Текст книги "Порочный принц (ЛП)"
Автор книги: Лили Сен-Жермен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
«Так вот как всё заканчивается? Вообще без какого бы то ни было завершения?»
Потом я вспоминаю буквы ХО, написанные у меня на груди моей собственной кровью, и все мысли о выживании улетучиваются вместе с остатками надежды. Убийца ХО не оставляет выживших.
Он оставляет трупы.
Видимо, он заметил, что я глазею на его упакованный в презерватив член. Мужчина с такой силой раздвигает мои бедра, освобождая себе место между моих ног, что мне кажется, я сейчас тресну пополам, изо всех сил пытаясь свести их вместе. Прижав головку члена к моему входу, он замирает, и из-под маски вырывается приглушенный вздох.
Меня сражает волной смирения, и я перестаю сопротивляться. Разжимаю колени, и больше не требуется усилий, чтобы их раздвинуть. Теперь он внутри меня, хотя и не вошел полностью. Он пробил брешь в моем теле, и я слишком слаба, чтобы продолжать сопротивляться. Я с громким стуком ударяюсь затылком о стол и в изнеможении отворачиваюсь в сторону.
Ром. Я смаргиваю с глаз пелену слез, пытаясь сфокусироваться на нем сквозь марево соленой воды, застилающей мое зрение. Он совсем плох (даже хуже, чем я) и я чувствую, как учащается мое сердцебиение при виде его болезненно бледной кожи. Даже при таком слабом освещении невозможно не заметить, как сильно он побледнел, повсюду кровь, и когда он встречается со мной невидящим взглядом, его глаза будто застилает тусклая пелена.
По крайней мере, не думаю, что он меня видит. Его взгляд слишком неподвижен, выражение лица слишком отсутствующее. На мгновение я задумываюсь, а не умер ли он вообще. Но затем он одними губами произносит «Прости», и мое сердце, блядь, разбивается вдребезги.
Наш похититель снова начинает ласкать мой клитор, медленно поглаживая его большим пальцем, на что мое тело с готовностью реагирует, несмотря на охвативший меня ужас. Я ненавижу этого мужчину. Мне хочется подняться и вырвать ему глаза, придушить его голыми руками, кромсать плоть, пока он не истечет кровью у моих ног. Я никогда не была особо кровожадной, но здесь, в этой комнате, воздух так пропитан медным запахом смешавшейся воедино крови Капулетти и Монтекки, что я больше всего на свете жажду пролить жизненную силу этого безумца.
– Такая влажная, – говорит он и, немного отстранившись, проводит головкой члена по моим скользким половым губам. Даже сквозь меняющий голос гаджет в его словах слышится похоть. Я делаю себе мысленную пометку, как только освободятся руки, сорвать с него маску, и прежде чем он меня убьет, хотя бы посмотреть, кто это такой.
Когда он это произносит, я чувствую, как к щекам приливает кровь, потому что это правда. Я влажная, но не потому, что хочу этого, а потому, что он терзает мою плоть так, что она превращается в самую что ни на есть животную сущность. Я как та загнанная в грязь львица в саванне; самый крупный лев-самец делает с ней все, что ему заблагорассудится, а она рычит, неподвижно лежит и ждет, когда это закончится. Мы здесь, в диких условиях, ничто иное, как корчащиеся в поту и крови животные.
Его большой палец продолжает доставлять удовольствие моему предательскому телу, глубоко внизу живота усиливается приятная пульсация, от которой мне не сбежать. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, одновременно впиваясь ногтями в ладони, чтобы отрезвить себя болью. Однако мой похититель терпелив, и каким-то образом, несмотря на то, что я никогда раньше не испытывала принудительного оргазма, я инстинктивно чувствую, что вот-вот разлечусь на части от его беспощадных прикосновений.
«Мне сдерживаться? Задержать дыхание? Кричать?»
Я лихорадочно перебираю в уме свои ограниченные возможности, чтобы заглушить неистовые искры, разгорающиеся глубоко в моем чреве, и отчаянно пытаюсь сдержать цунами раскаленного удовольствия, которое, по всем ощущениям, с ревом приближается.
– Ну давай же, – требует мой похититель.
– Иди нахуй! – выплёвываю я в ответ.
Он с такой силой херачит меня по лицу, что я чувствую громкий и протестующий гул в ушах. Я снова оказываюсь лицом к лицу со злобно вращающим глазами Ромом. Он выглядит до ужасного бескровным, его бледная кожа почти прозрачна, но когда он снова ловит мой взгляд, то, как будто сосредотачивается на мне. Теперь, без свойственного ему загара, покрывающие его тело татуировки кажутся еще ярче. Ром похож на привидение. Скоро он и правда может им стать. И по какой-то причине это огорчает меня больше, чем я ожидала.
Я так устала. Совершенно, совершенно измучена. Пощечина вывела меня из состояния сосредоточенной отрешенности, и с новой, пронзившей щеку болью, я начинаю куда-то уплывать, все еще остро ощущая, как мужчина толкается в мой вход своим набухшим членом, массируя большим пальцем центр моих нервных окончаний, вознося меня до мучительных высот, о которых я никогда раньше и не догадывалась. Я встречаюсь взглядом с Ромом, в практически полной темноте голубизна его глаз – прямо-таки глоток свежего воздуха. Мысленно я плыву в лазурно-голубом океане глаз Рома Монтекки, и тут меня накрывает волной окситоцина, с моих губ срывается сдавленный стон, а бедра подаются вперед, чтобы заполнить мучительную пустоту. Мое физическое тело полностью предает меня, и я так сильно, так болезненно кончаю, что почти теряю сознание.
Но я не отключаюсь. Не отрывая взгляда от Рома Монтекки, я пережидаю удовольствие и боль. Крошечные светло-голубые искорки в его сверкающих гневом глазах похожи на язычки пламени, за которые я цепляюсь, на крошечные отблески света в темноте. Когда оргазм стихает, и я вижу, как Ром пытается дышать, меня переполняет скорбь.
«Не умирай и не оставляй меня здесь одну», – думаю я. Боязнь его потерять внезапна, безотчётна... и удивительно неуместна. – «Не умирай у меня на глазах, Ром Монтекки».
Я открываю рот, чтобы сказать…не знаю. Хоть что-то. Его имя.
– Ром, – одними губами произношу я, но не издаю ни звука.
– Ром, – задыхаюсь я, не отрывая от него глаз, потому что не хочу доставлять своему похитителю удовольствие от того, что смотрю на него, пока он полностью меня не уничтожит.
Ром моргает и как будто немного выпрямляется. На какую-то долю секунды я испытываю облегчение, а затем снова кричу, потому что лежащий на мне мужчина безо всякого предупреждения злобно, жестко и глубоко врезается в меня.
Однако дальше он меня не трахает. Пока я безотрывно смотрю на Рома, мой похититель выходит из меня и тут же заменяет свой член пальцами. Сначала я теряюсь, а потом меня охватывает ужас.
– Что это? – рычит он, и то, как меняется под маской его голос, еще больше усугубляет ужасающую безликость его лица.
Я открываю рот, чтобы запротестовать, но он обхватывает пальцами прикрепленную к моей внутриматочной спирали нить и дергает.
Я ору. Так, как не орала никогда в жизни. Все в моем поле зрения становится красным, глубоко внутри матки вспыхивает пронзительная боль. Острая, отчетливая и совершенно невыносимая.
Мужчина снова тянет. О, боже. Наверное, он думает, что у меня торчит тампон, но это не так. Нити прикреплены к совершенно новой ВМС, которую установил мне врач несколько недель назад. Это крошечное пластиковое устройство Т-образной формы, которое находится в нижней части моей матки, а нити – непосредственно у её шейки.
Я намеренно обновила спираль накануне своего Дня рождения, догадываясь, что у моего отца наверняка есть какие-то планы относительно нас с Джошуа, и как ему не терпится выдать меня замуж, чтобы я начала уже плодить наследников Капулетти. Я выбрала маленькое пластиковое устройство, выделяющее отмеренную дозу гормонов, которая будет предотвращать беременность целых пять лет. Предполагалось, что на следующий день после Дня рождения я снова зайду к врачу, и он обрежет прикрепленные к ВМС нити, чтобы они не беспокоили ни меня, ни тех, с кем я буду спать.
Я смутно припоминаю, что через неделю после установки спирали, когда мы занимались сексом с Уиллом, он что-то упоминал о маленьких ниточках. Он сказал, что чувствовал их, но, похоже, его это не слишком беспокоило. Этот же парень напротив, тянет так сильно, будто собирается вырвать мне матку голыми руками. У меня даже нет возможности от него отбиться – я совершенно беспомощна. Я пытаюсь связать слова, чтобы его вразумить.
Пожалуйста-это-ВМС-Пожалуйста-не-тяни-за-нее-Пожалуйста-не-надо!
Я даже не понимаю, что говорю. Когда боль внизу живота усиливается, и я чувствую, как из меня выходит то, что кажется мне кровью, с губ непроизвольно слетают какие-то слова. Прежде чем врач установил это крошечное устройство, мне пришлось прочитать брошюру и подписать отказ от предъявления возможных претензий – юридический документ с подробным перечислением статистических данных и редких побочных эффектов, включая внезапную смерть при неправильном введении ВМС и перфорации матки. Что, черт возьми, в точности соответствует тому, что, по моим ощущениям, сейчас и происходит.
Неужели я так и умру? Неужели я истеку кровью из-за своих гребаных средств контрацепции? От меня не ускользает ирония происходящего, но гораздо больше я озабочена тем, как заставить этого парня перестать дергать за спираль, пока она не разорвала меня на части.
Он убирает руки.
– Объясни.
Боль немного отступает, так как похититель больше не тянет за эту чертову штуковину, но она все еще достаточно острая, чтобы вокруг меня бешено вращалась комната.
– Это внутриматочная спираль, – быстро говорю я, и при каждом произнесённом слове меня пронзает дикая боль. – Противозачаточный имплантат. Он у меня в матке. И если ты его выдернешь, я, скорее всего, умру от потери крови.
Ну, может, и нет – многие женщины вытаскивают свои ВМС вообще без каких-либо проблем. Но после того, как несколько недель назад устанавливающий ее доктор, назвал мою шейку матки «самой милой шейкой, которую он когда-либо видел», я практически уверена, что получу ужасные травмы, если этот маньяк не перестанет вытягивать из меня это устройство.
– Вытащи ее, – приказывает он.
Я открываю рот, чтобы возразить, но тут понимаю, что он тянется к моим рукам. Расстегивает металлические наручники, сковывающие мне запястья. Он поднимает меня на ноги, и прилив крови к моим онемевшим рукам вызывает шок. Как только я пытаюсь встать, у меня тут же подгибаются колени. Думаю, мне нужно сорвать с него маску. Нужно посмотреть, кто он такой.
– Не могу, – выдыхаю я. – Чтобы ее удалить, нужен врач.
Это его злит. Я не вижу лица похитителя, но чувствую, как напрягается его тело. Он разворачивает меня, маленькую податливую марионетку, и толкает на стол так, что я упираюсь ладонями в деревянную поверхность. Я снова пытаюсь вырваться из его хватки, но прежде чем успеваю что-либо сделать, он зарывается пальцами мне в волосы и, ухватившись за них, со всей дури бьет меня головой о жесткую поверхность стола. Я делаю последнее движение, пытаясь оттолкнуть его от себя, полностью осознавая, что он еще не закончил меня насиловать, вообще ни разу, и в его руке снова возникает этот чертов пистолет и прижимается дулом к моей скуле.
Я обмякаю все телом. Хотела бы я сказать, что достаточно храбрая, чтобы рискнуть своей жизнью в борьбе за спасение, но реальность такова, что вид истекающего кровью Рома делает меня уступчивой. Бурлящая в голове кровь Капулетти неуклонным, мучительным стуком заставляет меня сопротивляться ему, даже если это означает верную смерть. Однако доисторическая часть моего мозга, отвечающая за механизм реакций «Бей, беги или замри», выбирает замереть. Я замираю. Мужчина снова входит в меня, толчок за толчком, и с моих губ срывается новый всхлип. Может, сейчас, когда я лежу на столе лицом вниз, и он трахает меня сзади, для него это не так уж глубоко. А может, ему от этого так же больно, как и мне. Может, это стоит его боли.
Он больше ничего не говорит. Просто врезается в меня снова и снова.
«Пожалуйста, пусть это поскорее закончится».
Я неотрывно смотрю на Рома, его глаза теперь закрыты, и, кажется, я даже не моргаю до того самого стона, до последнего нещадного толчка моего насильника, и пульсации осознания того, что он кончил.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
РОМ
Пока он ее насилует, Эйвери одними губами произносит мое имя.
Ром…
И слегка выдыхает, шевеля губами. Тесную комнату, в которой мы находимся наполняет запах секса, пота и крови, и сердце у меня в груди замирает.
Меня много раз полосовали ножом. Я прошел сквозь огонь – об этом свидетельствуют шрамы, что уродуют мои руки, ну или, по крайней мере, уродовали, пока я не забил их татуировками. Но чтоб получить пулю?
Такое у меня впервые.
И должен сказать, что это пиздец как больно. Это больнее, чем получить удар ножом, но не так жутко, как гореть заживо. Когда находишься посреди горящего здания и твою плоть лижут языки пламени, боль поражает все до единого нервного окончания, пока все твое тело не начинает кричать. Удар ножом ощущается острее, особенно когда его наносят в спину, и ты этого не ожидал. Когда я получил ножом в тюрьме, то сначала подумал, что меня просто ударили. Нож был острым, но боль – тупой. Только когда напавший на меня придурок выдернул из моего бока свой нож и снова его вонзил, я понял, что он делает. Острая боль пришла гораздо позже, уже после того, как его повалили на землю, а меня зашивали в лазарете без обезболивающих.
Но получить пулю…Пресвятая Богородица, получить пулю – это совершенно новый уровень мучения. Это как будто тебя пронзили огнем, боль локализована и пульсирует в такт с моим сердцем. Бабах.Бабах.Бабах. Я чувствую, как с каждым ударом сердца мое тело покидает все больше и больше крови, и это меня пугает. Я кладу левую руку на правое плечо, чувствуя под ладонью месиво разорванной плоти, и то, как из вен потоком хлещет кровь и стекает вниз по руке. На пол между мной и Эйвери. Здесь как на гребаной бойне, и единственный выживший – это человек, об истинной личности которого я не имею ни малейшего понятия.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
ЭЙВЕРИ
У вас бывали моменты, когда вам казалось, что вы понимаете, что происходит, но весь ваш мир распадался на части, потому что иллюзия, которую вы считали реальностью, разбивалась вдребезги и на свет выходила правда?
Для меня этот момент настал, когда в плечо Рома Монтекки попала пуля и вонзилась в его плоть. И секунду спустя, когда я увидела, как он ударился о стену и с широко распахнутыми от шока глазами сполз на пол, а из пулевого ранения потекла кровь.
В соучастников не стреляют.
И в этот момент я поняла, что человек, которого я считала причастным к моему похищению – возможно, даже его вдохновителем, – вовсе не является его частью.
Ром Монтекки – такой же заложник, как и я. Сначала я ничего не поняла, потому что на нем не было ни крови, ни синяков, а на мне... ну, очень много крови и очень много синяков, а еще, когда я очнулась, он показался мне пиздец каким высокомерным.
«Он отдал тебе свою одежду, а ты вела себя с ним как сука». На меня волнами накатывает чувство вины, сильно, быстро и неумолимо.
«Ром в буквальном смысле отдал тебе все, что у него было, за исключением нижнего белья, а ты решила, что он твой враг».
Что ж, Ром по-прежнему мой враг, но в этой комнате, в этом аду, он, возможно, единственный мой союзник.
Мой союзник, истекающий кровью у меня на глазах.
Теперь мы одни. Закончив со мной, наш похититель ушел, с грохотом закрыв за собой тяжелую стальную дверь.
В комнате снова почти темно, если не считать стоящего в углу крошечного детского ночника в форме пухлого голубого облака. Он озаряет комнату жутковатым светом, делая Рома похожим на какого-то татуированного вампира. На татуированного вампира, залитого кровью. Не думаю, что когда-то в жизни видела столько крови. Его и моей, изрядно перемешанной здесь, где бы мы ни находились.
Я с трудом сползаю со стола на пол, между бедер сочится свежая кровь, и я пытаюсь не обращать внимания на острую боль в животе. Натягиваю на себя футболку Рома, доходящую мне до верхней части бедер. Я забываю про джинсы. К тому времени, как я их найду и снова надену, Ром, возможно, уже умрет.
Если уже не умер.
– Ром? – шепчу я, подползая к нему.
Сейчас он лежит на матрасе с закрытыми глазами.
– Черт, – шепчу я.
Глаза застилают слезы, и я слишком устала, чтобы их утирать. Я притягиваю Рома к себе на колени и зажимаю ладонями его рану.
– Ром!?
Он не приходит в себя. Однако он все еще дышит, и это дает мне стимул. Интуитивно я понимаю, что должна найти что-то, чтобы остановить кровотечение. Если на мне бинты, значит они должны быть где-то здесь. Я оглядываю комнату и лишь тогда впервые замечаю камеры.
– О Боже, – негодую я.
Мне хочется узнать, кто за нами наблюдает. Хочется его убить. Но сначала привлечь его внимание.
– Эй! – кричу я, глядя в объективы камер. – Эй, придурок! Ему срочно нужен врач, иначе он умрет!
Я снова смотрю на Рома, мои волосы падают ему на лицо, словно вуаль. Теперь его покрасневшие голубые глаза открыты, и он пытается сесть.
– Боже мой, ты пришел в себя. – Не долго думая, я наклоняюсь и целую его в губы.
На самом деле ничего особенного, всего лишь легкое прикосновение моих губ к его губам, но к щекам Рома возвращается румянец. От моего поцелуя он распахивает глаза. Я подавляю панические рыдания, сквозь которые прорывается нервный смех.
– Не двигайся. В тебя стреляли.
Ром с трудом приподнимает уголок рта:
– Да ладно.
Я игнорирую его сарказм. Если он еще в состоянии говорить, значит, не так уж близок к смерти. По крайней мере, я надеюсь.
– Я думала, ты умер, – говорю я, все еще зажимая одной рукой его пулевое ранение, а другую кладу ему на щеку.
Ром закатывает глаза.
– Помру минут через пять, – кашляет он, и на его нижней губе появляется свежая кровь. Вот дерьмо. Я думаю, кровь у него во рту означает, что пробито легкое или что-то в этом роде.
– Чушь собачья, – говорю я, хотя мы оба знаем, что это вполне может произойти. – Ром Монтекки не позволит убить себя одной маленькой пуле. Монтекки просто так не сдаются.
Он снова кашляет, из уголка его рта вытекает еще больше крови.
– Ты в порядке? – с трудом спрашивает он.
Я борюсь с желанием закатить глаза. Серьезно? Он буквально умирает у меня на руках и спрашивает, как я?
– Бывает и хуже, – бормочу я.
– Эйвери, – медленно произносит Ром. – Прости. Если я вырублюсь. Прости.
Он что-то вкладывает мне в руку. Я опускаю взгляд и вижу, что это ножницы.
– Спрячь их, – бормочет он, делая прерывистый вдох, от которого сотрясается все его тело. – Зарежь его. И убирайся отсюда.
Стиснув зубы, я сжимаю в пальцах ножницы.
– Не умирай у меня на руках, черт возьми! – требую я, но на самом деле умоляю.
Для девушки, которая никогда ни о чем не просила, сегодняшний день полон всевозможных просьб. Меня это бесит, но я умоляла бы Рома всю оставшуюся жизнь, лишь бы он сейчас не умер. Может, мы и враги, но когда-то, очень давно, я его любила. И его подстрелили только потому, что он пытался защитить меня от этого гребаного психопата, засунувшего нас сюда.
– Я очень стараюсь этого не делать, – бормочет Ром.
По-прежнему умничает, даже когда умирает. Ладно, пофиг. Я не собираюсь просто держать его на коленях и смотреть, как он медленно отходит к праотцам. Я поднимаю глаза на камеры, обдумывая план. Я как можно осторожнее перекладываю Рома со своих колен на матрас, а сама поднимаюсь на ноги. Они неудержимо дрожат, и я на грани обморока, но каким-то образом мысль о том, что я потеряю Рома и останусь одна в этой комнате, придает мне сил.
– Эй, ублюдок! – кричу я хриплым, но все равно громким голосом. Одной рукой я убираю с шеи волосы, а другой направляю острый конец ножниц себе в яремную вену. – Приведи ему врача, или, клянусь Богом, я сейчас покончу с собой!
Хватит ли у меня смелости ударить себя ножом в шею? Понятия не имею, но мой голос звучит довольно уверенно.
Я смотрю на Рома, который, молча наблюдает за мной, слегка приподняв брови. В этот момент мне приходит в голову, что, пожалуй, для Рома было бы не самым худшим вариантом увидеть, как я убиваю себя хирургическими ножницами. В конце концов, он винит меня в том, что я разрушила его жизнь. Что такое маленькое самоубийство между смертельными врагами? Однако он не выглядит довольным. Ром качает головой.
– Не надо... – говорит он мне.
Однако я не успеваю дослушать его фразу, потому что тяжелая стальная дверь в стене распахивается, и человек в черном размахивает новой пушкой. Я моргаю, уставившись на направленное на меня оружие. Раньше я уже такое видела. Это не пистолет с патронами. Мужчина нажимает на курок, и я чувствую острую боль в груди.
– Ой, – говорю я, уставившись на дротик с транквилизатором, который теперь изящно торчит над моей левой грудью.
Это больно. Все происходит как в замедленной съемке. Я выдергиваю из груди дротик, и он со стуком падает на пол. Успокоительное обжигает, растекаясь по моей груди, мои и без того слабые колени подгибаются, и в итоге я оказываюсь на матрасе рядом с Ромом. Я все еще сжимаю ножницы в безвольно свисающей вдоль тела руке. Через пару минут успокоительное оказывает свое волшебное действие, и я погружаюсь в сон. Я ползаю по матрасу, постанывая и из последних сил пытаясь не отрубиться, и вдруг чувствую, как мою руку накрывает чья-то ладонь. Я опускаю взгляд и вижу, что Ром сжимает мне руку. Это последнее, что я помню, перед тем, как рухнуть лицом на тонкий матрас рядом с ним.
