Текст книги "Моя истинная. На завтра и навсегда (СИ)"

Автор книги: Лесана Мун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 13

Через два дня мы снова встречаемся с Викой у меня в квартире. Я как раз готовлю ужин. За эти дни была дважды у Ксении в больнице, но с ней не виделась, просто передавала суп-пюре и кефир с водой через санитарку.

– Представляешь, я вчера смогла сделать МРТ, – говорю подруге, нарезая огурцы в салат.

– И что там показало? – спрашивает Вика, моя зелень в раковине.

– Результаты будут через четыре дня, но доктор, видя, какая я испуганная, сразу посмотрел на экране и сказал, что ничего страшного нет. Все чисто, даже кист никаких нет, не говоря уже об опухолях.

– Ну так это же хорошо, нет?

– Хорошо, наверное. В том смысле, что я здорова – это хорошо. Но вот мои странные умения, объяснить которые мы не можем, – это плохо.

– Согласна, – Вика ставит на стол две тарелки с жаренной картошкой и садится на табурет. – Думаю, стоит обратиться за объяснениями к тем, у кого тоже имеются супер-способности.

– Это к кому? – не сразу соображаю, куда клонит подруга.

– К Георгу, к кому же еще? Он единственный, кто согласится побеседовать, других вариантов у нас нет.

– Ну да… нет вариантов, – снова вспоминаю слова Ксандра.

«Дай мне шанс. Дай нам шанс».

– Я дура, да? – скорее утверждаю, чем спрашиваю.

– Да, – согласно кивает головой Вика. – Редкая. Но еще ты моя подруга, поэтому я воздержусь от дальнейших комментариев, даже если мне очень хочется.

– Спасибо. За все…

И тут у меня открывается слезный фонтан. Обильный и в какой-то мере очищающий. Вика просто подает мне бумажные салфетки и дожидается, когда я успокоюсь, не забывая при этом потихоньку есть картошку и салат.

– Полегчало? – спрашивает чуть позже.

– Очень, – отвечаю, трубно высморкавшись, умывшись и помыв руки.

– Тогда давай, ешь, а потом будем думать, что делать дальше.

Но поесть мне не судьба. Едва я беру вилку, как раздается телефонный звонок.

– Это мама, – говорю, увидев буквы на экране.

– Игнорируй и ешь спокойно, – советует Вика.

– Это бессмысленно, она везде достанет.

И в подтверждение моих слов приходит одновременно несколько сообщений на все мессенджеры, что установлены на телефоне. И снова звонок. Беру трубку.

– Да что ж ты такая вялая вечно! – сходу орет мать.

– Если это все, то я сейчас отключу телефон и…

– Мне Ксюшин врач звонил! Она в истерике! Отказывается от седативных, пыталась себе навредить! Сейчас же поезжай к ней! Слышишь! Дела семьи важнее всего!

Наорала мне в ухо и бросила трубку. Смотрю на потемневший экран телефона, как баран на новые ворота.

– Поедешь? – спрашивает Вика, прекрасно слышавшая каждую букву.

– Сестра пыталась себе навредить, – повторяю слова матери.

– Возможно, это просто манипуляция, чтобы обратить на себя внимание, – говорит подруга, но я прекрасно слышу нотки сомнения в ее голосе.

– Это не в характере Ксении. Она помешана на собственном здоровье. Не курит, не пьет, не ест сахар. Ну ты же знаешь…

– Поезжай. Я подожду тебя тут, если хочешь.

– Хочу, – тут же соглашаюсь. – И еще раз спасибо.

В больнице меня сразу же ведут в палату. На этот раз другую, одиночную.

– Мы ее перевели, чтобы не мешала другим пациентам, – говорит дежурный врач. – Но долго держать там не сможем, это палата для тяжелых пациентов, платная.

– Я заплачу, – тут же отвечаю.

– Счет вам выдаст старшая медсестра, но уже завтра, – легко соглашается доктор.

– Скажите, а с чего вдруг у Ксении произошла истерика? И это правда… что она пыталась себе навредить? Насколько все серьезно?

– Правда. Она зашла в чужую палату и забрала с тумбочки лекарства. Мы ее откачали, промыли желудок, сейчас капаем, но если бы ваша сестра была дома, а не в медицинском учреждении, ей бы удалось задуманное.

– То есть, она не пугать пыталась, не манипулировать? – уточняю, хотя сама не верю в эту версию.

– Совершенно точно, нет, – отвечает доктор.

– Вы, кстати, не ответили, что предшествовало этому срыву у сестры?

– Я думал, вы знаете. Ей позвонили, я так понял, что ваша мама. Они разговаривали о чем-то, но довольно недолго. А потом Ксения позвала своего лечащего врача и спросила, правда ли, что она потеряла ребенка. И, должен сказать, тут я слегка в недоумении, ведь и вас, и мать предупреждали, чтобы вы о выкидыше не говорили.

– Предупреждали, да, – подтверждаю.

А что я еще могу сказать? Я всегда была уверена, что мама любит Ксению больше меня, но то, как она себя сейчас ведет, совершенно не вписывается в облик любящей мамочки. Впервые закрадывается мысль, что, может, и хорошо, что мама, по большей части, на меня совсем не обращала внимание, больше занимаясь сестрой.

– В общем, мы сделали все, что могли и ваши, уж извините, косяки, исправлять не обязаны. Уговорите сестру на укол успокоительного. Не волнуйтесь, это качественный препарат. Она заснет и проспит часов двенадцать, плюс нервная система немного успокоится. Да, реакции потом будут заторможенные пару дней, но машину ей водить в любом случае пока что нельзя, так что… Ваша сестра слишком нервничает, с ее травмой головы это опасно, она в шаге от инсульта. Вы понимаете?

– Да, понимаю. И сделаю все, что могу. Но не уверена, что Ксения ко мне прислушается. Спасибо.

Доктор оставляет меня перед дверью палаты и уходит. Я какое-то время стою, собираюсь с мыслями. Внезапно слышу звуки, похожие на плач. Ксения плачет? Я, мягко говоря, удивлена. Я ее плачущей последний раз видела десять лет назад точно.

Стучу в дверь и потихоньку открываю. Сестра мгновенно перестает плакать, поспешно вытирает ладонями лицо. Она сидит на кровати, лицом к окну, ко мне спиной. Сутулые плечи, поникшая голова. Мне становится ее жаль.

– Привет, – говорю.

– Зачем ты пришла? – спрашивает с ярко выраженной враждебностью.

– Меня доктор попросил…

– Лжешь! Тебе мать позвонила? Решила проявить заботу после того, как сама же и сделала больно? Как это на нее похоже. Она всегда так… Сначала укусит, а потом залижет. Дорогие подарки, поездки, а потом, когда расслабишься, опять сделает больно.

– Да, она мне звонила. Но я здесь не потому, что она приказала, а потому что беспокоилась о тебе. И… мне жаль, Ксюша.

– Какая же ты…

Я вижу, как плечи сестры опять начинают мелко подрагивать. Молчит, глотает слезы. Я не подхожу, не пытаюсь успокоить. Просто жду. Захочет моей помощи – даст знать.

– Почему ТЫ мне не сказала, что я потеряла ребенка? – наконец спрашивает сестра.

– Врачи запретили, сказали, что это может тебе навредить.

– И что? – Ксения поворачивается ко мне лицом. Оно выглядит еще хуже, чем два дня назад. Сине-фиолетовое, распухшее от слез.

– И то. Я не хотела тебе делать больно.

– Почему?

– Что почему? – переспрашиваю.

– Почему не хотела? Я вот делала тебе больно. И не один раз. Вспомнить хотя бы вашу недавнюю встречу с Романом на моей свадьбе.

– Спасибо, я это и не забывала, чтобы вспоминать.

– И тем не менее, ты не захотела мне отомстить. Сделать так же больно, как я тебе?

– Нет, не захотела.

– Почему⁈ Ты должна хотеть! Это нормально хотеть отомстить тому, кто делал тебе гадости уже очень долгое время!

– Не кричи, пожалуйста, Ксюша. Я и так отвечу. Я не хотела сделать тебе больно, потому что ты моя сестра и потому что я люблю тебя. Невзирая на то, что ты делала.

– Как… как ты можешь меня любить? – сестра опять начинает плакать, и в этот раз я уже не могу остаться в стороне.

Подхожу, сажусь с ней рядом и обнимаю, позволяя рыдать на своем плече яростно и отчаянно, до таких всхлипов, что кажется, сердце сейчас остановится.

– Я так хотела ребенка… если бы ты только знала… так хотела. Знаешь, – немного успокоившись, Ксюша поднимает голову, – я ведь чуть не отменила свадьбу.

– Почему? – спрашиваю. Не то, чтобы мне было интересно, но хотелось немного отвлечь сестру.

– Янис мне изменил.

– Что? Тот Янис, который все время позади тебя стоял? Тот Янис? Который и двух слов не выдавил за всю свадьбу?

– Угу, – сестра кивает, хлюпая носом. Даю ей салфетки.

– С кем изменил?

– С секретаршей. Знаешь, такая тупость… как в этих дешевых мелодрамах. Героиня заходит к жениху на работу, думая, что они вместе пообедают, а жених уже кормит, но не ее, а свою секретаршу. Прямо за рабочим столом. И не обедом, а…

– Не надо, я поняла, – останавливаю сестру, чувствуя отвращение к данной ситуации в целом и к Янису в частности. – И что ты сделала?

– Ничего, – Ксения пожимает плечами.

– Как это?

– Вот так. Я тихонько вышла и позвонила маме. Она сказала, что это мой шанс выйти замуж за Яниса, если все правильно разыграть. Ты же знаешь, что мы уже год были вместе, но он не торопился оформлять отношения, и теперь знаем почему, – Ксения фыркает, но тут же морщится, касаясь синяка под глазом.

– Но как так можно? Он же изменил! Это же… фу!

– Все мужчины изменяют. Рано или поздно. Все, без исключения. В этом я с мамой согласна. Мужчины изменяют, а женщины могут выбирать, как им себя вести: по-умному и выжать максимум из измены, или по-глупому и прогнать мужчину, потратив на него кучу времени и не получив ничего взамен.

– И ты согласна с мамой?

– Ну я же вышла за Яниса замуж.

– Хорошо. И где он сейчас, когда так тебе нужен? – понимаю, что зря лезу с этим вопросом, но Ксения жутко меня разозлила этой своей тупой теорией о том, что все мужчины изменяют.

– Он бросил меня, – совершенно равнодушно пожимает плечами сестра. – Сказал, что не может так. И что заплатит столько, сколько я хочу, если не буду препятствовать разводу.

– Так все дело в деньгах? – спрашиваю.

– Я просто хотела семью. Что-то свое, понимаешь? Мужа, ребенка. Кого-то, кто будет меня любить, и не отвергнет потому, что я недостаточно хорошо учусь, или набрала лишний килограмм. Или потому, что хохочущая, как дура, маникюрша оказывается более интересным собеседником, чем я.

Это сейчас был камень в мой огород? Ведь именно так мы и познакомились с Викой. Ксения пришла на маникюр и привела меня с собой. И я была в восторге от новой знакомой.

– Ты… ты же сама привела меня к Вике, – говорю, опешив.

– И что? Я хотела сделать тебе подарок – маникюр. Думала, ты уже достаточно взрослая, и мы сможем подружиться. Это было бы здорово – две сестры и к тому же лучшие подружки. Но ты…

– Ксюша, ты пыталась купить мою дружбу. Так же, как покупала твое хорошее отношение наша мама. Это так не работает.

– Неважно… – сестра отодвигается от меня. – Теперь это все уже неважно. Мы слишком далеко отошли друг от друга.

– У меня к тебе просьба. Доктор хочет сделать успокоительный укол. Согласись, пожалуйста. Тебе нужно хорошо отдохнуть. А завтра… завтра я опять приеду к тебе, и мы поговорим и, может, еще что-то можно починить в наших с тобой отношениях.

– Думаешь? – спрашивает сестра.

– Думаю, – подтверждаю.

– Тогда ладно… пусть делают свой укол. Мне, и правда, очень сильно устала.

Я выхожу из больницы с квадратной головой, но довольная собой. И именно в этот момент звонит телефон. На экране высвечивается «Мама».

Глава 14

– В больнице я была, с Ксюшей все в порядке, насколько это возможно. Сейчас она спит, телефон выключен. Как проснется – включит, – говорю сразу без приветственных слов и прочих расшаркиваний.

– Что это за тон, Лена? Разве так с матерью разговаривают? Сквозь зубы, словно с мерзостью какой-то, а не родным человеком, частью твоей семьи.

– А как с тобой разговаривать, после того, что ты сделала? – чувствую, как во мне опять поднимается злость.

– Я что-то не так сделала? А ну-ка, поделись, что именно, – в голосе матери давно знакомая мне презрительная язвительность. Словно она разговаривает с умственно отсталой, которую ей навязали силой.

– Зачем ты сказала Ксюше, что она потеряла ребенка?

– А ты как думаешь, зачем?

– Не знаю. У меня в голове не укладывается такой поступок матери по отношению к своей дочери. Потому и спрашиваю.

– О⁉ Я слышу осуждение в твоем голосе? Это что-то новенькое. Столько лет о тебя вытирают ноги все, кому не лень, а осуждения удостоилась я.

– Наверное, потому что ты была особенно старательна в этом плане, – отвечаю.

– О! И даже язвительность появилась. Ты удивляешь. Неужто взрослым человеком становишься, а не вечной маленькой девочкой? – голос матери просто сочится ядом.

– Так зачем ты сказала Ксюше о ребенке? – настаиваю на своем, не давая разговору уйти в другую сторону.

– О каком ребенке? Не было никакого ребенка, Лена! Был плод. Это просто сгусток клеток, к счастью, не жизнеспособных. Ксения еще не готова стать матерью, она и о себе не может позаботиться. Вон в аварию попала, потому что нервы не выдержали. Подумаешь, Янис ей изменил. Все изменяют! Такова жизнь! Хочет развода, так дай развод, а прежде оттяпай у него приличный кусок денег! В чем вообще проблема⁈ С чего вся эта драма?

– Да кто ты такая, чтобы решать, кому рано, а кому поздно⁈ – терпение меня покидает, остается только сильная, идущая откуда-то из глубины тела злость, которая жжет не хуже огня. – Чего ТЫ сама достигла в своей жизни? Пять браков, пять мужей, пять неудачных попыток создать что-то свое! Ты разрушаешь все, чего касаешься!

– О, нет, моя дорогая! На моем счету только четыре разрушенных брака. Мой первый, с твоим мямлей-папашей, как ни странно, разрушил он сам.

– И не удивительно. Он вообще святой человек, терпевший тебя дольше всех!

– Это он то святой⁈ Да что ты знаешь вообще? Дурища! Это он все испортил в нашем браке! Он мне изменил! И ему этого показалось мало, он прижил ребенка от той стервы! И знаешь что… пошло оно все! Я и так долго терпела и скрывала! Ты мне не дочь, Лена! Ты мне совершенно чужой человек! Ты мямля в своего отца и неблагодарная тварь в свою мамашу! Которой я, к счастью, не являюсь! Ура! Мне прямо полегчало.

– Знаешь… – отвечаю, дождавшись, когда мать умолкнет, задохнувшись собственным ядом, – это самое приятное, что ты мне когда-либо говорила. Что ты не моя мама.

И кладу трубку, после чего блокирую номер дрожащими руками. Сажусь на самую первую попавшуюся лавку, не понимая, что делать дальше. Ощущение, что огромные вилы пронзили мою грудную клетку, провернулись внутри и остались. Дышать тяжело и больно, во рту вкус крови. Сердце не бьется – дергается в каком-то странном пугающим ритме. Перед глазами все плывет.

– Вам плохо? – слышится рядом со мной женский голос. Рядом кто-то присаживается и в поле моего зрения появляется бутылка воды. – Попейте. Это минеральная вода, мне всегда помогает прийти в себя.

Послушно делаю несколько глотков солоноватой жидкости. Или она нейтральная, а соли добавляют слезы, текущие по щекам, и которые я до сих пор не замечала.

– Хотите конфетку? Мятную? – все тот же голос.

– Нет, – выдавливаю из себя сиплым голосом, – спасибо.

– Если хотите, я помогу вам дойти до больницы, тут недалеко.

– Нет, не надо, я только оттуда, – поднимаю голову, вижу сидящую рядом со мной беременную женщину, – спасибо вам. Мне действительно стало лучше.

– Я тогда пойду, – женщина поднимается с лавочки, я как-то мельком обращаю внимание на красивое тату у нее на внутренней стороне запястья, какие-то иероглифы.

– Красиво, – говорю.

– Что? А-а, да, – женщина улыбается, – это наш с мужем особый знак. Удачи вам.

Киваю в ответ и провожаю взглядом свою неожиданную собеседницу. Чувствую себя опустошенной, но и в то же время легкой. Наверное, стоит навестить отца. Сколько можно жить во лжи?

Понятное дело, что в этот же день я к папе не еду, слишком обессиленной себя чувствую. Внутри словно омертвело все. Кусок льда где-то в районе солнечного сплетения. И от него холодно всему телу.

Я возвращаюсь домой и только открыв входную дверь, вспоминаю, что Вика осталась меня ждать. На долю секунды я об этом жалею. Что сейчас мне придется что-то говорить и делать, когда хочется просто залезть под одеяло и спать.

– Ну как все прошло? – выглядывает из кухни подруга. – Я тут у тебя фарш говяжий нашла. Половину, уж извини, дала Пусику, он бедняга, проголодался, а со второй решила сделать чебуреки. Добавила в фарш немного лука и помидор. Ты же не против помидоров в чебуре… Лен? Ты чего?

– Вик, дай мне десять минут, – отвечаю, устало усаживаясь в коридоре. – И потом я все расскажу.

Подруга понятливо кивает головой и скрывается на кухне. Жарит там, кипятит чайник. Потом молча ставит передо мной мою любимую чашку с налитым в нее чаем, блюдце с парочкой шоколадных конфет. И снова уходит.

И я как-то потихоньку начинаю согреваться, оттаивать. Поэтому нахожу в себе силы зайти на кухню и четко, не обрастая эмоциями, рассказать Вике все, что сегодня было.

– Ты это все придумала, скажи честно? – спрашивает подруга, все время слушавшая меня абсолютно молча, что для нее совершенно не характерно. Обычно она так успевает задолбать меня вопросами, что к концу разговора я забываю, о чем вообще рассказывала.

– Если бы… Хотя, знаешь, это, наверное, прозвучит дико, но мне стало легче. По крайней мере, мне теперь понятно ее отношение ко мне. Я всю жизнь жила с ощущением, что какая-то не такая… чем-то не уродилась… бракованная. Ведь матери, обычно, любят своих детей. И неважно, что это дети делают и как себя ведут. А моя мать меня не любила. И что бы я ни делала – все было не так. И теперь такое странное чувство… Огромной потери и в то же время такого же огромного облегчения. Она не мать мне! И если раньше я не могла понять, что со мной не так, что самый родной человек меня не любит и отвергает, то теперь я осознаю, что я тут совершенно не при чем. Понимаешь? Я просто была ей чужой. Всегда. Это понимание сняло такой огромный камень с моей души. Да, сегодня мне еще тяжело, но, думаю, завтра я на многие вещи посмотрю по-другому.

Вика подхватывается со стула и обнимает меня, всхлипывая и вытирая нос об мою футболку.

– Блин! Это прозвучит тупо, но я рада за тебя, серьезно. Ты реально не подходила той семье. Знаешь, как лебедь среди уток. Они тебя забили клювом, пригнули к земле, выпачкали грязью, но от этого ты не перестала быть лебедем. И надеюсь, ты теперь это осознаешь и, наконец-то полетишь!

– Ох… – смеюсь, – ты, как всегда, сразу быка за рога.

– А че тянуть? Надо двигаться вперед, пока не растеряла запал. А то позвонят завтра, начнут ныть и страдать, давить на жалость, ты и растаешь. И снова все вернется на круги своя.

– Маму я заблокировала, – сообщаю подруге с ноткой гордости в голосе.

– Ну наконец-то! – хохочет Вика. – Я уже думала не доживу до этого дня. А что с Ксюней?

– С ней пока неясно… Я хочу дать сестре еще один шанс. Осознанно. И если у нас опять ничего не получится, на этом все – конец.

– Тебе это нужно?

– Да, – отвечаю не раздумывая.

– Ну тогда нет вопросов, – пожимает плечами подруга. – Ну что? Теперь давай наедимся чебуреков?

И мы наедались. До глубокой ночи. А утром я поехала на работу. И была совершенно равнодушна к придиркам завуча по поводу документации и бесчисленным повторяющимся вопросам родителей, на которые уже давно есть ответы в чате.

В три после полудня я уже ехала к отцу. Он живет за городом, в небольшом, но миленьком поселке. Было опасение, что приеду, а его не окажется дома. Думала позвонить, сказать, что наведаюсь, но потом передумала. Наверняка ведь по голосу поймет, что со мной что-то не так, начнет выпытывать, а потом еще и скажет, что занят, или уехал куда-то. Короче, шансов увильнуть я отцу не оставила, заявившись на порог его дома в районе шести вечера.

– Лена? Ты почему здесь? Что-то случилось? – папа стоит передо мной, одетый по-домашнему, непонимающе моргая глазами за увеличивающими линзами очков для чтения.

– Да, кое-что случилось. И я бы хотела с тобой поговорить, – танком пру вперед, входя в коридор, и вынуждая отца отступить, пропуская меня внутрь.

Привычное виноватое выражение появляется у папы на лице. Я как-то раньше приписывала это тому, что его мать затюкала, но теперь понимаю, что была неправа.

– Она тебе все-таки рассказала, да? – спрашивает отец, сгорбившись еще больше, чем обычно.

Облегченно выдыхаю. Если честно, я ехала сюда с мыслью, что придется буквально силой выдавливать из папы правду и тот факт, что он сам обо всем догадался, кажется мне хорошим предзнаменованием.

А дальше меня ждал серьезный разговор. И если вчера я считала, что мой мир разрушен и теперь нужно его как-то создавать заново, то сегодня поняла – то были еще цветочки.

Глава 15

– Чай? Компот? Поужинаешь? Ты, наверное, с работы… – отец суетится, подставляя мне стул.

Просто, чтобы он успокоился, говорю:

– Чай будет в самый раз.

Есть я все равно сейчас не смогу, а вот горло промочить наверняка захочется.

– Зеленый? Черный? Каркаде?

Блин, он все время будет меня заваливать вопросами?

– Зеленый, спасибо, – перебиваю его на четвертом или пятом сорте чая.

– Хорошо…да…

– Пап! Присядь, пожалуйста. Я не хочу говорить с твоей спиной.

Отец садится напротив меня и одним глазом косит в сторону стоящего на плите чайника.

– Мама мне сказала, что ты ей изменил. И я не ее дочь, а твоей любовницы. Теперь я хочу услышать твою версию, потому что уверена, мамина была крайне предубежденной.

– Знаешь… я ведь просил ее ничего не говорить…

– Да когда это мама делала хоть что-то, чего она не хочет? – восклицаю, хоть и обещала себе быть максимально спокойной.

– Да… тут ты права.

– Давай, ты просто расскажешь все с самого начала, чтобы я понимала… Хорошо?

– Если тебе это важно, то конечно, – отец опять встает, наливает воду в чайничек с заваркой, ставит его на стол, к нему добавляет чашки, ложки, сахарницу, тарелочку с печеньем.

И хотя все пахнет очень вкусно, а я после работы, есть не хочется.

– Я познакомился с Майей, когда работал в институте. Молодая девушка, она устроилась на нашу кафедру секретарем. Скрытная, замкнутая, немного странноватая. Оживала только тогда, когда разговор заходил о всяком потустороннем. Мы с ней сблизились, когда я писал доцентскую на тему мифов и легенд восточной европы. Она неожиданно много знала об оборотнях.

От этого внезапного слова мое сердце дергается, и слушать папу становится сложнее, из-за какого-то глупого волнения.

– Причем, некоторые легенды были настолько самобытными, интересными и еще никому не известными, что я был в дичайшем восторге. Мы договорились, что я добавлю ее как ассистентку. В общем… – папа смущенно снимает очки, долго их протирает платком, заставляя меня сжимать зубы в нетерпении, но все же молчать, не торопить его. – В общем, не знаю, как так вышло, но мы… провели вместе ночь. Одну единственную. Потом нам обоим было стыдно, и мы постарались больше не пересекаться. Майя уволилась с кафедры романо-германской литературы. А я так и не опубликовал ту доцентскую, но почему-то и не выбросил. Она до сих пор лежит у меня в столе, хотя столько лет прошло.

– А можно… мне ее забрать? – спрашиваю ртом быстрее, чем мысль в мозгу окончательно формируется.

– Да, почему нет? Но она в кабинете, я принесу…

– Нет. Пойдем вместе, если ты не против. Я хочу дослушать всю историю.

– Кхм… подобным упорством ты явно не в меня пошла, – улыбается папа, и мы идем к нему в кабинет.

Когда заходим в небольшую, но вполне уютную комнату, отец тут же обходит вокруг стола и достает из верхнего ящика папку из синего картона.

– Вот, – передает мне довольно увесистый документ. – Не знаю, зачем тебе это, но если хочешь, бери.

– Спасибо. И что было дальше с Майей, с тобой? – прижимаю папку к груди.

– Присядь, а то в ногах правды нет, – папа как-то грузно усаживается в большое кожаное кресло, немного молчит, а потом продолжает. – Какое-то время я о Майе ничего не слышал. У нас с твоей ма… в общем, с Каролиной на тот момент уже сильно не ладилось. Она внезапно стала недовольна моей профессией, статусом, деньгами. Ей хотелось, чтобы я защитил доцента, а потом и профессора. Конечно, быть женой профессора – это престижнее, чем старшего преподавателя. А когда я ей сказал, что сжег свою доцентскую работу, она просто вышла из себя, стала говорить гадости. В общем, я тогда первый раз ушел из дома.

Папа снова замолкает, задумчиво рассматривая собственные руки, потом поднимает на меня взгляд.

– Я сказался больным и не ходил на работу, когда мне позвонили с кафедры и сказали, что мне тут оставили письмо. Не знаю почему, но я как-то сразу понял, что это от нее…

– От Майи?

– Да. Я был готов к чему угодно, но не к тому, что в конверте будет плохонький снимок узи и справка о беременности. А на кусочке бумаги ее почерком написан адрес.

– Придя в себя после первого шока, я тут же побежал к ней. Купил цветы по дороге и с удивлением узнал, что адрес – это роддом. Ну а там мне уже сообщили, что у меня родилась дочь, а женщина, мать ребенка, оставила его и ушла.

– Как? Как можно оставить ребенка? – переспрашиваю непонимающе.

– У меня не спрашивай, я не знаю. В свидетельстве о рождении я был указан как отец, поэтому проблем с оформлением не было. Проблемы начались, когда я вернулся домой. Каролина была вне себя. Но поскольку, когда мы с ней расстались на время, она тоже не вела монашеский образ жизни, было решено дать друг другу еще один шанс. Каролина даже предложила вписать себя твоей матерью в документы. Я тогда, как дурак поверил, что она это делает в знак каких-то чувств ко мне. Только позже, при разводе, понял, к чему это было.

– Она забрала меня у тебя, да? Это была ее месть.

– Да. Я несколько раз подавал в суд, но все бесполезно. Мне было разрешено видеться с тобой только на выходных, да и то, в ее присутствии.

– А… ты больше никогда не видел Майю? Не знаешь, где она и что с ней?

– Нет, – папа отрицательно качает головой. – До меня доходили слухи, что кто-то видел ее в госуниверситете на кафедре иностранных языков, но я не считал нужным искать того, кто не хочет быть найденным.

– Спасибо, что рассказал, – встаю.

– Может, останешься до утра? – предлагает папа, и я как-то внезапно понимаю, что вот это его всегда виноватое выражение лица исчезло. Прекрасно. Мне оно всегда не нравилось.

– Нет. Я поеду домой. С работы мне гораздо ближе из моей квартиры, чем из вашего поселка.

– Ах, да… работа. Забыл, – улыбается. – Приезжай еще… я буду рад повидаться.

– Обязательно, папа. Теперь обязательно.

Отец делает неловкое движение ко мне навстречу, чтобы обнять, но я его опережаю. Мы какое-то время стоим, не разжимая рук. Странное, но в то же время приятное чувство. А потом я прощаюсь, и поспешно покидаю дом, все так же прижимая к себе папку.

А возле моего дома уже круги наворачивает Вика, делая вид, что выгуливает Пусика, разодетого в матросский воротничок и бескозырку.

– Ну что? – прямо едва завидев меня, спрашивает подруга.

– Вы уже свои дела сделали? Пошли в дом, там и поговорим, – отвечаю, улыбаясь при виде огромной черной морды, довольно улыбающейся мне из-под бескозырки. – Ты просто красавчик, Пусик.

И тут же получаю щедрое облизывание рук, ног и папки.

– Вика, угомони его, – хохочу.

Так, смеясь и болтая, мы заходим в квартиру. Воспитанный Пусик тут же усаживается на пороге и ждет, пока Вика снимет с него тапочки и протрет лапки. А потом мы усаживаемся на кухне, ужинаем остатками чебуреков и внимательно листаем работу отца.

За изучением бумаг проходит не один час, постепенно глаза уже теряют зоркость и неимоверно хочется спать, потому что сама работа написана сухим, заумным, совершенно не интересным языком. Я клюю носом и собираюсь сказать Вике, что пора ложится, но тут она пихает меня локтем показывая куда-то в буквы:

– Смотри!

– Что? – не понимаю я, протирая сухие глаза.

– Сюда. Видишь, разный почерк. Вот это – твой отец. А это – Майя. У нее странный наклон букв и некоторые заглавные она пишет немного непривычно. А теперь обрати внимание на текст. Вот просто отодвинься, и глянь как бы издалека.

Мне приходится встать со стула, чтобы понять, о чем толкует Вика. И только с высоты своего роста, глядя на разложенные перед нами листы, я вижу, что некоторые буквы как бы спрыгивают с линеечек. Вот идет несколько рядов нормальных букв, а пот раз – и одна куда-то завалилась, или выпрыгнула вверх, упала вниз. Потом опять ряды каллиграфии. И снова какая-то косо-кривая буква.

– А что, если… тут что-то спрятано? – говорю Вике почему-то шепотом.

– Я тоже так подумала! Давай бегом листик и ручку!

Я за секунду приношу требуемое, и мы тут же выписываем все «прыгающие» буквы.

– Теперь самое сложное – сложить из этого буквенного винегрета нормальные слова, – выдыхает Вика, с любопытством рассматривая лист.

– Не проблема. Я такое люблю, – пододвигаю лист к себе и принимаюсь за составление слов.

Время идет быстро, а дело – медленно. Но все же идет. И ближе к трем часам ночи у нас с Викой есть десяток слов.

– Ма-а-амочки родные! Это же послание! – Восклицает подруга. – Тебе! От Майи!

– Следуй за желтым цветом, – читаю я. – Бред какой-то.

– Подожди, там еще фамилия.

– Пожарский, следуй за желтым цветом. Так сразу становится все ясно, – хмыкаю, обессиленно завалившись на стул. – Блин! Мне через два с половиной часа вставать на работу, а я еще и не ложилась. Надо хоть немного поспать.

– Да, надо, – отвечает задумчиво Вика, не отрывая взгляд от слов, составленных из выделенных букв. – У меня что-то такое в голове крутится… какая-то мысль, но я не могу уловить.

– Это потому, что мы перенапряглись сегодня. Нужно дать мозгу отдохнуть, и он сам найдет решение, – отвечаю ей. – Все, идем спать, я постелила тебе на диване.

– А Пусику?

– И ему, куда ж деваться-то, – хмыкаю.

Пес недовольно ворчит, затягивая свою попу на диван, потом удовлетворенно укладывает лобастую голову на подушку и мгновенно засыпает, яростно выхрапывая какой-то очень воинственный марш.

– Мамочки! Как ты можешь под ЭТО спать? – спрашиваю у Вики.

– Не поверишь – прекрасно, – подруга укутывается в одеяло и довольно улыбается. – Споки.

– Споки, Вика. И в очередной раз, спасибо, – говорю, закрывая штору, чтобы первые лучи солнца не потревожили сон подруги.

– Забудь, – отмахивается.

– Я утром пойду на работу, а вы – спите. Будешь уходить, просто захлопни дверь. Созвонимся.

– Угу… со…хм…с…у….

Улыбаюсь и укладываюсь в кровать. Едва закрываю глаза, моментально засыпаю. Чтобы через час мгновенно проснуться и, уставившись в потолок, едва сдержаться, чтобы не заорать.

На цыпочках встаю и выбегаю на кухню. Проверяю, правильно ли я помню фамилию. Пожарский. Тут же лезу в карты на телефоне. И да! У нас в городе есть переулок Пожарского! Маленький, всего на десяток домов в частном секторе. Его несколько лет назад хотели снести и построить там многоэтажки, но компания, которая собиралась это сделать, обанкротилась и дело застопорилось. Я только потому и запомнила название переулка, что Ксения, когда узнала новость, долго возмущалась, как это можно строить элитный дом в таком клоповнике!

Из-за радостного открытия и всплеска адреналина в кровь, заснуть я уже не могла. Поэтому приняла душ, позавтракала и решила съездить до работы на то место, которое упоминается в послании Майи.