290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Шестая станция » Текст книги (страница 1)
Шестая станция
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 03:41

Текст книги "Шестая станция"


Автор книги: Лев Разгон




Жанр:

   

Детская проза



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Лев Разгон
Шестая станция

Основная специальность

Такие города я видел раньше в кино… На белесом экране возникали убегающие вдаль проспекты многоэтажных красивых домов. Зеленая листва кленов и лип заслоняла нижние балконы. Блестел только что политый асфальт. Съемочный аппарат наезжал на чистенькие, веселые подъезды, выхватывая крупным планом по-летнему нарядных девушек, улыбающиеся глаза молодых ребят, смеющихся детей, судачащих женщин… Сейчас мы увидим героя или героиню картины, и перед нами начнут разворачиваться судьбы кинолюдей, живущих в этом киногороде…

Но город был не на экране. Он был совершенно всамделишный – живой и настоящий. По-настоящему были широки его красивые улицы, настоящими были зеркальные витрины магазинов, по-настоящему нарядны и веселы люди на тротуарах и просторных площадях. Никаких заборов не было в этом городе, его зеленые и чистые дворы, заполненные детворой, были открыты для всех глаз.

От главного проспекта расходились небольшие улички, зеленые, с сомкнувшимися кронами деревьев. Одна из таких уличек вывела меня к парку над крутым и высоким берегом реки. Парк был совсем молодой. Тоненькие деревья еще не давали тени. Они дрожали даже от легкого ветерка, а когда порывы ветра усиливались, за них становилось тревожно. Вероятно, не мне одному, потому что чьи-то заботливые руки обкопали их, покрасили известкой, натянули шнуры, поддерживавшие слабенькие тела деревьев. Пышные цветы росли на аккуратных клумбах, газоны были свежи и нетронуты, хотя никакие ограды и грозные надписи не охраняли их покой. Неподалеку от входа в парк была устроена горка из кактусов. В любовно продуманном беспорядке были расставлены десятки горшков – больших и маленьких, скромно-кирпичных и ярко разрисованных. И кактусы были все разные: огромные, осыпанные пламенем цветов, и малюсенькие, еле выклевывающиеся из своих крошечных гнезд, похожие на обомшелые камни. Сюда, в парк, принесли свои сокровища все любители этих милых колючих уродцев… Посредине клумб стояли пальмы и фикусы – такие домашние, что от них становилось теплее и мягчал резкий ветер с Ладоги.

Был необыкновенно трогателен этот молодой парк, украшенный так, как украшает свою самую парадную комнату новосел. С высокого берега отчетливо была видна гладь большой северной реки. Косо накренившиеся белые паруса яхт неслышно скользили по воде. Внизу, у яхт-клуба, на высоких башнях, ветер колыхал яркие цветные флаги, лодки ослепительно молочного цвета выстроились у причала. А рядом был пляж, отгороженные купальни, строгий голос инструктора раздавался через репродукторы: «Мальчик в красных плавках! Зайди обратно в бассейн, иначе отберу у тебя круг!»

Я сидел на удобной деревянной скамейке, вслушивался в смех и визг, несшиеся с реки, смотрел на детей, бегающих по дорожкам, и странные мысли проносились в голове. Я приехал в город, название которого навсегда было врезано в мою юность. Я никогда здесь не был раньше. Но многие годы то, что делалось на берегах этой реки, было источником забот, радостен и тревог моего поколения. Здесь строилась станция, что была задумана Лениным, от которой пошли станции на Свири, на Днепре, на Волге и Ангаре, на Енисее и Оби…

Слово «Волховстрой» для нас было почти таким же близким и родным, как слова «революция», «Советская власть», «ячейка»… По ночам мы, комсомольцы, шли на вокзалы разгружать дрова – заработок шел на Волховстрой… В театрах и клубах мы устраивали спектакли, концерты и, не успев разгримироваться, тщательно подсчитывали выручку – она шла на Волховстрой… И когда я забегал в лавку покупать молоко и хлеб, продавец спрашивал: «Сдачу дать или же волховстроевские марки?» И вместо десяти – пятнадцати копеек сдачи я бережно укладывал в карман волховстроевские марки – и мои копейки шли на строительство станции…

И каждое утро, открыв газету, я искал в ней свежие вести о том, что делается на берегах Волхова: забетонировано еще два бычка, заканчивается строительство шлюза, начали монтаж новой турбины… И как же я завидовал тем моим товарищам, что ездили туда и своими глазами видели Волховстрой!

А я только сейчас, через десятки лет, попал сюда… И – странное дело! – ничего кругом не напоминало мне об осуществленной мечте моего поколения… Все, что я видел в этом красивом и уютном городе, было связано только с одним – с алюминиевым заводом, чьи дымящиеся трубы были видны отовсюду. Все эти большие и красивые дома были построены заводом, и в них жили алюминщики. И большой Дворец культуры принадлежит заводу, и новая уютная гостиница была заводской. И заводскими были ясли, и детские сады, и стадион, и яхт-клуб. И в длинном здании с могучими колоннами помещался техникум, готовящий специалистов алюминиевой промышленности… И все разговоры людей, с которыми я ехал в автобусе, ходил по улицам, гулял по парку, – все были связаны только с алюминиевым заводом. И нигде я не слышал упоминания о моей станции!.. Но ведь она где-то здесь, рядом, она же не исчезла, не растворилась!.. И я ее сейчас увижу…

Я встал со скамейки, вышел из белокаменных ворот парка и остановился в раздумье на тротуаре.

Куда идти? В какую сторону? Навстречу мне шел мужчина. Он вел за руку маленькую девочку в красном платьице и весело-укоризненно ей что-то выговаривал… Я остановил его.

– Как мне пройти к станции?

– Это к какой?

– Как это – к какой? Ну к той, к электрической!..

– К какой же?..

И тут я не выдержал. Я почти закричал:

– К той самой!.. К Волховстрою! К самой первой!..

Мужчина внимательно на меня посмотрел и сказал:

– Так это вам на шестую станцию надо. Прямо, а потом налево свернете…

И, снова ухватив руку своей дочери, ушел. А я остался в странной растерянности. Вот так так!.. Шестая!.. Прямо, а потом налево… Почему она шестая?.. Ну хорошо, пойдем прямо, а потом налево.

…Вот она! Станция лежала передо мною, знакомая до самых мельчайших подробностей. Она была точно такая, какой я ее видел на цветных обложках книг и журналов, на бесчисленных серых оттисках газетных клише, на марках, бонах, плакатах… Все было здесь, ничего не пропало, ни одного нашего рубля, ни одной нашей копейки… Они улеглись гигантским полукружием бетонной плотины, вечным гранитом стен, овалами колоссальных окон машинного зала. Сверху было видно, как с водосброса свергается стеклянная масса воды и разбивается в желтые кружева пены, в серебряный туман мельчайших брызг. Две большие баржи и приткнувшийся к ним маленький катер стояли у гранитных стен шлюза.

Я спустился вниз. Шум падающей воды становился все громче, и это только подчеркивало тишину, царившую в огромном здании станции. У входа висела небольшая вывеска:

ЛЕНЭНЕРГО

Станция №6 имени

Владимира Ильича

ЛЕНИНА

В колоссальном, почти дворцовом зале было пусто и тихо. Огромные корпуса генераторов блестели свежей краской. Сверкали начищенные вентили кранов, белая эмаль циферблатов измерительных приборов. Только по еле ощутимому, легкому, певучему звуку где-то внизу, под стерильно чистыми плитками пола, можно было догадаться, что станция работает. Молодой парень, выглядевший затерянным в звонкой пустоте машинного зала, отложил в сторону книжку и с любопытством посмотрел на меня. Наверху, у мраморных пультов, возле мозаики из многих сотен выключателей, колесиков, белых приборов, цветных лампочек, дежурили двое молодых ребят в кокетливых синих беретах. Они обрадовались случайному посетителю и увлеченно рассказывали ему о станции все, что очи знали. Но мне все казалось, что знают они до смешного мало и что я, впервые сюда приехавший, знаю больше их…

– Говорите, «Волховский проспект»?.. Нет, не слышали. У нас в городе главная улица называется «Проспект имени Кирова». Бетонный завод где был?.. Сань, ты не слышал где?.. Деревья? Так они всегда были! Ну, то есть, конечно, не всегда, но при нас всегда такие были. А мы тут и учились и выросли… А это Степаныч, наверно, знает… Он тут все знает, каждый камешек! Да, клуб волховстроевский был вот там, направо, где сейчас дома каменные… И комсомольская организация там была… ну, ячейка, как вы говорите… Нам, когда еще мы пионерами были, об этом на сборе дружины Степаныч рассказывал… Да вы про старых комсомольцев лучше у Степаныча спросите… Как найти его? Так вы у любого человека в городе спросите – вам и скажут, где его найти… Степаныча тут все знают, и большие и маленькие… Кто он по специальности? Сань, ты не знаешь, какая специальность у Степаныча?.. Ну, какая же у него специальность? Так он тут все и делал… И сделал… Давно ли, спрашиваете?.. Так всегда тут Степаныч был… Как мы все тут себя помним, так он всегда и был… Хотите, мы вам покажем, как наша станция управляется? Интересно! Ее несколько лет назад сделали полностью автоматической… У нас в смене всего три-четыре человека работают. А автоматизация у нас очень интересно сделана… Сейчас мы вам все объясним!.. Графтио? Как же не знать – знаем! Это академик, что нашу станцию спроектировал и построил. А вот где он жил – это вам Степаныч расскажет…

* * *

– А зовут меня Григорий Степанович. Григорий Степанович Омулев.

– Вы меня извините, что я вас Степанычем назвал…

– А что ж тут плохого? Так меня все здесь и зовут. И большие и малые. И пионеры меня так кличут. Да и вы меня так зовите. Я еще когда в горсовете был, так секретарша написала в объявлении: «Сегодня приема не будет, Степаныч уехал в Ленинград»… Наверно, с тех самых горсоветовских времен и привыкли ко мне посылать всех. А только я здесь не один такой, из старых… Тут немало осталось из тех, что станцию строили. Выступаем частенько у рабочих и школьников, напоминаем им про старое. Забывать это нельзя. И помнят здесь все, с чего началось. Вы напрасно обиделись за шестую. Ну, привык народ! А все равно знают – не шестая мы, а первая. Самая-самая первая. От нас все пошло.

Мы сидели со Степанычем в том самом молодом парке, откуда я вчера начинал свой путь к станции. Все было как вчера. Так же, гоняясь друг за другом, пробегали мимо дети, с раскрытыми книгами на коленях сидели студенты техникума, готовясь к экзаменам; степенно гуляли рабочие, которым предстояло работать в ночной смене. Только все, проходя мимо нашей скамейки, здоровались, и, внимательно всматриваясь в каждого, Степаныч отвечал… Худенький старичок в чистой, полинявшей от частых стирок рубашке в полоску, в пиджаке, мешковато висевшем на сухих плечах…

– Ну как же вы такое можете спрашивать: «А это было?» Да ничего здесь этого не было. Тут вот, направо, у самой реки – под нами, значит, – была деревня Дубовики. Там рыбаки жили, сига ловили, плоты и баржи переправляли через пороги. А пороги тянулись на десять верст – от села Михаила Архангела до села Гостинополье. По ним провести хоть и маленькое суденышко – великое мастерство требовалось. Этим и жили…

Нет, я сам не здешний. Из-под Пскова. Но вот повоевал, походил с Буденным по Донбассу, выбивал Мамонтова из Орла, до самого моря дошел. Отлежался в госпитале, залечил рану – уволился вчистую. Приехал в Питер, думаю – поступлю на завод, комнату получу, отдохну, начну жить поспокойнее. А мне говорят: «Чего тебе тут делать? Заводы стоят, коммунистов здесь хватает… Поезжай-ка ты на Волховстройку. Не построим Волховской станции – и нам в Питере нечего будет делать. Разве только что зажигалки ладить да на базаре продавать…» А был я тогда молодой, здоровый еще. Всю Россию почти проехал от моря до моря – все лежит мертвое, заводы травой заросли, а поля пыреем. Ну, сами понимаете – был я уже парнем обтертым, рабочим. Понимал, что и как крутит колеса на заводах. И что без этого ничего не будет, пропадем, ежели не подымем заводы… И кому уж, как не нам, коммунистам, все это восстанавливать да строить! Сказал – поеду! Дали мне в губкоме направление. Кем будешь работать, не сказали. Устроишься по специальности – хорошо. А нет – так будешь делать все, что надобно: камни рвать, тачку возить, плотничать, если умеешь…

Вот я и поехал. Слез на Званке – так раньше звалась наша станция на железной дороге, – мешок за плечи – и потопал на Волховстройку.

Кругом болота. Дождь идет, пусто кругом, людей не видно, одни лягушки кричат… А дорога скорее была похожа на реку из грязи. Пришел сюда. Пара бараков, хибарки какие-то стоят… Конечно, партийную ячейку ищу. Нашел. Обрадовались. Сказали – девятый коммунист будешь на стройке…

– Это восемь коммунистов только было?!

– А что думали – восемьдесят или восемьсот? Нет, восемь человек. Сказали: осмотрись, устраивайся в бараке и завтра выходи на работу – плитоломом будешь…

Ну, плиты ломать – дело нехитрое. Плотники из бревен рубят ряжи, а мы рвем камни и этим камнем ряжи забиваем. Конечно, работа тяжелая, меня потому туда и послали. Где же большевикам быть – там, где потяжельше!

Застал я самое трудное время. Станцию ведь начали строить еще в восемнадцатом… Еще Ленин не переехал в Москву, а уже подписал постановление – начать строительство этой станции, дать, значит, рабочему Питеру энергию для заводов. И ведь начали! В такое-то время! Лес, материалы стали свозить, бараки первые построили, даже первые котлованы откопали. Ну, а потом было не до строительства. Люди работают, а хлеба нет, все, кто в силах винтовку держать, на фронт ушли. Коммунистов почти и не осталось.

В управлении несколько инженеров сидят, барышни в конторе что-то пописывают, пайки получают, отдыхают, словом, от революции… Днем посидят, посплетничают, вечером в картишки поигрывают или для себя самих спектакли разыгрывают. Смотрят, как несколько рабочих-коммунистов, опухшие от голода и бессонницы, по стройке бегают, не дают растащить что есть – смотрят и посмеиваются. Плохо товарищам было! Мне на фронте куда было лучше!

Думали, что совсем уж Ильич забыл про Волхов. Нет! Только-только сбросили белых в море, как уже Ильич сказал вот эти самые слова: «Коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Сейчас про слова эти все пионеры знают, в учебниках они записаны. А ведь тогда они как из сказки были – электрификация!

В двадцать первом году и вышел приказ – строить Волхов! И сразу пять тысяч пайков выделили строительству. Я теперь пионерам стараюсь объяснить, что тогда пять тысяч пайков было, – все равно не могут понять! Говорю им: Ленин ужинал черным хлебом, наркомы – это по-теперешнему министры – в обморок падали от голода! Нет, не влезает в них, что это было для страны – пять тысяч пайков!

Начали посылать рабочих на Волхов. Каждый день прибывают люди. Конечно, народ разный за пайками приехал. И работяги, и из кулачков которые, да и шпаны хватало. А тут нэп начался – вылезли из нор хозяйчики, что прятались раньше.

Меня тогда в рабочком выбрали. Стал я председателем. Да, несладкое было то время. Сначала голод. Ох, какой голод! Как люди могли работать?! Вспоминал потом и не понимал… Вот когда началась Отечественная, тогда опять понял, как могут! Ну, а потом стало сытнее, да тоже жизнь была не сахар – нэпманы полезли, дрянь всякая… Всю стройку облепили ларьками, лабазами, трактирами. Ресторан устроили, «Нерыдай» назывался. «Нерыдай» – придумают ведь такое!.. Там другой рабочий всю получку оставляет, а жены и дети плачут голодные… Самогонщики нахлынули, людей опаивают, драки, поножовщина… Бандиты появились. «Бубновые короли» – так себя прозвали. Ну, да с «королями» мы уже знали, как надо обращаться. Научились. Днем работаем, а по ночам вместе с милиционерами бандитов вылавливаем. Комсомольцы – те объявили: «Все в кооперацию, долой рынок!» Сами за прилавки стали, товары из Питера привезли – гореть стали хозяйчики. Что комсомольцы – ребята, школьники и те ходили по частному базару, агитировали, чтобы покупали только в кооперации!.. В двадцать третьем году, восьмого сентября, наши волховстроевские пионеры первую присягу давали – торжественное обещание, значит…

Комсомольцы у нас были хорошие, сознательные. Коммунисты, значит, только что молодые… Работать с ними было весело… Ах, и весело же мы работали! Вы не думайте, что мы от рабочих только работу требовали. Ведь приходили к нам вчерашние мужики, бедняки самые. А у нас они превращались в грамотных, настоящих рабочих. У нас к началу двадцать четвертого года несколько клубов было, кино, кружки, школы, ясли. Ликвидировали полностью неграмотность, обучили специальностям. Каждую неделю – постановка, свои актеры – любители, значит… Не только работать – жить на стройке было интересно, весело.

Конечно, и страшно было… Было. Понимаете, Волхов строила очень бедная, очень, скажем даже, нищая страна. На кровные пятаки строилась станция, от себя люди отнимали. Что, мы это не понимали? Бывало, соберемся в ячейку на собрание или так, о делах потолковать, да подумаем о том, как на нас страна надеется, как нам народ последнее отдает, так, поверите, мурашки по спине пробегают от страха перед людьми, перед партией – ведь на нас надеются, мы, коммунисты, за это ответственны! И, когда выходишь после такого разговора и видишь, как валяется под дождем моток проволоки, – как будто в душу плюнули, готов этого человека, что бросил провод ржаветь, за горло схватить…

Но и на народ жаловаться нельзя, нет… С душой работали и знали мы – рабочий класс поддержит! Из любой беды выручит! Дела у нас стали подходить к главному – машины надо ставить. Начало поступать оборудование. Много с ним было мороки. Закупали его в Швеции. А капиталисты погрузили его на такой пароход, который только на слом годился. Конечно, они его застраховали, знали, на что идут. Вышел пароход, попал в шторм и затонул… Снова пришлось заказывать… А на это время требуется. Но уж к этому времени наши питерцы на «Электросиле» решили строить генераторы для нас. Впервые за такое дело взялись. Шведы – они к нам приехали монтировать оборудование – носом крутили, не верили, что смогут большевики такие машины сделать… В машинном зале нашем были?

– Был. Там восемь генераторов стоят.

– Четыре из них наши! Оказались лучше шведских! Сколько уже лет прошло – работают как часы. И еще будут работать годы и годы. Вот что значит делать с душой, с пониманием, на что идет…

Не умею я рассказывать, что ли… Как начну вспоминать, так все у меня получается, что работа у нас катилась гладко да хорошо. Строили, строили да и построили… Это, наверно, потому, что хорошее запоминается прочно, его как хороший бетон схватывает – навечно! А плохое, трудное где-то там, на задворках памяти, болтается. А его, плохого, у нас хватало.

Жили мы за Лениным, его словом, его силой жили. Чуть что не так, чуть заминка – к Ленину обращаемся. И работать от этого было как-то и весело и бодро. Сами молодые были, и казалось нам, что Ильич вечно будет жить. Ну, не вечно, конечно, но и станцию нашу увидит, и новые станции, и до коммунизма доживет. Советская власть есть, а электрификацию всей страны сделаем!

А как весной, в двадцать втором, появились эти бумажки на стенах – о том, что болен Ильич, что плохо ему, – так у нас в душе что-то порвалось… Утром просыпаемся, идем на работу и все время думается: как там?.. Как с Ильичом?.. А тут еще поднялись против Волховстроя!

Нашлись такие… И раньше были, и сейчас еще не перевелись люди, что думают по-торгашески: по одежке протягивай ножки… Ну, и в центре нашлись мудрецы – считали, что не по силам мы замахнулись, не сумеем построить станцию. Дорого, дескать. Дешевле покупать за границей оборудование и ставить в Питере обыкновенную тепловую станцию. Начали придираться, комиссия за комиссией: это плохо, это не так. Пошли слухи – закроют строительство. Графтио почернел от горя, и мы ходим, трясемся от переживаний. А Ильич болен… И невозможно пойти к нему, пожаловаться, что собираются с его детищем делать…

Ну, выкрутились мы из этого дела… Это пусть вам комсомольцы старые расскажут как… Я вас здесь познакомлю с теми, кто все это помнит… А тут Ильич пошел на поправку. На каждом собрании рабочие спрашивают: как Ильич? А мы с радостью отвечаем: хорошо! Фотографии в журналах показываем: Владимир Ильич уже гуляет по парку, рабочих принимает… Каждый камень кладем, думаем – приедет Ильич, посмотрит на дело наших рук, увидит, как рабочий класс его идеи поддерживает. Не увидел… Вы тогда, двадцать седьмого января, где были?

– На Красной площади…

– А!.. Ну что ж тогда вам рассказывать… Лютый мороз, стоим без шапок, слезы замерзают на щеках… И клятву ему каждый в сердце своем дает: все равно по-твоему будет! Построим станцию, и социализм построим, и коммунизм построим – все сделаем, все по-нашему будет!..

Через два года закончили станцию. Ходим по машинному залу ошалевшие от радости, глядим на нашу красавицу и сами не верим: да неужели мы это сделали, своими руками? А жены наши дома уже вещички укладывают – уезжаем на Свирь, новую станцию строить. И построили. А потом еще волховцы на Днепр поехали – Днепрострой строить. Вы это поймите: от нас пошли все строители гидростанций. Я, когда читаю про Братскую, про Красноярскую станцию, знаю: нашей, волховской школы люди их строят!

Вот для чего Ленин задумал нашу станцию построить – не для шестидесяти тысяч киловатт, а для будущих миллиардов киловатт, для электрификации всей страны – для коммунизма, значит!

А шестой зовется она потому, что это ее номер в системе Ленэнерго. Ленинградскую промышленность питает много станций. Среди них наша – самая маленькая. Так мы на номер не обижаемся! На «Электросиле» сейчас строят генераторы – каждый во много раз сильнее, чем вся наша станция. А приезжают сюда – шапки снимают… Знают, в чем наша сила и слава, – не в мощности!

Строил я и Свирскую станцию. А как построили, приехал сюда строить алюминиевый завод. Ведь тоже был первый завод, первый наш, советский алюминий. Завод строил, город строил, оборонял его от фашистов… В горсовете долго работал. Словом, город этот – как дом свой… А чего мы тут сидим? Пойдем походим, погода хорошая… Да и сидеть долго как-то непривычно… Что на одном месте можно увидеть?..

Мы пошли. Он был бодрый и какой-то неутомимый. Степаныч шел без палочки неторопливо, но не уменьшая шага, задерживаясь всюду, где ему было важно и интересно. У Доски почета он всматривался в новые фотографии и медленно, про себя, беззвучно шевеля губами, читал фамилии… Заходил в магазины, и продавцы кивали ему и, на минуту отрываясь от своей работы, кричали: «Привезли, привезли, Степаныч, – на складе нашлось…»

И в столовой, куда мы зашли выпить чаю, он внимательно разглядывал меню и заботливо спрашивал:

– Не проголодались еще? Поесть чего не хотите? Тут холодные закуски у нас Гранина мастерица делать – хвалят ее люди… А вот видите – вторые блюда Шестипалова готовила, тоже дело свое знает… Что строить, что кормить – все это надобно с душой делать! А иначе, что ж – пшик будет, а не дело…

Он часто останавливался и, постукивая небольшой ладонью по стволу дерева или стене дома, рассказывал:

– А это вот Глиноземная улица. Ну, да она теперь Марата называется, а раньше была Глиноземной… Тут глиноземщики жили и сейчас, почитай, живут… А улица Пирогова раньше была Электролизной, и жили на ней рабочие, что у электролизных ванн работают… Каждый цех заводской свою улицу имел да по своему вкусу ее и делал. Заметили – деревья-то разные… Цементники – те тополя любят, ну вот, на своих улицах насадили тополей, какие на юге, в Новороссийске, растут. И представьте – чудно у нас растут, быстро так, только пуху много от них – хозяйки жалуются… А дерево хорошее, ладное и красивое. А глиноземщики – те рябину любят. Свое, северное, милое дерево… Был у нас инженер, Почивалов Владимир Петрович, любитель был страшный этого дела. Рано утром, до работы, обойдет все скверы, все улицы, осмотрит каждое дерево – как растет… Поверите, он каждое дерево в лицо знал! Как увидят у нас сломанное дерево – сбегутся все, как на случай какой, на несчастье… На заседаниях обсуждаем, вот как… Конечно, трудно привыкали. И ломали, и затаптывали. И огораживать приходилось. А теперь сияли все ограды и не упомним случая, чтобы молодое дерево поломали. Так ведь не примут у нас новый дом, рабочие не въедут, пока не насадят кругом дома деревья.

Вот зайдемте в эту уличку, направо. Там увидим последнее от старого Волхова.

И правда, уличка эта была совсем непохожей на другие – с их многоэтажными, каменными домами. Слева в густой зелени утопали деревянные коттеджи – аккуратно обшитые «вагонкой», выкрашенные веселыми красками. А направо стояли оштукатуренные двухэтажные дома. У них был жалкий и непривычный для этого города, заброшенный вид. Штукатурка осыпалась, и за ней виден был остов старого деревянного барака… У некоторых из этих долгов была сдернута кровля, вынуты рамы; пустые, покосившиеся, они ждали удар бульдозера, ворчавшего где-то неподалеку… На углу одного из таких домов еще висела жестяная табличка, на которой полусмытой дождями и ветрами краской было написано: «Улица Красных Курсантов»…

– Вот последние… Здесь когда-то жили курсанты, приезжали помогать строить завод. После них так улицу и называли… Поставят здесь новые, большие дома, и уж ничего не будет напоминать о старом нашем поселке… Да не то что от волховстроевских времен – от города, что при заводе строили, ничего почти что и не осталось. Видели на Волховском два серых четырехэтажных дома? Вот и все… А все остальное уже после войны строили. Фашист нас бомбил нещадно, злился очень: не только Питер – наш маленький Волхов так и не мог взять! А ведь в трех километрах от нас фронт был. Рвались к нам всей силой – мы же были единственной станцией для Ленинграда, все остальное уже было отрезано. Как подошли немцы – поступил приказ разобрать на станции машины и увезти. Как работали, говорить не надо, сами знаете!.. Отправили. А потом, чуть стало полегче, снова привезли, смонтировали и запустили. Конечно, война – все гибнет, разрушается, люди гибнут… А все равно – так было больно и страшно за нашу станцию, за нашу Ленинскую… Проходит день – и думаешь: смотри, и ты жив, и станция цела… А немцы каждый день пускают на станцию бомбардировщики, обстреливают из пушек. И вот ведь как построено было! Несколько прямых попаданий выдержал бетон, не сдал! Работали под обстрелом, жили в землянках – дома почти все уже были разрушены… Потом, как начали строить, – остановиться не можем. Видите – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Поворачиваясь во все стороны, Степаныч считал башенные краны. Их было много, они росли в конце улиц, поднимались из зелени садов, их стальные руки неслышно и спокойно работали…

– Что ж так много строите? Новые заводы тут есть?

– На нашем заводе и новые цеха появляются. Вот пускаем большой сернокислотный – просто как новый завод… Удобрение будем делать фосфорное – очень это важный, очень нужный продукт. Да ведь дело не в том, что завод новый появляется, – дети новые появляются!.. Им жить надо как следует, им и ясли надобно строить, и детские сады, и школы. А потом, глядь, и уже квартиры им требуются… Это хорошо! Ну, и строить нам сейчас легко. Направо посмотрите. Видите там вот эти длинные серые цеха?

– Вижу.

– Это наш домостроительный комбинат. Туда дальше, значит, цепочка наша тянется…

– Это какая же цепочка?

– А та, что началась от нашей станции. Построили станцию. Стала она давать ток для алюминиевого завода. А из глинозема не только алюминий получается, по и самый лучший цемент. А цемент, значит, идет сюда – на домостроительный комбинат.

– Тут, значит, кончается цепочка, начатая станцией?

– Нет, цепочка кончается вот тут. – Степаныч показал на окружающие нас дома. – Вот тут, в этих домах, в детских садах, да школах, да в клубах и стадионах, она кончается. Да и кончается ли она? Ведь не для домов старались – для людей, что в них живут. Вот для этих ребят. Вырастут, потянут они цепочку нашу дальше…

Я понимал, что мне нельзя себя так вести, но я не мог глаз оторвать от этого старика. Сам я уже немолодой и многое повидал. Видел станции куда большие, чем Волховская, видел и заводы, такие огромные, что Волховский алюминиевый по сравнению с ними выглядит небольшим цехом. Видел и большие новые города, в которых одна улица была побольше всего Волхова… Но никогда я еще не видел кусочка земли, на котором вот так, наглядно, как на школьном макете, была бы раскрыта вся история нашей страны. Ее прошлое, ее настоящее, ее будущее!.. И все это было делом рук вот этого маленького человека, одетого в серый парусиновый пиджак, в ситцевую рубашку с полосками… Его руки и руки его товарищей создали все красивое, прочное, человечески милое, что лежало вокруг меня…

– А какая у вас основная специальность, Григорий Степанович?

– А основная моя специальность – коммунист. И плитоломом я был и монтажником. И учился. И советским работником был. Но это все – дополнительные, что ли, специальности. А основная – коммунист я. Вот хожу по городу, и навстречу мне идут инженеры, мастера, машинисты, монтеры, учителя. А это все мои товарищи по основной специальности. И старые и молодые. Есть среди них такие – я у их отцов торжественное обещание принимал, когда они в пионеры вступали… Вот, значит, как дело-то идет, какой человеческий след мы после себя оставляем…

– Когда-нибудь, Григорий Степанович, вам и вашим товарищам здесь будет памятник поставлен…

– Так он уже стоит, этот памятник. Вот он – станция, завод, город… Раньше говорили: дерево человек посадил – память оставил. А мы не дерево одно – леса, парки, заводы, города оставим. Социализм оставим. Как это у Маяковского про памятник сказано?

– «Пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм».

– Вот-вот… Это и будет самый красивый, самый правильный памятник. И не одному, а всем людям нашей специальности. И будет он называться почти так, как мы себя называем… А вы что, писать хотите про Волхов, про станцию?

– Хочу. Чтобы самому вспомнить и другим напомнить про тех, кто все это сделал…

– Ну, пишите… Конечно, надобно это, великое время было, и нельзя про это забывать… Тут и помоложе меня есть, из комсомольцев. Они вам порасскажут интереснее, чем я, больше помнят… А только, знаете, не пишите вы наших фамилий… Вот, бывает, читаешь – все правильно написано, правда все, а как-то неудобно, нехорошо себя чувствуешь… Про одних написали, про других не написали… А они такие же, столько же делали. А то и побольше… Кто читать будет, тому ведь одинаково, как фамилия – Иванов ли, Петров ли. Люди делали. Коммунисты, комсомольцы… Вот так. А?

– Хорошо, Григорий Степанович.

– Ну, пойду на шестую. Я еще сегодня там не был. Гуляйте… – сказал он мне совсем по-домашнему.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю