332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Леонид Токарский » Мой ледокол, или наука выживать » Текст книги (страница 14)
Мой ледокол, или наука выживать
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:48

Текст книги "Мой ледокол, или наука выживать"


Автор книги: Леонид Токарский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)

Глава 24
Хочу сказать...

Я хотел бы закончить эту часть книги анализом происшедших со мной событий на этом этапе моей жизни и понять, как это всё у меня получилось. Мне было важно дать отчёт об этом себе самому. Я часто задавался вопросом: как мне удалось разыграть игру с такими плохими начальными картами и выскочить из СССР? Согласно всем рациональным правилам известной мне игры, это не должно было случиться. Подумав и поразмыслив, я нашёл следующие объяснения:

1. Получение вызова объясняется моими полученными в армии навыками «выживать».

2. То, что Невский Морской завод, в лице Ткача, парторга и отдела кадров, дали мне уехать со второй формой секретности, можно объяснить лишь страхом перед наказанием, которое их всех ожидало. Они ведь предоставили мне полномочия, которые не имели права давать. По принципу: «Своя рубашка ближе к телу».

3. Тот факт, что служба на ПМ-130, связанная с атомными подводными лодками, не остановила моего выезда из СССР – я объясняю тем, что в моём армейском деле фигурировала только последняя воинская часть, то есть штрафная рота.

4. Рекомендация отдела кадров Мариинского театра выгнать меня из СССР объясняется правильно выбранной тактикой личной фронтальной атаки на совслужащих, у которых самих «рыльце в пушку».

5.  Получение денег для необходимых выплат – это просто добрые сердца моих родственников в Израиле.

6.  Подпись моей бывшей жены справки о моем выезде я отношу к страху перед Богом или перед сыном, или передо мной.

7.  Решение компетентных органов избавиться от меня потихоньку и быстро, а не сажать в тюрьму, я объясняю тем, что они находились в плену своих ложных убеждений о силе и возможностях американского еврейства. Выбранная мною тактика была правильной. Это была удача, что я попал на работу в Мариинский театр.

А теперь, подумав и проанализировав всё, я прихожу к выводу, что мне здорово повезло.

Меня отправляли, почему-то через Германию (ГДР), а не через Румынию. Когда самолёт приземлился, меня вывели из самолета под охраной.

Привели в пустую комнату с кафельным полом и стенами. У двери, с наружной стороны, поставили охрану. Через час зашли несколько человек в форме и один в белом халате. Знаками приказали мне раздеться догола. Человек в белом халате долго смотрел мне в рот, а потом в задний проход. Что они там искали, я не знаю. Потом ушли, оставив меня раздетым. Через пару часов пришли опять. Повторили процедуру. Они держали меня там почти двое суток – без еды и в холоде. Я пробовал открыть двери. Там стоял немецкий солдат в форме ГДР с автоматом. Я попытался объясниться с ним по-английски, но он не понимал и не желал слушать.

Солдат грубо впихнул меня обратно в комнату. В конце концов, появился офицер, забрал меня, под конвоем отвёз и посадил на самолёт, улетающий в Вену. В Вене меня никто не встречал. Всё время крутились какие-то типы и уговаривали лететь в Америку. Я отказывался. Наконец, появился представитель Сохнута, извинился за опоздание и забрал меня в замок, где находились будущие израильтяне. Через два дня я уже был в Израиле.

...История с отцом закончилась неожиданно.

Произошло «обыкновенное чудо». Когда отца в очередной раз проверял глазной врач-профессор, он заметил, что «удар» произошёл только в одном глазу.

Второй глаз не функционировал до «удара». В нём застрял осколок снаряда. Выяснилось, что отец не видел одним глазом ещё с войны. Мама спросила у отца, почему он 34 года молчал о том, что ослеп на один глаз. Он ответил, что не хотел её волновать. Ответ был типичным для отца – человека с очень сильным характером. Он щадил мамины эмоции и не хотел её волновать. Профессор предложил отцу прооперировать глаз и вытащить осколок. Он высказал концепцию, что, возможно, из-за повреждения осколком, в момент повышения давления не функционировавший глаз был как бы заморожен и не подвергся влиянию повышенного кровяного давления. Получилось, что у отца был «запасной» глаз. Его прооперировали. Через несколько лет, когда отец приехал в Израиль, он был уже зрячим. Это был для меня самый лучший подарок.

Отец говорил мне, что, обычно еврейская интеллигенция – народ умный, но хлипкий. Что нам, еврейским интеллигентам, не хватает в нашей среде солдат, которые могли бы отстаивать и защищать нашу еврейскую честь и свободу с оружием в руках.

Папа говорил мне, что я один из немногих евреев-интеллигентов, рождённых быть солдатами. При этом он добавлял, что если бы я родился в Израиле, то обязательно стал бы генералом. Не знаю, был ли он прав, но мне действительно пришлось служить в двух армиях, хотя и не стал генералом.

Мне всегда были ненавистны те, кто обижал слабых. Я ненавидел тех, кто вторгается и попирает личную свободу людей и их право на эту свободу. Это было то, что делала советская власть. Особенную ненависть у меня вызывали те, кто нёс эту сумасбродную доктрину.

В истории с моим выездом из СССР не было чудес. В ней – только холодный технический расчёт.

Я был беспощаден к моим врагам, не испытывая каких-то эмоций, ни угрызений совести.

Я честен, описывая свою жизнь. Ненавижу липкое чувство страха собственной неполноценности, когда какое-нибудь ничтожество ловит тебя на слове. Люблю дышать свободно и, не стесняясь, смотреть людям в глаза. В этом заключается, по-моему, человеческое счастье. Сегодня, наконец, я могу сказать, что счастлив.

Но, почему-то, я все еще хочу прочитать, что написала начальник отдела кадров Мариинского театра в моей характеристике...

Переломным моментом в моей жизни стал случай, рассказанный мне нашим соседом-милиционером. После войны в Ленинграде было большое количество инвалидов войны, лишённых обеих ног. Эти люди передвигались на маленьких деревянных тележках с подшипниками. Обычно они сидели на своих тележках в парках, на бульварах, толпились у пивных киосков.

Неожиданно они все исчезли.

Сосед как-то крепко выпил и на мой вопрос о судьбе этих инвалидов, он с горечью рассказал. Оказалось, что за одну неделю всех этих бедняг-инвалидов выловили, как бродячих собак, и отправили на остров Валаам. Сосед рассказал мне это под большим секретом. Он сам принимал в этом участие. Ему их тоже было жалко – сам фронтовик.

На мой вопрос, что было с ними дальше, он прослезился пьяными слезами и показал жестом, что их убили.

Я сначала не мог в это поверить, а потом услышал подтверждение ещё из нескольких источников. Говорят, что на это был приказ Сталина, что Сталин не хотел, чтобы такое свидетельство цены победы в Отечественной войне оставалось у всех на виду.

Потом вышел фильм по рассказу Ю. Нагибина, в котором была показана несколько иная версия. Но я поверил рассказу соседа, ибо это вписывалось в нравы эпохи.

Я постепенно возненавидел всех тех, кто олицетворял себя с этой системой, кто выполнял её приказы. Этим и объясняется моё необычное безжалостное отношение к представителям властей СССР. Я их не жалел, так как не видел в них людей. Видел, как безжалостно и жестоко они обращались с подобными себе. Всё это только потому, что они, прежде всего, любили себя в этой власти, относились с глубоким безразличием к чужим судьбам и, упивались чужими страданиями.

Не было, значит, ни у них, ни на них Б-га.

Часть третья
Страна обетованная
1976–2009

Землю, на которой ты лежишь,

тебе отдам ее и потомству твоему.

И будет потомство твое, как песок земной;

и распространишься на запад и на восток,

на север и на юг; и благословятся в тебе

и в потомстве твоем все племена земные.

И вот, Я с тобою; и сохраню тебя везде,

куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя

в землю эту, ибо Я не оставлю тебя,

доколе не сделаю того, что Я сказал тебе.

Брейшит, Ваеце. 14–16


Израиль – Это единственная страна, в которой уже взрывались иракские СКАДы, «катюши» из Ливана, самоубийцы из Газы, снаряды из Сирии, но все равно трехкомнатная квартира там стоит дороже, чем в Париже,

Это единственная страна, в которой порнозвезды спрашивают: «Ну, а что говорит по этому поводу твоя мама?»

Это единственная страна, в которой человек неряшливого вида, в растрепанной рубашке с пятном на рукаве – это министр, а сопровождающий его господин в элегантном костюме и галстуке – его шофер.

Это единственная страна, в которой дети покидают родительский дом в 18 лет, но в 28 по-прежнему живут там.

Это единственная страна, где можно узнать о военном положении по тем песням, которые звучат по радио.

Это единственная страна, в которой без проблем можно раздобыть компьютерную программу управления космическим кораблем, но техника по вызову для ремонта стиральной машины надо ожидать неделю, и только тут существует единица измерения времени: «Я приду между одиннадцатью и шестью».

Это единственная страна, в которой на первом свидании парень спрашивает у девушки, в каких войсках она служила, и единственная страна, где выясняется, что ее боевой опыт богаче, чему него.

Это единственная страна, в которой с окончанием самого скорбного дня в году – Дня памяти павших – начинается самый радостный – День независимости.

Это единственная страна, в которой большинство ее жителей не в состоянии объяснить, почему они живут именно здесь, но у них есть тысяча объяснений, почему невозможно жить ни в одном другом месте.

Это единственная страна, в которой, если ты ненавидишь политиков, ненавидишь служащих, ненавидишь существующее положение, ненавидишь налоги, ненавидишь качество обслуживания и ненавидишь погоду – означает то, что ты любишь ее.

«Я другой такой страны не знаю, где...» никто не дает другому договорить фразу.

Автор неизвестен

Глава 25
Начало

Это – необычная страна. Много солнца. Очень тепло, несмотря на ноябрь. Люди разительно отличались от ленинградцев. Они были раскрепощённые, любопытные и доброжелательные. Задавали много вопросов, к которым я не привык, в том числе и довольно бесцеремонных. Разговаривая, размахивали руками, как будто им не хватало слов.

От непрекращающихся физических прикосновений, я чувствовал себя довольно неуютно. Однако это всё выглядело доброжелательно, хотя и странно. В первую очередь спросили, был ли у меня дома телевизор. Услышав мой ответ, что нет, они обрадовались и оживленно стали обсуждать эту тему на иврите. Потом, уже позднее, я понял, что таким образом израильтяне оценивали уровень существующей технологии в СССР. Я же не покупал телевизор, потому что не терпел пропаганды, кроме того, у меня не было свободного времени.

Меня поселили в Ашдодском Центре абсорбции «Канада». Ашдод ещё не был городом. Машины на улицах появлялись нечасто. Светофоров не было. Окружающее напоминало курортный городок. Средиземное море впечатляло. Девушки просто ошеломляли своей красотой. Такого количества женской красоты мне видеть ещё не приходилось. В каждом автобусе я видел не менее двух красавиц. С часу до пяти – «мёртвый час». Магазины закрыты. Людей на улицах не видно. В другое время, впрочем, город тоже казался наполовину спящим.

Центр абсорбции «Канада» являлся семейным общежитием. Мне выделили общий номер с лётчиком, выходцем из Румынии. Комната, примерно 6–7 квадратных метров, две койки и стол между ними. Общались мы с соседом по-английски.

Жили по-солдатски, уважая личное пространство друг друга. Через несколько дней после приезда мы с соседом решили посетить Хайфу. Много слышали об этом городе, но никогда не видели. Была пятница. Мы наскребли денег на автобусный билет туда и обратно. Планировали вернуться в тот же день.

Приехав в Хайфу днём, с удовольствием бродили по берегу около порта, вдыхая морской воздух. Стемнело. Народ стал исчезать с улиц, и мы отправились на автобусную станцию, чтобы вернуться домой. Автобусов не была Автостанция пуста. Встретив какого-то старика, стали спрашивать – а где автобусы? Он, с удивлением посмотрев на нас, сказал: «Шабат» – суббота. То, что это суббота, знали и без него, а вот почему нет автобусов – не понимали. В конце концов, мы уразумели, что общественного транспорта нет и не будет ещё сутки до окончания субботы. Положение стало совершенно идиотским. Денег хватало только на обратный билет. И пошли мы бродить, голодные и уставшие, по улицам Хайфы. Стало совсем темно. На улицах уже никого не видно. Мы бродили одни.

Неожиданно увидели свет и открытую дверь.

Оказалось – полицейский участок. На наше счастье там сидел полицейский – грузин, говоривший по-русски.

Заметив, что тюремная камера для задержанных арестантов была пуста, я начал переговоры с полицейским на родном языке. Объяснив ему ситуацию, попросил впустить переночевать в камере для временно задержанных. Полицейский очень удивился просьбе, но, подумав, согласился. Мы завалились на тюремные койки. Полицейский по привычке стал задвигать решётчатую дверь. Мне пришлось ему напомнить, что мы добровольные узники. Он принял мои доводы и оставил дверь открытой. Утром этот же полицейский принёс нам по чашке хорошего кофе с булочкой. «За счёт израильской полиции», – сказал он.

Это был самый приятный и экзотический завтрак в моей жизни.

Так я узнал, что у евреев есть суббота, и транспорт по субботам не функционирует.

В первые месяцы жизнь моя в Израиле была очень интенсивной. Выполнение просьб друзей по борьбе занимало много времени.

МИД Израиля непрерывно приглашало меня на встречи с американскими сенаторами, политическими деятелями и журналистами. В то время я был один из первых и немногих «отказников», появившихся в Израиле.

Знание английского языка давало большие преимущества для этой работы. Кроме того, я никого и ничего не боялся, что позволяло говорить на любые «болезненные» темы. И делал всё, чтобы помочь моим друзьям и соратникам, оставшимся в СССР.

Американцы иногда казались очень наивными людьми, плохо понимающими, что происходит в Советском Союзе, хотя энтузиазма у них было много.

Мне организовали серию встреч с американскими сенаторами, на которых я дал им своё видение стратегии борьбы за советское еврейство. С моей точки зрения это было полезно. Практически каждый день интервьюировали для американского и европейского радио и телевидения. Надеюсь, что это было не зря. Народ в Центре абсорбции был очень разный и, я бы сказал, довольно несчастный. В основном – это части разрозненных и разорванных семей.

Шестьдесят процентов из них – выходцы из СССР. Подавляющая часть этих людей позже уехала жить в США. Остальные, приехавшие из Западного мира, вернулись в страны исхода. Мой сосед через три месяца разочаровался в Израиле и вернулся в Румынию. У меня была подруга из Южной Африки, приехавшая в Израиль с мамой. Её звали Тина. Мы уже начали обсуждать вопросы совместного будущего. Но вскоре Тина с мамой, не сумев одолеть иврит, решили вернуться – обратно к семейному бизнесу. Я категорически отказался присоединиться.

Мы разошлись. Потом Тина несколько раз звонила из Южной Африки, уговаривая приехать, но я твёрдо решил остаться в Израиле.

Израильтяне, с которыми я столкнулся, были довольно странными, с моей точки зрения. С одной стороны – это мои герои Шестидневной войны, с другой – какие-то неустойчивые и алчные.

Директором Центра абсорбции поставили подполковника запаса. Жители Центра были в большинстве своём люди беспомощные: без языка, не имеющие средств к нормальному существованию и полностью зависящие от доброжелательности директора Центра абсорбции. В его функции входило кормить абсорбирующийся народ и в целом беспокоиться об этих несчастных людях. Подполковник-отставник был абсолютно чёрствым человеком, которого ничего в жизни не волновало, кроме своей любовницы-секретарши. Вёл себя высокомерно, считая свою новую должность оплатой за какие-то политические услуги оказанные им в прошлом.

Женщины просили меня с ним поговорить и объяснить директору их тяжёлое положение. Я несколько раз пытался это сделать, но натыкался на глухую стену. Директор считал, что мы в Центре абсорбции существуем для него, а не он для нас Я предупредил его, что приму меры. На что он продемонстрировал мне популярный израильский жест с выворачиванием ладони: «А ты кто такой!».

На этом и разошлись. На следующее утро мы с другом вынесли из кабинета его личные вещи и выставили их на крыльцо – за входную дверь. Я взял половую швабру и воткнул её в ручку двери, чтобы запереть вход в здание. На стекле повесил сообщение, что директору Центра здесь больше делать нечего, нам он не нужен – мы его увольняем, как не справившегося с обязанностями главного «абсорбщика» и пусть убирается восвояси. Через некоторое время появился наш герой. Прочитав моё сообщение, он в ярости заорал, что сейчас вызовет полицию и арестует меня за хулиганство. Я ответил: «Вызывай полицию. А я приглашу журналистов и расскажу им, как ты целый день «трахаешь» свою секретаршу и вместе с ней поедаешь продукты, предназначенные для жителей Центра абсорбции. Несчастные новые репатрианты по твоей воле сидят голодными. Ничего полезного ты здесь не делаешь. И вообще – ты здесь никому не нужен... » Такой реакции даже я не ожидал. Подполковник израильской армии, ещё вчера с издевательством выворачивающий ладонь, провозглашая: «А ты кто такой!», повернулся и ушёл, не произнеся ни слова, без боя, как побитая собака. Я с ужасом поймал себя на мысли, что миф о героях израильтянах, создававшийся у меня годами, начал развеиваться.

Через две недели пришла женщина, ставшая новым директором Центра абсорбции. Наша жизнь стала входить в колею. Все несчастные и обманутые жители нашего общежития почему-то всегда выбирали меня в качестве защитника от «врагов». Однажды пришла ко мне в комнату пожилая женщина, учительница из Москвы. Сидя на стуле, расплакалась. Оказалось, что она заказала и заплатила последние деньги за холодильник и телевизор. Хозяин магазина, по причине банкротства (так он сказал), отказался доставить ей заказанный товар и денег не отдал.

Женщина осталась ни с чем. Она умоляла помочь. Я пошёл разбираться – кто прав, кто виноват. Придя в магазин, увидел разбитного мужчину средних лет с типичным израильским пузом. Полки и витрины буквально ломились от электротоваров.

Перед магазином стояла хозяйская машина – новый американский «бьюик». Хозяин принял меня радушно, как обычно принимают новых репатриантов перед тем, как их одурачить. Сидел он в коротких штанишках, из которых всё его «хозяйство» почти вываливалось из-под живота. Я спросил, каким образом, и на каких условиях можно приобрести холодильник и телевизор. Услышав это, хозяин магазина спел мне свою «лебединую песню» о любимых «олим хадашим» из России и особых для них условиях покупки. Я спросил относительно упорных слухов о его, якобы, банкротстве. Хозяин магазина с удовольствием объяснил всю свою технику объявления банкротства, чтобы избавиться от накопившихся налогов. Он добавил, что, мол, все так делают, записывая очередной бизнес на другого члена семьи. Хозяин объявил, что готов доставить мне требуемые предметы обихода – холодильник и телевизор. Я вытащил из кармана документы моей соседки и спросил: «А что же будет с этой женщиной?» Лицо хозяина магазина изменилось, и он, нахально посмотрев на меня, сказал, что ничего ей не предоставит. Я ответил, что, в принципе, могу пойти и заявить на него властям, рассказав о его фальшивом банкротстве. Вот тут-то, впервые для меня, прозвучала сакраментальная израильская фраза: «Это будет твоё слово, против моего слова. Тебе всё равно никто не поверит». Я взял его за руку и «легонько» сжал. Он взвыл от боли. Тогда я сказал этому «выдающемуся юристу»: «А теперь послушай меня. Если до конца недели ты не привезёшь несчастной женщине холодильник и телевизор, я приду к тебе и сам лично отрежу ножом твои болтающиеся причиндалы. Потом дам их тебе в руки. Сможешь пойти с ними в суд, показать их судье и рассказать, что ты ограбил женщину, а я тебе за это отрезал яйца. Только имей в виду что там это тоже будет твоё слово против моего и там тебе тоже могут не поверить».

В конце недели моя соседка пришла с бутылкой вина поблагодарить за то, что я сумел убедить хозяина магазина. В подробности проведённой с ним «юридической» работы я её не посвятил.

Долгое время я не мог понять израильтян.

С одной стороны, больше мошенников и нахалов на душу населения, чем в Израиле, я нигде не наблюдал. С другой стороны, когда бывало плохо, когда нависала общая опасность, лучше и сплоченнее израильтян тоже не видел. Может быть, в этом и есть наша еврейская правда! Каждый приехал из другой страны, мы все разные, но нас объединяет эта Земля, желание выжить на этой Земле и построить свою жизнь именно здесь, в Израиле.

Первый раз я столкнулся с единством и величием Израиля, когда произошёл теракт с захватом автобуса на прибрежном шоссе Хайфа – Тель-Авив.

В это же время мы тоже ехали в автобусе по трассе и уже подъезжали к Тель-Авиву.

Я ещё плохо понимал иврит. Пассажиры приникли к портативным радиоприёмникам. Все они, как будто, породнились. Мне тут же растолковали, что происходит. Всем было важно, чтобы я тоже точно понял, что и в каком случае рекомендуется делать. Операция по ликвидации террористов ещё не была закончена. На улицах появилось много людей с оружием. И тут я увидел картину, которая навсегда осталась у меня в памяти. Посреди проезжей части дороги, на островке, разделяющем противоположные направления движения транспорта, сидел старик. Он сидел на стуле, принесённом из дома. На коленях у него лежал карабин. Его лицо меня поразило. Оно было спокойно и отражало полное согласие с самим собой. Видно было, что старика никто не заставлял.

Он сидел посреди шоссе и охранял свой дом, свою землю, свою страну. Вокруг него с двух сторон проносились машины, а он спокойно сидел и никуда не спешил. На лице его было написано, что он точно знал, зачем это делает. Так его учили сначала в «Пальмахе» – подпольной еврейской армии – до провозглашения государства Израиль, а потом в израильской армии. Старик сам принял решение и был абсолютно уверен в необходимости своих действий.

Такого в другом конце мира даже произойти не могло.

Именно тогда я в первый раз по-настоящему понял, что не ошибся в своём решении приехать в Израиль и что Израиль – мой единственный Дом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю