить всем девочкам в нашем колледже.
Она казалась ягненком перед таким львом, как я. И признаю: у меня потекли слюнки при мысли о том, чтобы впиться зубами в ее бледную плоть и оставить на ней след.
Я резко оборвал разговор с оценщиком банка, подписал бланки, необходимые для сохранения особняка в управлении трастового фонда до тех пор, пока не будет выполнен новый комплекс обязательств, и как можно быстрее выпроводил его из моего дома. Как только он вышел из ведущих на улицу проржавевших ворот, я направился прямиком к забору, отделявшему мой дом от владений Капулетти. Стена была впечатляющей, если не считать того факта, что в ней зияли дыры, вероятно, проделанные Эйвери и ее сестрой, чтобы время от времени сваливать незаметно для папы.
Если Эйвери и заметила мое приближение, то никак не отреагировала. Она просто не сводила своих блестящих карих глаз с пустого бассейна за моим домом, места, где любили ползать змеи и откладывать яйца комары. Я раздвинул дыру в проволочном ограждении, чтобы можно было пролезть, и оказался прямо перед этой странной девушкой, на которой когда-то должен был жениться.
– Эта хрень тебя прикончит, – сказал я, нарушив тишину.
Эйвери только улыбнулась загадочной улыбкой, которая, как со временем стало известно, предназначалась только мне. Затянувшись сигаретой, она сделала шаг к невидимой, разделявшей нас черте. Будучи на фут ниже меня, Эйвери подняла голову и выдохнула облако дыма, от которого у меня заслезились глаза. Она с ухмылкой протянула мне зажатую меж тонких пальцев недокуренную «Мальборо»:
– Хочешь умереть со мной?
Ее слова были вызовом. Возможно тогда, они даже стали неким предвестием нашего будущего. Но для меня это были просто дерзкие слова из уст красивой девушки. Девушки, к которой я не имел права приближаться, тем более вторгаться на ее территорию.
Пока она ждала моего ответа, я смотрел на ее рот, на блестящие, идеальной формы губы, напоминающие бутон розы. Я представил, каково это – целовать такую девушку, как Эйвери Капулетти, и от этой мысли моё воображение унеслось в самые темные уголки, к образам розовых сосков и настойчивого язычка.
Я взял сигарету и зажав ее между губами, втянул в легкие ядовитую хрень. Жжение оказалось не таким уж неприятным. Это была моя первая ошибка.
На окурке сигареты я почувствовал вкус ее вишневого блеска для губ и понял, что пропал.
– Продаешь? – спросила Эйвери, указав на оценщика банка, который все еще стоял у входа в мой дом и разговаривал по мобильному телефону.
Я изогнул губы в ухмылке.
– Держу пари, твоему отцу бы это понравилось.
Эйвери пожала плечами, снова затягиваясь сигаретой.
– Конечно, понравилось бы. Ему каждый день приходится на это смотреть. Уверена, он предпочел бы расчистить все тут бульдозером.
– Ммм, – ответил я, окидывая взглядом ее ноги. Черт, она была не такой уж высокой, но почему-то ее стройные ножки запомнились мне навсегда. Я снова облизал губы, ощутив вкус этого вишневого блеска и посмеявшись про себя над иронией.
– Что тут смешного? – спросила Эйвери.
– О, ничего. Просто подумал о том, что скажет старина Оги, когда поймет, что не сможет купить мой дом. Вообще никогда. По крайней мере, до тех пор, пока я не женюсь. До тех пор этот кусок дерьма неприкосновенен.
Она склонила голову набок, оглядывая меня с головы до ног точно так же, как я ее только что. Я задумался о том, что она, скорее всего, видит: выродка Монтекки в рваных черных джинсах, футболке и с выглядывающими из-под рукавов татуировками.
– Возможно, мне стоит выйти за тебя замуж, – сухо сказала она. – Если это поможет моим лошадям не бояться живущих в твоем саду змей.
Я запрокинул голову и рассмеялся.
– Может, мне встать на одно колено? – произнес я невозмутимым тоном.
Я ожидал ответной реакции. Чего я не ожидал, так это того, что Эйвери поманит меня согнутым пальцем, чтобы я наклонился к ней, и она могла что-то прошептать мне на ухо. В тех местах, где мы нечаянно соприкоснулись, у меня запылала кожа, и я впервые уловил запах ее медово-апельсинового шампуня.
– Я бы не вышла за тебя замуж, будь у тебя последний функционирующий член на земле, – сказала она и оттолкнула меня, надавив ладонью мне на грудь.
Может, я бы и оскорбился, но у нее на лице отразилась не ненависть, а азарт.
– Последний функционирующий член, да? – эхом повторил я и, выхватив у нее и пальцев почти докуренную сигарету, сделал последнюю затяжку.
Я выпустил струю дыма в ее милое личико, и Эйвери даже не вздрогнула. Я шагнул к ней, упершись ладонями в стену по обе стороны от нее.
– Мне не нужен член, чтобы заставить тебя кричать, Эйвери Капулетти. У меня есть язык и две руки, и мне вовсе не обязательно жениться на тебе, чтобы заставить тебя кончить и от того, и от другого.
Когда я это сказал, к ее щекам пилила кровь. Ухмыльнувшись, я бросил окурок на землю и раздавил его кроссовкой. Затем повернулся и пошел прочь, чувствуя ее прожигающий спину взгляд, и мы оба знали, что на этот раз я победил.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
РОМ
В юности до нас никому не было дела. Эйвери была второй претенденткой на трон, который уже давно достался ее старшей сестре. Я являл собой осколок влиятельной и слишком высоко воспарившей семьи, которая потерпела сокрушительный крах, единственным оставшимся в живых представителем распавшейся династии.
Мы оба были поздними детьми наших отцов: моего, которого изгнали из города после пожара, и ее, помешавшегося на одной только Аделине, старшей из отпрысков Капулетти, блудной дочери, которой предстояло унаследовать престол.
Но мне было дело до Эйвери Капулетти. А ей было дело до меня. И что-то в том, что нам строго-настрого запрещали встречаться, только распаляло мою страсть к ней.
Любовь – это не всегда счастье.
Иногда это отвратительная привычка, порок, душащий вас навязчивым желанием. Отчаянная зависимость, грозящая убить вас в каждую секунду, когда вы не вместе. В любви нет счастья, если вы в курсе, что ей отмерян определенный срок. Лишь растущий, гложущий страх перед будущим, которое вы оба уже знаете, и днём, когда вам придется расстаться. Мы с Эйвери знали, что наше время ограничено. Финал нашей истории приближался к со скоростью света. Мы просто думали, что у нас еще есть время.
А потом умерла сестра Эйвери, и конец настал незаметно, как укус змеи, впрыснувшей в нас свой яд прежде, чем мы поняли, что нас укусили. Даже когда я вдыхал воздух в наполненные водой легкие Аделины Капулетти и с такой силой давил ладонями ей на грудь, что чувствовал, как трещат ее ребра, я понимал, что потерял Эйвери. Подобно вору, смерть не только украла Аделину у ее семьи и у моего лучшего друга, который по-настоящему ее любил; смерть украла будущее, которое как все мы надеялись, когда-нибудь станет реальностью.
Любовь к Эйвери Капулетти не принесла мне счастья. Она разбила мне сердце. Поэтому, когда эта девушка меня предала, я испытал не только самую страшную в жизни боль, но и каким-то непостижимым образом, облегчение.
Когда я в очередной раз прихожу в себя, то задаюсь вопросом, не было ли все это сном. Двое оперирующих меня парней. Поездка на машине. Ублюдок, изнасиловавший Эйвери. Может, все это просто какой-то кошмарный сон?
У меня перед глазами проплывает лицо Эйвери. Я снова лежу на матрасе, наручники сняты, пуля извлечена, но после нее осталась режущая боль. Моргнув раз, другой, мне удается сфокусировать глаза, чтобы разглядеть выражение лица Эйвери, и я понимаю, что все это не выдумка. Да, это был кошмар, но не из тех, от которых можно очнуться.
– Где ты был? – шепчет она. – Куда он тебя возил?
Я пожимаю плечами, все еще находясь где-то между сном и бодрствованием.
– Небольшое путешествие к хирургу, – ворчу себе под нос я. – Для того, кто собирается жестоко нас убить, я, похоже, точно нужен ему живым.
И это пиздец как напрягает. Убийца, у которого есть подпольные хирурги, спасающие его жертв. Тех, в кого он стрелял. Что-то не сходится.
– Я подумала, ты умер, – шепчет Эйвери.
На ней новая одежда – белая футболка и черная юбка длиной до середины бедра; и ещё она чистая, на ней больше нет крови. На ней даже что-то вроде ожерелья, толстый черный чокер, который выглядит так, будто сделано из кожзаменителя.
– Одной маленькой пулей Монтекки не убьешь, – бормочу я. Эйвери улыбается. И тут же заливается слезами.
– Прости меня, – шепчет она. – Прости, прости, прости.
– За что? – с излишней горечью отвечаю я. – Ты в меня не стреляла.
Я пытаюсь сесть и рычу от вспышки адской боли, которая при малейшем движении пронзает мое плечо и все тело. Твою ж мать. Получить пулю – это пиздец хреново. Удары ножом мне нравятся гораздо больше.
Эйвери пытается мне помочь, и это меня злит.
Я отмахиваюсь от ее помощи и вижу, как надежда на лице Эйвери сменяется покорностью, и она садится на корточки. С большим трудом мне, в конце концов, удается принять сидячее положение и прислониться к стене. Я оглядываю себя и с удивлением вижу, что на мне новая черная футболка и темные джинсы. Это не моя одежда. Я снова окидываю взглядом Эйвери, отмечая ее новую одежду и чистые волосы.
– Пока меня не было ты ходила в торговый центр или типа того?
На секунду ее глаза становятся пустыми. Лицо вытягивается, рука тянется к чокеру у нее на шее. У меня в груди тут же зарождается подозрение; я знаю, где видел такой. Это не ожерелье. Это гребаный ошейник.
Ошейник, который надевают на собаку.
– Что это? – спрашиваю я, и сквозь боль слышу трель тревожных звоночков. Я говорю почти шепотом, стараясь, чтобы меня не услышали те, кто наблюдает за нами за пределами комнаты, но они, скорее всего, в курсе каждого моего слова. Под прицелом камер и одностороннего зеркала я вообще сомневаюсь, что в этой комнате не слышно моих мыслей.
Всегда полные огня янтарные глаза Эйвери Капулетти сейчас пусты и блестят от непролитых слез. Она выглядит такой потерянной, что это почти пугает. А меня нелегко напугать. Но когда дело касалось Эйвери, я никогда не мог контролировать свои эмоции. Неистовое вожделение. Запретная любовь. Фанатичная преданность. И то, что все это заменило. Ненависть. Черная, гноящаяся ненависть.
Возможно, каждый раз, когда я думал о ней после ее предательства, моя душа умирала до тех пор, пока во мне не осталось ничего хорошего, одна только горькая ненависть, но я не могу ненавидеть сидящую передо мной девушку с ошейником на шее. Она слишком измучена, слишком травмирована.
«Любовь делает тебя слабым», – сказал мне отец однажды, после смерти моего брата. – «А ненависть – сильным».
Он, конечно, имел в виду Капулетти, тех, кто нас погубил.
Любовь. Делает. Тебя. Слабым.
Если мы хотим выбраться отсюда живыми, я не могу позволить себе быть слабым.
«Не жалей ее», – говорю я себе. – «Однажды она тебя уничтожила. Если ты ей позволишь, она снова тебя уничтожит».
Она все еще мне не ответила.
– Эйвери! – шиплю я. – Что случилось, пока меня не было?
Она решительно качает головой и по ее лицу катятся крупные слезы. Даже зная, что я тут видел, она не может рассказать мне о том, что произошло. Было еще хуже? Что может быть хуже?
Эйвери открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут с другой стороны одностороннего зеркала раздается громкий треск. Мы оба замираем, поток ее эмоций перекрыт, моя боль забыта, мою измотанную плоть пронзает новый ужас. Я не собираюсь сидеть на полу, когда явится этот псих, поэтому как можно быстрее поднимаюсь на ноги, опираясь здоровой рукой о стену. Какое-то время все вокруг кружится, и я моргаю, пока не проходит ощущение падения.
Эйвери стоит рядом со мной, сжимая пальцами впившийся ей в шею чокер. Я уже видел похожий, но не могу вспомнить, где именно. Здоровой рукой я инстинктивно слегка оттесняю Эйвери себе за спину и встаю так, чтобы похититель не мог до нее добраться, не наткнувшись на меня. В смысле, я ничуть не сомневаюсь, что сейчас меня мог бы столкнуть и ребенок, учитывая мой огнестрел и все такое, но я, как минимум, должен оказать сопротивление.
Позади меня трясется Эйвери, тяжелая металлическая дверь распахивается, и я вижу того же мужчину, одетого точно так же, как и раньше, – во все черное и в такой же черной балаклаве. В одной руке у него пистолет, в другой нож, и меня чертовски бесит, что мне нечем защищаться, кроме моей единственной здоровой руки. Я в том смысле, что на парне ботинки со стальными набойками, а у меня даже нет обуви.
Похититель подходит ближе, размахивая большим мясницким ножом в направлении Эйвери. Я прикрываю ее собой, поворачиваясь вслед за парнем, который кружит вокруг нас в этом узком пространстве, держа по оружию в каждой руке. И внезапно ее предательство теряет всякое значение. Неважно, что она сделала; важно только то, что я когда-то её любил. Что та часть меня, которая когда-то горела любовью к ней, все еще скрыта под всем этим гневом и болью. Я все еще её люблю. И мысль о том, что этот парень причинит ей боль, о том, что он уже причинил ей боль, невыносима. Однажды я уже испытывал такой ужас. Когда совсем еще ребенком проснулся в объятой пламенем спальне. Я выбрался. Мой брат – нет. Он сгорел заживо, пока встревоженные соседи, как могли, удерживали мою мать, чтобы она не побежала в дом и не сгорела вместе с ним.
Сейчас мне так же страшно. Жутко от того, что все это может значить. Меня выворачивает наизнанку от перспективы снова наблюдать, как над Эйвери надругаются.
– Мучай меня, – говорю я. – Её не трогай.
Остановившись, парень слегка наклоняет голову, и я слышу приглушенный смех. Он протягивает мне нож, и я инстинктивно подношу к нему пальцы, в надежде рискнуть и выхватить у него нож, когда он так близко от меня, хотя это, скорее всего, ловушка.
– Я не собираюсь причинять ей боль, – говорит он своим искаженным голосом, вкладывая рукоятку ножа в мою раскрытую ладонь.
– Это сделаешь ты.
