Текст книги "И снятся белые снега…"

Автор книги: Лидия Вакуловская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Через десять минут пурга начнется.

Почему-то это строгое предостережение не произвело на молодого человека никакого впечатления.

– Пурга? Это когда много снега вперед спешит? – довольно беспечно спросил тот и затараторил: – У нас в Тбилиси солнце пятьдесят градусов жарит, кожа трещит, а Ясон Бараташвили боксом идет заниматься. Ясон – это я, – уточнил он и закончил: – Ясон пургу теоретически знает, на практике не видел.

И, еще раз хлопнув Редьку по плечу, белозубый южанин, назвавшийся Ясоном Бараташвили, подхватил с земли небольшой чемоданчик и пустился догонять своих спутников, которые дружной стайкой двигались по направлению к светящимся домикам.

Редька покинул посадочную полосу последним. Он на всякий случай проверил надежность тросов, крепивших к земле самолет, потом обошел вокруг складов, заглянул на бензоколонку, в радиорубку. И только убедившись, что везде полный порядок, отправился в гостиницу, то есть к себе домой.

Тарас Тарасович был удивлен, увидев, что дверь в комнату, где остановилась Бабочкина, настежь распахнута. Оттуда доносился ребячий писк и успокаивающий женский голос. Редька подошел к двери и едва не открыл от удивления рот. Какая-то женщина – конечно пассажирка – пеленала на кровати младенца. На краешке другой кровати чинно примостилась старуха в огромных валенках, в теплой кацавейке, повязанная темным платочком. Над младенцем склонился все тот же южанин и самозабвенно строил малышу пальцами чертиков. Словом, семейка расположилась как нельзя лучше.

– Граждане, – обратился к ним Редька, – эта комната занята, придется вам перейти в общую.

– Товарищ Борода… – вскинул на него невинные глаза южанин.

От такого обращения Редька поморщился.

– Я слышал, – продолжал тот, – что начальник аэродрома имеет не только редкую на весь мир бороду, но и редкое на весь мир сердце. Это же старая женщина, ее дочь и их маленький сын. Они везут сына папе, и папа еще не видел, какой на свете его сын. Им хорошо в такой маленькой отдельной комнате.

– Граждане, поймите меня, – сказал Редька. – Я не против отдельных комнат. Но у меня отдельных нет, и если сюда придут…

Ясон Бараташвили перебил его:

– Если сюда придут, мама, ее дочь и их сын пойдут в общую комнату. – И он приложил руку к сердцу. – Даю слово.

Тарас Тарасович принялся теребить бороду: ну что поделаешь с такими пассажирами? Вздохнув, ушел к себе. И едва успел снять пальто, как в дверь постучали. На пороге стоял Ясон Бараташвили.

– Товарищ Борода… – начал он.

На этот раз Тарас Тарасович уже не морщился: если человек такой навязчивый – это пустой человек, а с такого взятки гладки.

– …Скажи, пожалуйста, что мне надо делать, если я пойду к Юле Плотниковой, а по дороге начнется пурга?

Спасение принес резкий звонок телефона.

– Извините, я занят, – сказал Редька, многозначительно покосившись на допотопный аппарат-вертушку.

Ясон Бараташвили взялся за ручку двери:

– Понимаю. Я подожду в коридоре.

5

За полчаса, которые Ася Антонова провела в жаркой конторе торговой базы, на улице ничего не изменилось. Те же звезды в небе, та же синева вокруг, так же поблескивает под ногами снег, так же чинно и высоко вытягивается над крышами светлый дым.

Прошло всего несколько часов, как она приземлилась в Северном, а уже можно собираться в обратный путь.

Ася представляет, как бы вытянулось и без того длинное лицо ее шефа, как бы увеличились его маленькие глазки, окажись она сегодня в редакции. «Вы не улетели?» – было бы его первым вопросом. «Представьте, улетела и вернулась». Короткая пауза, редактор глотает воздух и – снова вопрос: «То есть как вернулись?» – «Очень просто. Анонимщик – кляузник и негодяй. Факты не подтвердились. Писать не о чем», – «По вашему, выходит…» Она опережает его: «Выходит, что сто рублей на билеты вылетели в трубу…»

Да, деньги на билеты вылетели в трубу: факты действительно не подтвердились. Анонимщик действительно оказался кляузником. Впрочем, это не так уж плохо, что скверные факты оказались ложью. Заведующий базой – отличный работник. «Энергичный, деловой, толковый», – так говорила о Тюрикове бухгалтер базы. Мало того, она подтверждала слова документами. Перед Асей веером рассыпались на столе эти документы. Четыре нарты, шесть, десять… Упряжки с продуктами для оленеводов аргишем уходили в тундру. Сорок упряжек с продавцами побывали за полгода в тундре. Сорок упряжек!..

– Это в пять раз больше, чем при бывшем заведующем, – сказала Асе женщина-бухгалтер.

Нет, с организацией торговли в оленеводческих бригадах было не только хорошо – отлично! Черненькая, хрупкая девушка-чукчанка – счетовод базы, узнав от Аси о письме, вспыхнула:

– Плохой человек писал, – сказала девушка. – Какие здесь склады были? Щели, снег на товар летел. Мы пустые ящики разбили – склады обшили. Банки консервные у жителей собирали, железо резали – склады обивали. Заведующий с нами работал. Теперь хорошо товару. Зачем плохо писать?

Произнеся такую эмоциональную речь, девушка почему-то смутилась, уткнулась в свои бумаги. А Ася окончательно убедилась в незаурядных деловых качествах и организаторском таланте Тюрикова. Она даже подумала: «Ведь это тоже тема. Корреспонденцию можно так и назвать: «Ответ анониму…» Нужно только повидаться с Тюриковым. Приди Ася чуть раньше, она застала бы его в конторе, но сейчас он находился дома. Его отсутствие – не секрет для сотрудников: заведующий хлопочет дома по хозяйству, готовясь к встрече с женой, которая не сегодня-завтра должна прилететь с материка. Те же сотрудники посоветовали Асе сходить к нему домой.

У крыльца дома мужчина колол дрова – плавник, выловленный из моря, вероятно, еще летом. То, что это именно Тюриков, Ася определила еще издали по приметам: очень высокий, в белой меховой шапке. Кроме этой приметной шапки, на нем были меховые брюки и длинные, за колени, торбаса. Дрова Тюриков колол красиво: при каждом взмахе топора кругляши разлетались на ровнехонькие дольки.

– Здравствуйте! – подошла к нему Ася.

Он распрямился, стал совсем огромным.

– Здравствуйте, если не шутите, – весело отозвался Тюриков, блеснув золотым зубом. Лицо у него тоже было крупное, волевое. Он выжидательно смотрел на незнакомую девушку.

Ася назвалась.

– Вот здорово, что приехали! – сказал он так, словно давно ждал ее появления. – Вашу фамилию я по газете знаю, остро пишете. – Не подозревая, что ей стало неприятно от этой похвалы (Ася терпеть не могла подобных комплиментов), Тюриков сказал: – Заходите в дом, пожалуйста. Я сейчас это хозяйство, – он кивнул на кучу колотых дров, – в чулан перетащу, и весь к вашим услугам.

Ася не пошла в комнату – дверь туда из кухни была закрыта, – а присела у кухонного столика, напротив раскаленной плиты, расстегнула крючки полушубка, достала блокнот и карандаш. Из кухни ей хорошо было слышно, как в сенях возится Тюриков, громыхает поленьями, хлопает дверью.

Ася с интересом разглядывала кухню. Ничего особенного: кухня как кухня, признаков «раскошной жизни» нет и в помине. Цинковый умывальник, под ним таз на табуретке. На окне – аккуратные шторки. За ажурной решеткой над плитой – кастрюли, две сковородки. На стене висит шкафчик для посуды. Он оригинальный, видно, хозяин мастерил его сам. В нем три узких дверцы, и над каждой – дата «выпуска»: число, месяц, год. Цифры выпилены из фанеры, аккуратно наклеены и покрыты, как весь шкафчик, лаком. Но Асю не так восхитил это самодельный шкафчик, как клетка, висевшая рядом с ним. В клетке на тонкой жердочке застыл белый комочек – точь-в-точь живая куропатка. Надо было подойти совсем близко, чтобы понять, что это крохотное чучело. К клетке прикреплена пластинка из жести, на нем серебристая надпись: «Друг пернатых и зверей – Тюриков».

Ася смотрит на шкафчик, на беленькую куропатку, на серебристую надпись на золотистой дощечке и улыбается.

«Надо же, какой выдумщик этот Тюриков!», – думает она.

Впустив в дверь клубы холодного воздуха, входит Тюриков.

– Вот и все! – сообщает он. – Э-э, да вы не разделись. Это непорядок!

– Я ненадолго, – говорит Ася.

– Нет уж, – подходит он к ней. – Раз пришли – будьте гостем. У нас такой обычай.

– Ну, хорошо, – соглашается Ася. Она снимает полушубок и шапку, подает Тюрикову. Потом раскручивает свернутую вокруг шеи косу и отправляет ее на обычное место – за спину.

– Что-то ветерок вроде подул, – замечает Тюриков, вешая ее одежду. И поворачивается к ней: – А я сегодня жену с «материка» жду. По этому поводу пироги затеял. Тесто вон уже подходит, – он показывает на табуретку у плиты, где стоит большая кастрюля, прикрытая холщовым полотенцем. – А радиограммы от нее что-то нету. – И без всякой связи спрашивает: – Не возражаете, если я умоюсь?

– Пожалуйста.

Тюриков Асе положительно нравится: живой, общительный, держится просто. Ася пытается прикинуть, сколько ему лет: «Тридцать – тридцать пять». Потом замечает, что у него седые виски, и щедро накидывает еще пяток.

Вытираться Тюриков уходит в комнату. Оттуда сразу несет холодом.

– Заходите сюда, здесь не так жарко, – зовет он ее.

– Что вы, я, наоборот, тепло люблю, – отвечает Ася и раскрывает блокнот, готовясь без промедления взяться за дело.

– Слышите? – спрашивает он из комнаты. – Вот это да!

Ася не понимает, что он имеет в виду. Но Тюриков уже на кухне.

– Похоже, пурга начинается, – говорит он.

Она прислушалась. Такое впечатление, будто на крыше кто-то неуверенно приплясывает. Ася приподняла занавеску на окне: стекла затянуты синим смерзшимся снегом. Тогда она открыла форточку. Снежный вихрь ворвался на кухню, форточку отчаянно стукнуло о стенку.

– Я пойду, пока не поздно, – говорит Ася. – А то мне не попасть в гостиницу.

– Может, переждете? Обо всем поговорим.

– Нет, – решительно отвечает Ася. – Если уж пурга зарядит, не переждешь. Я потом приду к вам.

Она застегивает крючки полушубка, прячет блокноты.

В сенях светло: горит электрическая лампочка. Тюриков приоткрыл дверь на улицу. В тот же миг ветер вырвал из его руки дверь, распахнул ее во всю ширь. И сразу какая-то неведомая сила отшвырнула Асю с порога в глубину сеней. Лицо залепило снегом. С гвоздя сорвалось, полетело на пол корыто, задребезжали какие-то железные банки. Все это длилось одно мгновенье. В следующую минуту Тюриков уже справился с дверью. В сенях становится тихо и светло. Неожиданно Ася видит жестяную табличку, прибитую на низкой дверце: «Туалет». А рядом еще одна табличка на смежной дверце: «Кладовая». И еще одна: «Топливо». Ася тихонько засмеялась: нет, он все-таки чудак, этот Тюриков.

– Вот они, северные штучки. – говорит Тюриков, подпирая вздрагивающую дверь железным засовом. – Никуда вам не придется идти.

А в доме жара. В большой зеленой кастрюле подходит тесто. И если бы не свистело за окнами, не пританцовывало на крыше, не стучало в стены, можно было бы подумать, что никакой пурги вообще не существует на свете.

Ася снова снимает свой полушубок. Неужели пурга затянется надолго? Лучше бы она не ходила к Тюрикову, ведь и так все ясно. Лучше бы сразу шла в правление колхоза, в крайнем случае сидела бы сейчас там вместе с Бабочкиной. Бабочкина, конечно, тоже не пойдет в такую погоду в гостиницу.

– Считайте, что вы моя пленница, – голос Тюрикова оторвал Асю от размышлений. – И пора нам познакомиться, а то так и не знаем, как кого зовут.

– Вас – Лука Семенович, – отвечает она.

– Совершенно верно. А вас?

– Ася.

– А вы умеете, Ася, катать тесто и печь пироги? – неожиданно спрашивает Тюриков.

Ася не умеет этого делать. Но, не желая ударить в грязь лицом, храбро говорит:

– Еще бы! Я любые пироги сварганю.

– Тогда закатывайте рукава, мойте руки и приступим! – шутливо приказывает он.

«А здорово, что я здесь осталась, – неожиданно решает Ася. – С ним куда интереснее, чем с Бабочкиной».

– Ох ты, совсем забыл! – говорит Тюриков. Он подхватывает свисающий с гвоздика штепсель динамика, вставляет в розетку.

В комнату врывается громкий и довольно монотонный мужской голос:

– Внимание! Говорит местный радиоузел. Граждане, жители поселка Северного! По случаю того, что надвигается пурга, всякое хождение по поселку запрещается, так как оно опасно для жизни. Повторяю…

Тюриков весело хохочет:

– Вот деятели! «По случаю того, что надвигается!» Опять проспали.

Ася хохочет вместе с ним.

6

«Будет пурга!» – определяет Бабочкина, выйдя из правления.

Она не раз видела, как начинается пурга. Сперва где-то в стороне, далеко-далеко мяукнет ветер. И умолкнет. Потом отзовется с другого боку. Опять умолкнет, словно и не было его. Опять откликнется – уже сверху. Снова пропадет.

– У-у-у-у… – и тихо.

– У-у-у-у-у… – и замрет.

Потом оторвет от земли горсть снега, подбросит кверху, прижмет к земле снежную пыль. Пройдется по крыше, швырнет на крыльцо снежинками. Опять успокоится, притихнет. И вдруг погонит, погонит по улице редкие змейки поземки, длинные, юркие, стремительные. Еще раз швырнет снегом, вскинет его к небу тучкой, закружит ее. А потом завоет, засвистит – и пойдет! Уже не змейки, не облачка – крутая снежная лавина поднимется над землей. Завертится, понесется, как тысячи голодных собак, напавших на след медведя. И не остановить, не унять, не успокоить бешеную снежную карусель. Все поглощает тогда это ревущее и стонущее белое месиво: дома, людей, оленьи стада…

«Идти или не идти?» – подумала Ася Николаевна, остановившись на крыльце.

По улице змеясь, стелилась поземка. Мелкий снежок успел припорошить ступеньки. Косая волна белой пыли, сорвавшись с навеса над крыльцом, птичьим крылом полетела на дорогу.

«Может, не идти? Теперь-то уж Опотче не уедет», – снова пронеслось у Бабочкиной. Потом она решительно шагнула вниз со ступеней.

Возможно, она бог весть сколько просидела бы в кабинете председателя колхоза, знакомясь с работой колхоза и дожидаясь его прихода, если бы в дверь не заглянула секретарь поселкового Совета (поссовет и правление находились в одном доме) Верочка Репелетине – маленькая, хрупкая девушка, с румянцем во всю щеку. Ася Николаевна не раз встречала Верочку на сессиях райисполкома. Верочка тоже узнала Бабочкину.

– С приездом вас! – искренне обрадовалась девушка. Вошла в кабинет, протянула Бабочкиной свою маленькую руку. – А мы радиограмму вчера получили, знали, что вы летите.

– Садись, Верочка, садись, – Бабочкина тоже обрадовалась приходу Веры. – Ну расскажи, как вы тут живете?

– Живем, – просто ответила Верочка. – Даже хорошо живем. План по песцу хорошо сделали. План по моржам сделали и по оленям. – Верочка говорила о колхозе. – Баня новая скоро будет, даже котел достали, – Это уже была заслуга поссовета. – А насчет зверофермы мы ругаемся. – Это уже опять касалось колхоза. – Почему райисполком нам звероферму не планирует?

Ася Николаевна знала, что в райисполкоме решили отложить на год создание в этом колхозе звероводческой фермы. И она объяснила почему:

– Ваш колхоз богат оленями, а фермы в первую очередь создают там, где слабо развито оленеводство. Ты, наверное, и сама понимаешь, что это правильно?

– Разве плохо, когда у нас будет большой доход? – прищурила узкие черные глаза Верочка. Она явно схитрила, сделав вид, что не слышала последних слов Бабочкиной. – Может, жалко для нас лисиц? Может, в райисполкоме думают – не получится у нас?

– Этого не думают, – сказала Ася Николаевна. – Но ведь ты знаешь, как трудно завозить с материка, с Амура, к нам лисиц. За год и за два ими не обеспечишь все колхозы.

– Тогда почему мы – потом? – добивалась Верочка. – Мы подсчитали: будет звероферма – будет два дохода. Четыреста тысяч рублей будет, а сейчас двести.

Горячность Верочки нравилась Асе Николаевне. Она любовалась девушкой. Сидит этакий милый ребенок с бесчисленным множеством мелких иссиня-черных косичек, с румяными щеками, перечерченными тонкими зеленоватыми линиями татуировки, сидит и говорит очень умные, правильные вещи. Сколько ей лет? Двадцать два, двадцать три – не больше. Что у нее за плечами? Родилась, наверное, в яранге. Где – и сама, наверное, не знает. Может, в какой-то долине, зажатой сопками, может, на берегу какой-нибудь безымянной речки. Отец и мать, конечно, всю жизнь кочевали. В стойбище, наверно, еще был шаман. Одними и теми же заклятьями он лечил оленей и людей, прогонял злых духов, исполнял обряды и уродовал татуировками лица маленьких девочек. А потом у Верочки была другая жизнь: школа-интернат, работа учетчиком в колхозе и еще одна школа – партийная в окружном центре.

Верочка не догадывалась, какие мысли вызвал их разговор у Бабочкиной.

– А вы не поедете на инвентаризацию? – спросила немного погодя Верочка. – Опотче сегодня собирался в Долину Ветров.

– То есть как собирался? – удивилась Ася Николаевна. – Ведь на субботу назначено отчетно-выборное? Секретарь парторганизации где-то в тундре, теперь уезжает председатель.

– Разве за четыре дня не вернется? – ответила Верочка. – В Долину стадо пригнали. Вчера пастух на усадьбу пришел, говорит, они уже кораль поставили, ждут Опотче.

– Странно, – Ася Николаевна строго свела к переносице брови. – Почему же никто в правлении не сказал мне об этом?

Верочка не знала этого: возможно, потому, что Ася Николаевна просто не спросила. Но Верочка твердо знала другое – Опотче обязательно поедет в Долину Ветров. Полчаса назад, идя в поссовет, Верочка видела у его дома оленей. Правда, их еще не запрягали, поэтому он мог еще и не уехать.

Ася Николаевна сразу же собрала со стола бумаги, сунула их в портфель, оделась.

«Странно, очень странно, – думала она, покидая контору. – Знает, что я здесь, и уезжает, не соизволив показаться. Чувствует свое шаткое положение и оттягивает встречу?..»

По счету дом Опотче – десятый от правления. Вот первый… Вон второй…

Ветер крепчает с каждой секундой. Змейки поземки уплотнились, они уже не стелются низко по земле, а несутся на уровне колен, набивают снегом валенки. Ветер рванул полушубок за полы, завернул обе полы назад. Бабочкина повернулась спиной к ветру.

«Главное – застать Опотче дома…»

Она снова пошла вперед, лицом к ветру, придерживая одной рукой полы полушубка.

Третий… дом… Вон четвертый…

Впереди, пересекая улицу, пробежал человек. За ним, ныряя в волнах поземки, промчалась свора молчаливых собак.

Пятый дом… Вон шестой…

«А если он уехал?.. Безобразие, надо обсудить на бюро».

Огромный кулак ветра уперся в грудь, перед глазами вырос снежный столб. Ася Николаевна поспешно поворачивается – идет спиной к ветру.

Седьмой дом… Следующий восьмой.

Пурга уже бьется над головой, снег иголками впивается в лицо. Дороги не стало, домов тоже. Белая, колючая масса с диким воем несется по улице, хлещет по ногам, по лицу. Рядом с Асей Николаевной проносится, высоко подпрыгивая, пустая железная бочка.

Откуда-то сверху кидает обрывки слов невидимый репродуктор:

– Граждан… По случ… надвиг… пурги… хожден… запреща…

Придерживаясь рукой за степу дома, Ася Николаевна добирается до крыльца, смутно видит вынырнувшие на миг из снежной кутерьмы две оленьих морды.

«Значит, не уехал», – облегченно думает она, нащупывая дверную ручку.

Порыв ветра вталкивает ее в сени.

7

«Сложная штука – судьба человека, – размышлял Ершов, бреясь перед зеркалом в душевой. – Кто бы подумал, что здесь, у черта на куличках, мне уготована такая встреча?»

Подперев языком щеку, он тщательно водил по коню бритвой и потихоньку напевал любимую арию: «Что день грядущий мне готовит?» Виктор Ершов знал, что ему несет сегодняшний день: неожиданную встречу с Асей.

Прочистив бритву и растерев одеколоном лицо, Ершов изучающе посмотрел на себя в зеркало. Что ж, вид более чем удовлетворительный. Отутюженный воротничок черной рубашки эффектно подчеркивает бледность кожи и светлые волосы. Нет, явно неплохой вид. Пожалуй, он, Виктор Ершов, нисколько не изменился с тех пор, как они расстались с Асей.

С Асей…

С Асей Бабочкиной…

Она по-прежнему Бабочкина…

А возможно, просто пожелала оставить девичью фамилию…

Сегодня, не в пример вчерашнему и многим предыдущим дням, у Ершова превосходное настроение. Еще вчера днем, до встречи с председателем местного колхоза, у него, что называется, кошки скребли на душе. Впрочем, кто другой, очутись он в его положении, чувствовал бы себя лучше? Танкер, на котором он ходил старпомом, полтора месяца назад бросил якорь у берегов Северного. Тогда никто не знал, что та минута была для корабля роковой. Назад танкер уйти не смог: зажали льды. В пароходстве сочли, что посылать на выручку ледокол – слишком большая роскошь. Танкер остался здесь зимовать. Капитан и часть команды улетели в Хабаровск, Ершову же поручили танкер и руководство восемью членами экипажа. Обмен радиограммами с начальством наводил на грустные размышления: его обещали отозвать, но, несмотря на решительные вопросы «когда?», сроков не называли. Словом, положение было не ахти. Перспектива торчать в полярную ночь на полумертвом корабле, таскаться по торосам в поселок за продуктами, договариваться с председателем о мясе, упряжках и прочем, что и говорить, незавидная перспектива! Он проклинал все на свете и сутками не выходил из капитанской каюты, куда перебрался на правах старшего.

Вчера покинуть танкер его заставила необходимость. За неделю на почте могли скопиться для него письма, их надо было забрать. Радиограмм, безусловно, не было, иначе их принес бы прямо на судно мальчишка-почтальон. На почте его ждали четыре письма от Светланы и одно от матери. Ничего особенного в письмах жены не было: в основном охи да вздохи по поводу его неудачной зимовки. Мама беспокоилась о его здоровье, советовала тепло одеваться и, если есть возможность, пить на ночь чай с малиновым вареньем. Он прочел письма, сунул их в карман и отправился в правление колхоза.

На удивление, председатель был на месте. Вероятно, у него только закончилось какое-то совещание: в кабинете плавали тугие космы дыма. Трое чукчей, важно восседавшие за столом, не могли устроить такую дымовую завесу, если бы даже два часа подряд не выпускали изо рта своих трубок.

Ершов быстро договорился насчет продуктов, а когда, выписав в бухгалтерии накладную, зашел опять в кабинет, здесь уже был мальчишка-почтальон. Председатель молча читал радиограмму. Потом он положил бумажку на стол и негромко сказал что-то по-чукотски. И, словцо специально для Ершова, перевел по-русски:

– Райком инструктора в колхоз шлет, – он посмотрел в бумажку, уточнил: – Бабочкина. Собрание делать будет.

Ершов не ослышался: именно Бабочкина.

«Не может быть», – мелькнуло у него в первую секунду. И тут же он подумал: «Может, однофамильцы?»

– Бабочкина? – переспросил он. – Уж не Ася ли Николаевна?

Вместо Опотче ему ответила черненькая, с татуировкой на щеках девушка. Он и не заметил, когда она появилась.

– Ася Николаевна, – обрадованно закивала она головой и, широко улыбаясь, спросила: – Она друг ваш, да?

Все нацелили глаза на Ершова, а древний старик чукча, сидевший почему-то на председательском месте, даже вынул изо рта трубку, чтобы дым не мешал ему лучше видеть Ершова.

– Да, мы знакомы по Хабаровску, если это та Ася Николаевна, – ответил он.

– Та, та, – снова закивала девушка. – Там партшкола есть, она училась. Точно знаю.

– Тогда она. – Ершов уже вполне справился с собой. – Никогда не думал, что здесь окажутся знакомые.

Вечером он не знал, куда себя девать. Раскупорил бутылку коньяка. Налил стопку, вторую. Хмель не брал. Всплывали обрывки разговоров с Асей. Казалось, раз и навсегда забытых разговоров. Завтра он с нею увидится. «Не ожидала? Ну, как живешь?..»

Вот и наступило «завтра». Интересно, как она встретит его: удивится, смутится, обрадуется, останется равнодушной?

Стук в дверь заставил его отойти от зеркала.

– Товарищ старпом, я вам сюда принес. – Кок в неизменной белой куртке и чепчике-блине поставил на стол поднос.

– Напрасно. Я бы вышел в салон, – сказал Ершов.

– А-а, – безнадежно махнул рукой кок, – на салон смело можно замок вешать, никто ключ не спросит. Механик еще в пять утра понесся нерп стрелять. Прохоров взял привычку раньше обеда не просыпаться…

«Непорядок, – подумал Ершов, – расшаталась дисциплина».

– С завтрашнего дня, – повернулся он к коку, – никому еду в каюты не давать. Тем, кто не явился вовремя к столу, тоже не давать. – И добавил: – Включая меня. Объявите всем.

– Есть объявить, – уходя, вяло отозвался кок.

Ершов снял крышку с судка. Ага, оленьи языки! От такого не откажешься. Подцепив вилкой один язык, он перекинул его на тарелку. Нет, недаром считается, что оленьи языки – пища богов. В какой-то книжке он читал, что на Аляске убивали тысячи оленей, бросали туши в тундре на растерзание волкам, а языки отправляли самолетами к столу королей бизнеса. В самых фешенебельных ресторанах Нью-Йорка и Вашингтона оленьи языки – редкость в меню.

«Подлая аристократия, – рассуждал Ершов, с наслаждением пережевывая мягкие кусочки ароматного мяса. – Понимает толк в деликатесах».

Да, так куда ему, собственно, направить сейчас стопы: на аэродром, в правление? И прилетела ли она вообще? Пожалуй, прилетела: самолеты, как правило, приходят в первой половине дня. Сейчас пятнадцать двенадцатого. Что ж, сперва можно заглянуть в правление. Если ее нет, тогда – на аэродром.

Ершов вышел на палубу.

«Вот это погодка!» – обрадовался он взбунтовавшейся вдруг природе.

У трапа, прижавшись к палубной надстройке, притопывал ногами вахтенный матрос.

Ершов подошел к вахтенному, достал сигареты.

– Закуришь?

– Спасибо. Только что накурился.

Спички гасли одна за другой. Так и не прикурив, Ершов спрятал в карман пачку.

– Зря вы, товарищ старпом, идете, – сказал вахтенный. – Задуло-то не на шутку.

– Ерунда! – ответил Ершов. На всякий случай он отвернул уши шапки, завязал их у подбородка. Спросил: – Стармех вернулся?

– Вернулся. Две нерпы притащил.

– Ну добро, – кивнул Ершов, берясь за поручни трапа, И уже через плечо бросил: – Если заночую в поселке, тревоги не поднимайте.

С каждой минутой идти становилось труднее. Ветер настолько осатанел, что то и дело сталкивал Ершова с тропы. Тропу быстро заметало. Вскоре она вовсе исчезла под снегом. Но ветер дул в спину и заставлял чуть ли не бегом двигаться вперед.

«Врешь, дойду, – мысленно твердил Ершов. – Два километра по льду, а там – поселок…»

Вокруг Ершова все гудело, ревело, клокотало. Теперь он шел, не видя, по сути, куда идет. У одного из торосов он остановился. Держась руками за скользкую глыбу льда, перевел дыхание. Вдруг услышал резкий, как выстрел, треск. Лед раскололся в десяти шагах от него. В узкой расщелине кипела черная вода, выплескивалась на лед.

«Какого черта я тащусь? – зло подумал Ершов. – Куда тащусь?»

Он оглянулся назад. Что-то большое, черное мелькало в перекатах снежных волн. Конечно же, корабль! Выходит, он не так уж далеко отошел от него.

Ершов глубоко втянул голову в поднятый воротник шинели и, защищая рукавицами глаза от снега, пошел на танкер – грудью к ветру.

В стороне, где стоял танкер, с тяжелым скрежетом кололся лед.

8

Ушаров был взбешен. Он сидел в кресле бортрадиста с надвинутыми на голову наушниками и настойчиво вызывал «Пингвина». Рядом замер бортрадист Митя Ветров, молоденький, безусый паренек. Напряженно, так, что не шевелился ни один мускул, Митя смотрел на своего командира.

– «Пингвин»!.. «Пингвин»!.. «Пингвин»!.. Я – «Льдина-четырнадцать»… Я – «Льдина-четырнадцать»… «Льдина… четырнадцать»…

В наушниках трещало, шумело, скрежетало. В эфире шла какая-то чудовищная свистопляска.

– «Пингвин»!.. Я «Льдина-четырнадцать»!..

Самолет находился на подходе к Северному: осталось десять минут лету, а аэродром все молчал. Напрасно Ушаров считал, что виноват новичок радист. Прошло ровно десять минут, как он сам ловит и не может поймать проклятую землю.

– «Пингвин»!.. «Пингвин»!..

И вдруг земля отозвалась.

– Я «Пингвин», – послышался в наушниках забиваемый шумом голос.

– Почему не отвечаете? Я «Льдина-четырнадцать». Иду к вам.

– У нас пурга… Принять не можем…

– Что значит, не можете? – свирепо спросил Ушаров. – Почему молчали раньше?

«Пингвин» на какое-то мгновение пропал, потом далекий голос повторил:

– У нас пурга… Принять не можем. Идите Крестовый.

– Ветер? – Платон Ушаров уже не пытался сдержать злости.

– Норд-ост, тридцать метров в секунду… Ожидается пятьдесят.

– Я сяду, давайте посадку!.. На борту хирург, у вас тяжелобольной…

Но «Пингвин» твердит свое:

– Идите Крестовый…

– Перестраховщики! – язвительно ответил ему Ушаров.

Но «Пингвин», вероятно, не услышал. «Пингвин» снова пропал.

– Под нами Северный, – спокойно произнес за спиной Ушарова штурман.

Ушаров обернулся к штурману, увидел, что Саша Рокотов, второй пилот, управляющий сейчас машиной, тоже выжидательно смотрит на него.

– На Крестовый! – сказал Ушаров и принялся снова вызывать злополучного «Пингвина».

Прошло какое-то время, прежде чем с земли ответили.

– «Льдина-четырнадцать», я вам сказал… – назидательно начал «Пингвин».

Ушаров перебил его:

– Запишите радиограмму!

– Давайте, – смиренно согласился «Пингвин».

– Северный. Больница. Плотниковой, – отчетливо произнес Ушаров. Секунду он молчал, потом раздельно начал: – Кружусь над Северным. На борту хирург. Посадку не дают. Ухожу Крестовый. Буду зависимости погоды. Злой. Ушак. Все.

– Вас понял, – ответил «Пингвин».

Ушаров уже собирался снять наушники, как услышал сквозь потрескивание английскую речь.

– Ол райт, Ушак-паша! – донесся далекий голос.

Ушаров ничуть не удивился такому приветствию.

Сколько раз, находясь неподалеку от воздушной границы с Аляской, его окликали радисты американских аэродромов. И не просто окликала. Он мог наперед сказать, что последует за этим любезным приветствием.

– Ол райт, Ушак-паша! – повторил американец, полагая, что его не слышат.

– Ну, ну, – иронически произнес Ушаров, – чем ты меня сегодня порадуешь?

– Лети к нам! – последовало предложение. – Такой северный асс, как Ушак-паша, всегда найдет себе подходящее дело в Америке. Твои мальчики могут быть спокойны…

– Слушай, тебе не надоело людям головы морочить? – перебил его по-английски Ушаров.

– Не будь дураком! – вместо ответа продолжал американец.

– А пошел ты… – уже по-русски выругался Ушаров. Он резким движением скинул с головы наушники, передал их Мите.

– Опять Америка шикарную жизнь обещает? – спросил, не поворачиваясь, Саша Рокотов.

– А что им остается делать? – пробасил Ушаров. – Циркачи!

Молоденький бортрадист Митя Ветров (это был его первый рейс после училища) вытаращил на Ушарова глаза: он только сейчас понял, с кем разговаривал его командир.

– Америка?!

Ушаров хлопнул его по плечу, усаживая тем самым в кресло:

– Полетаешь, парень, сам научишься с ними дипломатию поддерживать. А пока лови Крестовый.