Текст книги "Порочный принц (ЛП)"
Автор книги: Лили Сен-Жермен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Лили Сен-Жермен
Порочный принц
«У бурных чувств неистовый конец»
Вильям Шекспир
ПРОЛОГ
ЭЙВЕРИ
Восемь часов спустя
В моей семье две религии.
Католицизм.
И непоколебимая верность роду Капулетти.
Непосвященным католицизм может показаться более понятным.
Будь хорошим католиком. Молись. Ходи на мессу. Кайся в своих грехах.
Но когда ты дочь самого влиятельного человека в Калифорнии и в твоем сердце течет кровь рода Капулетти, верность нашей фамилии равноценно величию Бога.
У Капулетти нет Библии, но у нас есть писанные правила. И в отличие от Библии, наши правила начертаны кровью.
Будь достойным Капулетти. Соблюдай данные семье клятвы. Ходи на семейные встречи. Следи за тем, чтобы по отношению к своей собственной плоти и крови у тебя не оказалось грехов, в которых следует покаяться. Последнее правило самое важное.
Никогда не греши против своей семьи, потому что в нашей религии нет прощения. Есть только верность и смерть.
Но иногда смерть настигает нас даже если мы верны. И нас не могут спасти ни деньги отца, ни распиханные по всему Сан-Франциско и за его пределами телохранители и шпионы.
Потому что ненависть сильнее любой религии.
Я напрягаюсь в темноте, прислушиваясь к приближающимся шагам моего похитителя и гадаю, насколько сильно он меня ненавидит.
Сколько моей крови прольется, прежде чем все это закончится.
За какие грехи Капулетти он намерен меня наказать.
Потому что сначала я не испугалась, ясно? Нет, когда я очнулась здесь, связанная и с кляпом во рту, то почувствовала скуку. Раздражение. Я, как томящийся в очереди клиент банка, ждала, когда отец заплатит выкуп, который потребует мой похититель. Даже будучи молодой жительницей города, охваченного ужасом от того, что в нем орудует серийный убийца, потрошащий маргинального вида девушек, я не испытывала страха. Самонадеянно? Однозначно. Но беспокоиться, что я каким-то образом могу оказаться втянутой в кровавую бойню?
Черт возьми, нет.
Я же Капулетти. А с Капулетти не шутят.
Выкуп. Выкуп. Выкуп.
Я представляю, как мой похититель позвонит. Возможно, сфотографирует меня. Возможно, мы свяжемся по скайпу с моим отцом, ведь, в конце концов, на дворе 2018 год. Я представляю, как он забирает из одного из многочисленных, разбросанных по всему городу сейфов хрустящие банкноты, эти стопки зеленых бумажек, которые обеспечат мое освобождение.
Даже постепенно приходя в себя, где бы я там ни оказалась, я думала о том, как эта заминка повлияет на мой график, насколько же оборзевший мой похититель, и как в наказание отец приставит к этому ублюдку чертов паяльник и медленно, мучительно спалит ему шкуру.
И тут все обрушилось на меня, словно ушат ледяной воды. Он застрелил моего отца. Один-единственный выстрел, от которого все разлетелось вдребезги. Мой отец, в смокинге, выронил на кафельный пол стакан с виски, и тот разбился у его ног, а белую рубашку залила кровь.
Отец планомерно, с громким всплеском упал в бассейн, а пятьсот человек в коктейльных платьях и дизайнерских костюмах закричали и бросились врассыпную, никто не хотел стать второй жертвой огнестрельного ранения.
Мое желание прыгнуть в воду вслед за своим дядей, чтобы помочь ему спасти отца. Чьи-то руки, до синяков сжавшие мне плечи, моя личная охрана, ведущая меня якобы в безопасное место, а на самом деле прямиком в ловушку.
Кто-то застрелил моего отца, чтобы увезти меня. И он явно не прикалывался. Я видела, куда он попал – прямо в центр груди.
«Жив ли вообще мой отец, чтобы знать о моем исчезновении?»
– Моя семья заплатит любой выкуп, какой ты захочешь, – снова и снова повторяю я в кромешную тьму. – Просто скажи, что тебе нужно. И тебе это дадут.
Я даже не знаю, есть ли кто-то рядом со мной. Следит ли за мной кто-нибудь. Может, меня похоронили заживо, или закрыли на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.
Я уже несколько часов нахожусь в этой чертовой комнате, и мне в вены начал проникать страх, словно просачивающаяся в кровь непрерывная доза яда.
– Послушай, – говорю я, стараясь быть убедительной, что очень нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. – Просто скажи...
Ощущение такое, будто меня ударили большой, грубой ладонью. Причем с такой силой, что я чувствую разбитую губу и вкус свежей крови во рту. Я пытаюсь собраться с мыслями, что-то предпринять, но не успеваю я толком подумать и выдвинуть идеальный аргумент в пользу своего освобождения, как с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту – это вторжение, посягательство на мои чувства. Я пытаюсь вытолкнуть ее языком, но она не поддается.
Черт. Черт, черт, черт.
Я сосредотачиваю взгляд на стоящей передо мной фигуре, и моментально забываю о кляпе. Это высокий мужчина, одетый во все черное, в нем более шести футов, лицо и шею закрывает черная лыжная маска. На нем резиновые хирургические перчатки – это чтобы на меня не попало его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?
Похититель прикладывает что-то холодное к моему голому бедру, и я вздрагиваю.
Нож.
Распахнув газа, я вижу, как мужчина берет нож и вонзает его во внутреннюю поверхность моего бедра. Сквозь бедро проходит крупная артерия. Если он полоснет по ней, я могу за считанные минуты истечь кровью.
Всего несколько часов назад я посмеивалась над тем, что выйти замуж – это участь похуже смерти. Но на самом деле я так не считала, потому что сейчас сделала бы все, что угодно, лишь бы остановить медленное, методичное скольжение ножа по моей коже. Когда она лопается под ним, я вскрикиваю, нож невероятно острый, а кожа невероятно хрупкая.
И под ней очень много крови.
За свою короткую жизнь я повидала много крови – побочный эффект моей фамилии, – но мне никогда не приходилось видеть, как у меня из тела хлещет моя собственная кровь.
Похититель обмакивает палец в эту кровь и подносит его к моей груди. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть, что этот парень делает с моим бедром, и тогда он хватает меня за волосы и одним рывком заставляет сесть прямо. Я дрожу, воздух в комнате становится холоднее, мои обнаженные соски болезненно напрягаются, или, возможно, это я мерзну, потому что быстро теряю кровь.
Он рисует пальцами буквы у меня между грудей – жутковатое действие, напоминающее мне неуклюжие рисунки маленького ребенка, размазывающего своими руками яркие краски. Мой безликий похититель еще пару раз берет кровь из раны на моем бедре, а затем отступает, очевидно, удовлетворенный своей работой. И только тогда я вижу, что он на мне написал.
Две буквы. ХО.
Уткнувшись подбородком в грудь и растерянно моргая, я таращусь на эти две буквы и пытаюсь высмотреть в них что-то, ну хоть что-нибудь, еще. Всем известно, что убийца ХО не оставляет выживших. Он по меньшей мере лет десять терроризировал Сан-Франциско, число его жертв перевалило за дюжину. И это не считая тех, кого так и не нашли. Он оставляет за собой только обнаженную и кристально чистую смерть с аккуратной нарисованной на груди у жертвы визитной карточкой.
XO.
Теперь все очевидно. Этому безликому человеку не нужен выкуп. Ему нужен мой страх. Моя кровь.
Моя жизнь.
Этот безмолвный псих кружит у меня за спиной, снова зарывается руками мне в волосы, а затем опускает их ниже, трогая мое лицо, шею и так сильно щиплет меня за сосок, что я вскрикиваю. Он тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову назад и в сторону, а затем прижимает меня щекой к своим черным брюкам. Я чувствую под ними эрекцию, твердую, как сталь, из которой выкован нож. Я начинаю плакать. Он причинит мне боль. Убьет меня.
Я поднимаю глаза и, снова взглянув на него, вижу, как он кладет нож на пол у своих ног. Мой похититель подходит ко мне, приседает передо мной и, положив свои затянутые в перчатки руки мне на колени, раздвигает их шире.
«Вот как я умру».
Я кричу в кляп.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЭЙВЕРИ
Настоящее время
В кабинете моего отца сидит Джошуа Грейсон и обсуждает деловую сделку так, будто сегодня обычный день.
Но сегодня не обычный день. А тот самый день. И все ведут себя так, будто это не так.
Всего несколько мгновений назад я видела, как Джошуа выходит из частного лифта корпорации Капулетти, предназначенного только для членов семьи. Наверное, это должно было стать для меня первым предупреждением о том, что дело пахнет керосином. Проходя мимо меня по коридору, он по-хозяйски мне подмигнул и, небрежно расстегнув пиджак, осмотрел кабинет моего отца. Видимо, размышляя о том, как украсит его, когда на двери появится его имя.
Черта с два. Когда папа уйдет на пенсию, это будет мой кабинет. Я бы с удовольствием изучала что-нибудь, связанное с искусством, проявляла бы свой творческий потенциал, но нельзя управлять компанией стоимостью в миллиард долларов, имея степень по истории искусств. Я с отличием окончила Стэнфордский университет по специальности "политология" не потому, что интересовалась политикой, а потому, что этот предмет наилучшим образом подходил для наследницы Капулетти. Я училась в два раза усерднее остальных, была лучшей выпускницей на курсе и все свободное время, летом и по выходным работала на своего отца, в то время как мои сверстники бухали, валяли дурака и вообще развлекались.
И окончив университет, я каждое утро прихожу сюда первой и ухожу последней, не считая моего отца.
Не говоря уже о том, что этот угловой кабинет вроде как мой по праву рождения. Я не собираюсь отказываться от лучшего вида из окна, особенно из-за Джошуа Грейсона.
На самом деле он вполне себе ничего, и в этом часть беды. Джошуа старше меня, только что отпраздновал свое сорокалетие, но это не проблема. Привлекательный какой-то елейной красотой, с идеальной белозубой улыбкой и ухмылкой представителя Лиги Плюща, Джошуа Грейсон – именно тот мужчина, которого я бы выбрала для управления компанией, но не для того, чтобы кувыркаться с ним в постели. Может, дело в том, что он смотрит на меня так, словно я ребенок, и это еще больше усугубляется тем, что он знает меня всю мою жизнь. Я уже совсем взрослая, но знаю, что, разговаривая со мной, он все еще видит застенчивую девочку-подростка, привыкшую прятаться за спину своей старшей, более уверенной в себе сестры.
– Эйвери, – кивает он, вставая при моем появлении. – С Днем рождения. Рад видеть тебя накануне важного события.
– Спасибо, – киваю я в знак приветствия, чувствуя, как к горлу подступает желчь.
– Погода идеально подходит для вечеринки на крыше, – добавляет он, пытаясь поддержать разговор.
Когда он улыбается, у него на правой щеке появляется глубокая ямочка. Мне хочется ткнуть в нее своим наманикюренным ногтем и стереть с его лица улыбку. У него тот самый низкий голос, от которого у меня рокочет в груди, но не могу сказать, что мне нравится его слушать.
– Прекрасно, – соглашаюсь я.
Я очень стараюсь быть любезной, но это уже утомляет. Я не хочу разговаривать с этим чуваком. Не хочу здесь находиться. Сегодня мой двадцать пятый день рождения, и мне хочется потягивать коктейли с каким-нибудь полуголым барменом, а не вести светскую беседу о гребаной погоде с мужиком, за которого мой отец хочет выдать меня замуж.
– Что ж, я вынужден вас оставить. Увидимся вечером.
– Пока, – говорю я чуть громче и слащавее, чем следовало бы.
Джош умный. Он в курсе, что я его терпеть не могу. Но это не помешало ему надеть мне на палец кольцо и вложить в свой портфель солидный процент акций Капулетти.
Я смотрю, как он застегивает пиджак, встает и выходит из кабинета, стараясь при этом задеть меня локтем. У него большие, но изящные руки, идеально подходящие для игры на пианино. Интересно, каков Джош в постели: трахая меня, он обхватил бы этой рукой мое горло, или зажал бы мне ею рот, чтобы заглушить стон? И хотя при мысли о том, что я трахаюсь с парнем, только что закончившим деловую встречу с моим отцом, к щекам приливает кровь, у меня холодеет внутри.
Обреченность. Утрата.
Это состояние чем-то напоминает гибель. Днем, когда нужно, кивать головой и улыбаться, я могу быть благонравной и уравновешенной, но под покровом темноты ко мне приходят мучительные кошмары, эти маленькие голодные вампиры, которые высасывают из меня все мои силы и храбрость. Я резко вскакиваю глубокой ночью, когда единственный источник света – это горящие на моем прикроватном столике красные цифры, показывающие, сколько еще часов до того, как снова станет светло, – самое темное время суток, когда единственное, о чем я могу думать, это как предотвратить катастрофу, которая вот-вот постигнет мою судьбу.
Я жду, пока дверь захлопнется, а затем поворачиваюсь к отцу и выдыхаю.
– Господи, мать твою, Иисусе, можешь дать мне знать, когда в следующий раз мой преследователь устроит мне засаду?
– Эйвери! – резко говорит мой отец.
Он отворачивается от окна и обращается ко мне, у него в руках уже стакан с виски.
– С Днем рождения, дорогая доченька, – говорю я глупым голосом, изображая его. – Спасибо тебе, папочка! Я так рада, что в мой День рождения меня выставят напоказ всему Сан-Франциско, как заказанную по почте невесту! Как мило, что ты об этом помнишь.
Я плюхаюсь в кресло напротив большого папиного стола из красного дерева, того самого, который я заменю на гладкий из стекла и металла, когда настанет мое время переехать в этот кабинет и спровадить папу на покой в какую-нибудь далекую экзотическую страну. Из-за всей этой его старомодной мебели помещение кажется душным и тесным, и это при том, что его кабинет занимает половину верхнего этажа «Капулетти Корпорейшн».
– Что он вообще здесь делал?
Отец опускает глаза. Меня охватывает паника.
– Папа?
Я в недоумении вскидываю голову, когда он лезет в карман и, достав красную коробочку от Cartier, кладет ее на стол, будто бомбу.
Я хватаю ее, молясь только что обруганному мною Господу, чтобы там было ожерелье или серьги, да все, что угодно, только не…
Обручальное кольцо. Торчащий из коробочки бриллиант до неприличия огромен. Огранка «Принцесса», по меньшей мере в пять каратов, таким при желании можно запросто выбить кому-нибудь глаз.
– Что ты сделал? – бормочу я, не отрывая взгляда от бриллианта.
– Эйвери...
– Что ты СДЕЛАЛ?! – кричу я и, захлопнув коробку, швыряю ее в окно.
Стекло толстое, пуленепробиваемое, и никак не реагирует на мой ничтожный бросок.
– Говори потише, – шипит отец. – Ради бога, Эйвери, возьми себя в руки. Не смей все портить.
– Мы же договорились еще на один год.
– Все меняется.
– Папа, – решительно говорю я. – А как же Уилл?
– Это не значит, что ты не можешь встречаться с Уиллом, – небрежно говорит он. – Ты можешь любить одного мужчину и быть замужем за другим. Это деловая сделка, Эйвери. У тебя и твоих детей все равно будет все, чего пожелает сердце.
Я сдерживаю рыдание.
– Я не хочу иметь детей от Джошуа Грейсона, – резко заявляю я. – Дети должны рождаться по любви, а не в результате обязательств.
– Вы с сестрой родились в результате обязательств, – говорит он. – И мы с твоей матерью все равно вас любили.
– А как насчет моего брата? – спрашиваю я. – Он тоже родился в результате обязательств? Или ты, наконец, полюбил маму после пятнадцати лет совместной жизни?
Я вспоминаю младшего брата, уютно лежащего на сгибе маминой руки, когда семья проходила мимо ее открытого гроба. Как я потянулась, чтобы коснуться щеки ребенка, хотя по дороге в похоронное бюро мне запретили это делать. Каким он был холодным, мертворожденный сын Огастаса Капулетти, долгожданный наследник мужского пола, умерший в ту бесконечную ночь при родах и забравший с собой мою мать.
В темных глазах моего отца вспыхивают искры гнева.
– Не говори плохо о мертвых.
Пауза.
– Я очень любил твою маму.
Когда отец сердится, из комнаты со свистом испаряется весь воздух. Я пытаюсь вдохнуть пустыми легкими, и комната начинает вращаться. Я почти чувствую вину за то, что подняла тему мамы и ребенка, на рождение которого уговорил ее мой отец. Но потом я вспоминаю о том, что несмотря на мои протесты и свои обещания дать мне больше времени, он выдает меня замуж за того, кто предложил самую высокую цену, и едва забрезжившее чувство вины мгновенно исчезает.
Сердце начинает биться быстрее. Одежда вдруг становится слишком тесной, со всех сторон давят стены комнаты. Зрение сужается. Ладони делаются влажными от пота. И, несмотря на все это, я остро осознаю, что Джош, скорее всего, подслушивает снаружи.
– Дыши, – рявкает отец.
Когда у меня случаются панические атаки, папа называет меня капризной и избалованной. Я стараюсь делать все возможное, чтобы в его присутствии этого не происходило. И вообще в присутствии кого бы то ни было.
– Я этого не хочу, – выдыхаю я.
– Ну, мы не всегда получаем то, что хотим, – категорично отвечает он, обходит свой стол, а затем прислоняется к краю и, скрестив руки на груди, смотрит на то, как я учащенно глотаю воздух.
Двери кабинета с шипением открываются. Я испуганно вздрагиваю, потирая лицо. Как будто это не могло стать еще более унизительным, Джош вернулся в офис, чтобы... что? Поднять бесцеремонно брошенное мною кольцо и надеть его мне на палец?
– Что я пропустил? – нарушает напряженную тишину беззаботный мужской голос.
Выпрямившись, я постепенно успокаиваюсь, и паника меня покидает.
– Дядя Энцо, – говорю я.
Я вижу, как младший брат моего отца замечает на полу коробку от Cartier, хмурится и, наклонившись, поднимает ее. Он подбрасывает коробочку в воздух, как бейсбольный мяч, ловит и затем бросает в меня. Я протягиваю руки, чтобы поймать её, но она тут же попадает мне прямо в лицо.
– От этого может остаться синяк, – огрызаюсь я, швырнув коробочку на стол.
Улыбнувшись, Энцо разводит руками.
– Сегодня День рождения моей любимой племянницы, – говорит он, протягивая мне ладонь. Я качаю головой, отказываясь отвечать ему тем же.
– Что не так? – спрашивает Энцо, переключив внимание на коробочку от Cartier. – Этот мелкий негодяй купил тебе слишком маленькое кольцо?
Он открывает коробочку и, поморгав, присвистывает.
– Иисус, Мария и Иосиф. Не показывай это своей тете Элизе. Когда она увидит этот камень, ее стошнит от зависти.
Я скрещиваю руки на груди, стервозно улыбаясь.
– Пусть забирает его себе.
Энцо вздыхает.
– Тебе лучше ввести меня в курс дела, Оги.
Энцо – единственный, кому мой отец позволяет называть его Оги. Все остальные зовут его полным именем Огастас.
– Да, Оги, – добавляю я, и мой голос напоминает жидкую кислоту. – Тебе лучше ввести Энцо в курс дела.
Папа сердито смотрит на меня, обращаясь к своему младшему брату.
– Эйвери злится, что я решил поднять тему помолвки.
– А-а, – кивает Энцо. – Это.
– Просто скажи, почему, – настаиваю я. – Почему это должен быть он?
Я указываю большим пальцем на дверь и на незнакомца, чье обручальное кольцо я надену примерно через шесть часов.
– Скажи, почему это не может быть тот мужчина, в которого я действительно влюблена?
– Милая...
– Не надо со мной сюсюкать, – перебиваю я. – Я делала все, что ты говорил. Я даже не смотрела на парня, если он не соответствовал установленным тобой критериям. У семьи Уилла есть деньги, их уважают, они здоровы...
– Отец Уилла – чертов голливудский киногерой! – вскрикивает папа, для пущего эффекта ударив кулаком по столу. – Ты не выйдешь замуж за его сына и не выставишь на посмешище фамилию Капулетти. Может, мы и в Калифорнии, моя дорогая доченька, но это не гребаное реалити-шоу.
Я просто таращусь на него.
Отец уже встал и меряет шагами вытертый ковер у себя за столом.
– Он прав, – говорит мой дядя. – Хьюитты – это в высшей степени рискованно.
– Ты заставил меня поверить, что у Уилла есть перспективы, – возражаю я. – Ты не собирался даже рассматривать его, как возможный вариант, так ведь?
Их лица говорят сами за себя.
– Уилл не знаменитость. Он не дает интервью. Он даже не живет в Голливуде! Помните? Он ушел от своей семьи и освободился от родительской опеки для того, чтобы быть ближе ко мне.
Молчание.
– Ты мне солгал, гребаный ублюдок.
Папа качает головой, так сильно сжав свой стакан, что надеюсь, он разобьется вдребезги.
– Чего ты хочешь, Эйвери? – рявкает он. – Технологическую схему? Список плюсов и минусов? Гребаную диаграмму Венна?
– Это бы очень не помешало, – отвечаю я. – В смысле, если ты сможешь уделить пять минут, чтобы объяснить свой выбор того, как будет разворачиваться моя жизнь, я вся внимание. И перестань, блядь, на меня ругаться.
– Пять минут, – бормочет он. – Мы объясняли тебе это почти десять лет, Эйвери. Господи Иисусе, сегодня день твоей инаугурации.
– У меня не будет от него детей, – протестую я. – У меня вообще не будет детей.
– Нет проблем, – говорит отец.
– Нет проблем? – эхом отзываюсь я.
Я смотрю на своего дядю, который избегает моего взгляда.
– Что вы сделали, извлекли мои яйцеклетки? – наполовину шутя, говорю я.
Они оба молчат.
– Срань господня.
У меня сводит живот. Я чувствую себя так, словно меня ударило током. Я в полном шоке. И судорожно вспоминаю, когда это могло произойти.
– После удаления аппендицита, – выдыхаю я. – После смерти Аделины.
– С другой стороны, у тебя по-прежнему отличный аппендикс, – вставляет Энцо. – Мы просто подумали, что лучше сохранить единственный шанс на продолжение рода на случай, если...
– На случай, если я тоже утоплюсь?
Я вспоминаю свою сестру, плавающую лицом вниз в нашем бассейне, ее волосы разметались по воде, создав вокруг нее темный ореол. Когда я наткнулась на ее труп, она была мертва уже несколько часов.
– Если хочешь, можем прибегнуть к суррогатному материнству, – говорит Энцо, проигнорировав упоминание о моей умершей сестре – той, которая должна была взять это все на себя. – Эмбрионы уже заморожены и готовы к использованию. Все мы знаем, как важна для тебя карьера.
Мой отец бросает на него многозначительный взгляд. Я чувствую, как на глаза наворачиваются жгучие слезы, и прикладываю руку к животу. Они не просто забрали у меня яйцеклетки. Они создали из них эмбрионы?
– Это еще что за херня?! – допытываюсь я.
– Ты должен был ей сказать, – коротко говорит Энцо.
В ответ мой отец разводит руками.
– Где? – спрашиваю я. У меня кружится голова. – Когда? И кто отец?
Энцо смотрит на меня как на идиотку, но потом я замечаю, как в его глазах что-то вспыхивает. Чувство вины.
– Ты что, вообще ничего не слушала?
Он поворачивается к моему отцу, нахмурив брови.
– Я же просил тебя ей сказать, – бормочет он, и его голос слегка дрожит от сожаления. Такое ощущение, что это его предали.
Энцо снова переводит взгляд на меня.
– Сперма Джошуа Грейсона. Твои яйцеклетки. Тринадцать эмбрионов, которые будут богаче греха, став твоими детьми.
У меня так сильно перехватывает дыхание, что чуть ли не выворачивает.
– Тринадцать?
Энцо выглядит растерянным.
– Разумеется, тебе не обязательно использовать их все.
– Или вообще сколько-то из них, – огрызаюсь я.
– Вы оба, заткнитесь, – говорит мой отец. – Эйвери, мы поговорим об этом, когда придет время. Ты еще даже не помолвлена.
– Папочка, – перебиваю я.
– Ты уже не в том возрасте, чтобы употреблять это слово, – говорит он, и все следы отцовской заботы исчезают, сменившись раздражением.
Я свирепею.
– Да пошел ты, – резко бросаю я. – К чему весь этот гемор с яйцеклетками, а? Черт возьми, ты мог избавить себя от лишних хлопот и вручить меня Джошуа прямо на похоронах Аделины. Пусть бы он трахнул твою шестнадцатилетнюю дочь на заднем дворе церкви и обрюхатил ее, пока ты хоронишь ее сестру? Или, может, тебе стоило просто запереть меня в комнате и дать ему оплодотворять меня, как гребаное животное. В смысле, ну, реально, какая, нахер, разница, Оги?
Отец бьет меня ладонью по щеке еще до того, как я успеваю заметить его движение. Одна сторона моего лица адски жжет, но боль меня не беспокоит. Она придает мне сил. Я буду делать то, что мне велят, но это не значит, что я не превращу это в сущий ад для всех причастных.
Энцо быстро встает между нами, жестом приказывая моему отцу отойти. Как всегда, неравнодушный дядя проводит костяшками пальцев по моей скуле, его прикосновение кажется прохладным, несмотря на то, что мои щеки покраснели от ярости.
– Сейчас не время, Эйвери, – бормочет он, в молчаливом предупреждении поднимая брови и глядя на меня сверху вниз.
Энцо так смотрит на меня, что все мои эмоции выплескиваются наружу. Между нами всегда так было. Пока папа работал и горевал в своем кабинете после кончины остальных членов нашей семьи, именно Энцо стал моим родителем.
– В этом-то и проблема, Энцо, – с горечью говорю я, отталкивая его. – Время вышло.
Папа доливает себе виски. Энцо вскидывает руку, показывая, чтобы тот налил и ему. Я закипаю, бросая гневные взгляды на мужчин, только что вынесших мне смертный приговор.
Не успевает Энцо взять из протянутой руки моего отца виски, как я выхватываю его и залпом вливаю себе в глотку. Он обжигает. Мне это нравится. Я роняю стакан к своим ногам, и он безобидно приземляется на толстый ковер, затем повторяю то же самое с полным стаканом моего отца. Ожог еще больше. Еще больше тепла разливается по моим венам, наполняя мои беспокойные конечности. Однако второй стакан я не роняю. А замахиваюсь и изо всех сил бросаю его в окно, едва не задев отца и Энцо. Стакан с виски с грохотом разбивается, осыпая дорогой ковер множеством осколков дорогого хрусталя.
Отец расплывается в улыбке, но за ней скрывается мрачность, леденящее душу обещание того, что должно произойти.
– Вот это моя девочка.
– Твоя девочка для очередного... – я смотрю на свои изящные золотые часики, которые по завещанию оставила мне моя мать. – Шесть часов и тридцать пять минут.
Пора уходить. Я хватаю коробочку от Cartier, поправляю юбку, затем закатываю глаза и, повернувшись в своих туфлях от Louboutin, ухожу.
– Ты всегда будешь моей маленькой девочкой! – кричит он. – Сколько бы тебе ни было лет.
– Ты мог бы меня предупредить, – бросаю я через плечо, направляясь прямиком к тяжелым дверям красного дерева, которые вскоре станут частью моего кабинета в этой роскошной башне лжи.
– Я сделал это ради твоего же блага, – отвечает он, поскольку последнее слово всегда должно оставаться за ним.
Я с такой силой бью ладонью по двери, что у меня пульсирует запястье. Дверь поддается, распахивается, и я вижу человека, изнуряющего присутствия которого старалась избегать последние десять лет, моего приветливого преследователя, который всегда околачивается в офисе моего отца, в отеле, в нашем доме, бросает на меня томные взгляды и при каждом удобном случае вторгается в мое личное пространство.
Я придаю своему лицу каменное выражение, в груди гейзером клокочет новая волна гнева, готовая вырваться и спалить всех вокруг.
Джошуа. Он топчется возле лифта. Отлично. Он, видимо, все подслушал. Всю эту обличительную речь о том, что ему нужны только мои деньги.
Я хочу к маме. Мне не хватает моей сестры. Прямо сейчас, в этот момент, я чертовски ненавижу Аделину и то, что она бросила меня на произвол судьбы. Мой заветный билет на свободный выезд из Вероны. Сегодняшний вечер должен был стать ее вечером, блудной дочери Капулетти, первой жемчужины в семейной короне; но, скорее всего, она увидела в серо-голубых глазах Джошуа Грейсона ту же непритязательную судьбу, что сейчас маячит у меня перед носом, и решила, что смерть куда лучше жизни, прожитой исключительно для других.
– Я так понимаю, ты все слышал? – спрашиваю я Джошуа. К черту сантименты.
Он улыбается.
– Кое-что.
Я швыряю в него коробкой от Cartier.
– Полагаю, это твоё.
– Всего на шесть часов и тридцать пять минут, – ухмыляется Джошуа Грейсон, отзываясь на мои слова. Затем смотрит на свои часы. – Уже на шесть часов и тридцать четыре минуты.
– Думаю, время не летит так быстро, когда тебе хреново, – парирую я. – Ты знал обо всем этом?
– Если ты говоришь об эмбрионах, то да. Я в курсе с момента твоей операции.
Я усмехаюсь.
– Невероятно.
– Эйвери...
– Я была ребенком, — перебиваю его я. – Ребенком, который только что потерял свою сестру, а незадолго до этого – мать и младшего брата.
– Именно, – спокойно отвечает Джошуа. – После такой утраты твой отец и Энцо беспокоились о продолжении семейной линии. Не забывай, что я не принимал участия в решении этого вопроса. Мне сообщили то же, что только что сказали тебе.
Я моргаю, начинает действовать алкоголь, и на секунду у меня кружится голова. Я жду, что Джошуа прервет молчание, но он этого не делает. Неловкое молчание – его конёк.
– Понимаю, – наконец нарушает тишину Джошуа, смахивая с моего плеча воображаемую пылинку. – Этот брак – мой выбор. А не твой.
«У меня нет выбора».
– Я не собираюсь упрощать тебе задачу, – обещаю я, отстраняясь от него.
– Эйвери, я знаю тебя всю твою жизнь, – говорит Джошуа, нежно улыбаясь, отчего у меня по спине пробегают мурашки. – Ты никогда ничего не упрощаешь.
– Эмм, – сдавленно произношу я. – Мне нужно идти.
– Куда?
В вечное плавание. В глубине души мне хочется утопиться, как это сделала моя сестра, просто ему назло.
– А что? – медленно отвечаю я. – Хочешь пойти со мной?
– Я всегда хочу, когда ты не против.
Он реально только что это сказал? Джош ухмыляется. Конечно, он только что это сказал.
– Я собираюсь в фамильный склеп, – уточняю я. – Все еще хочешь пойти со мной?
Его ухмылка исчезает.
– Так я и думала, – продолжаю я. – Хочу исповедаться, а затем отдать дань уважения моей сестре. Помнишь ее?
– Ты часто ходишь на исповедь, – говорит Джошуа, уклоняясь от моей издёвки.
Я делаю движение, чтобы уйти, но он хватает меня за локоть. Я смотрю на его руку, словно на грязного таракана, затем заглядываю ему в глаза.
– Возможно, мне есть в чем каяться, – спокойно говорю я.
– Когда мы поженимся, тебе не придется навещать своего дружка на старом грязном кладбище, – говорит он, крепче сжав мою руку. – Черт возьми, как только ты переедешь в мой дом, я построю вам обоим по крылу. Тебе же нужно будет с кем-то проводить все эти одинокие ночи, пока я буду здесь работать.
– Как великодушно с твоей стороны, – говорю я. – Убедись, что это далеко-далеко от того места, где ты будешь трахать свою любовницу.
Он запрокидывает голову и смеется, а затем, внезапно притянув меня к себе, шепчет мне на ухо:
– Эйвери, есть только одна женщина, которую я буду трахать. Моя жена.
Я с силой отталкиваю Джошуа, наконец-то освободившись от его хватки.
– Не прикасайся ко мне больше, – предупреждаю его я, отступая. – Я еще не твоя, Джошуа.
– С Днем рождения! – кричит он мне вслед, когда я удаляюсь в коридор. – В следующем году я устрою настоящий праздник. Может, мы проведем свадебную церемонию в твой двадцать шестой день рождения. Черт, возможно, к тому времени ты уже будешь беременна моим ребенком. Подожди, извини. Нашим ребенком!
