Текст книги "Шпионка для тайных поручений"
Автор книги: Лариса Шкатула
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
– Ты, Грегор, как всегда, суров к человеку, – вступился за рассказчика Себастьян. – Я бы тоже до срока не стал себя обнаруживать… И вообще, не мешай рассказу, потому что всякий раз граф сбивается с настроя, а от этого история не выглядит такой захватывающей.
– Господа, я вовсе не собирался ее пугать или шпионить за нею, это произошло невольно. Я понимаю, что поступать так не следовало, но любопытство оказалось сильнее меня. Словом, когда я со всеми предосторожностями подкрался к двери в кладовую, княжна обеими руками упиралась в каменную кладку каморки, а сразу за полками медленно отходила в сторону эта самая каменная стена…
– Там оказался тайник?
– Берите выше – потайная комната!
– И как вы себя обнаружили?
– Просто сказал: «Бог в помощь!»
– Представляю, как испугалась бедная девочка! – пробурчал Тредиаковский. Он бы с удовольствием залепил кружкой в лоб этому самодовольному павлину.
Отчего-то чем подробнее рассказывал граф о своем знакомстве с Софьей, тем большую антипатию у Григория он вызывал.
– А с чего вы взяли, что она – бедная? Понятное дело, от неожиданности она вздрогнула, но не более. Зато, не было бы меня рядом, кто знает, отыскала бы она там семейное золото. И уж точно после нашего визита в эту потайную комнату она, да и ее брат с матерью перестали быть бедными.
– Но вы-то, граф, вы! – тараторил в возбуждении де Кастр. – В какой момент почувствовали к ней интерес? Уж не тогда ли, когда вам в глаза блеснуло золото?
– Разве я сказал, что беден? Я и до знакомства с княжной не считал, что деньги в жизни – все, и после не стал требовать приданого, хотя ее брат обещал все по чести разделить между собой и ею, – оскорбился Разумовский. – Кстати, Даша – моя бывшая невеста – была не менее богата, но и у меня богатейшее поместье под Москвой…
– Простите, граф, я увлекся своими предположениями, так что нечаянно заподозрил вас в корыстолюбии. Но вы ведь сами сказали, что поначалу княжна вам не понравилась. Когда же вы почувствовали к ней расположение?
– Смешно сказать, когда мы с нею мыли в умывальной найденный нами слиток – он-то и оказался золотым. Первое, что я почувствовал, это запах. От нее пахло молоком, как от грудного младенца! А ее коса! Представьте себе, толстая, в руку, золотая коса, не в прическе, не присыпанная пудрой, а которую так легко представить себе расплетенной… Я никогда прежде не замечал, как чувственны могут быть женские волосы… А какие у нее были губы, когда она, вымыв руки, плеснула холодной водой себе в лицо. Влажные от воды, алые… мокрые щеки. И капелька воды на ресницах… Потом ей пришлось протискиваться мимо меня – в умывальной было трудновато разминуться, и княжна невзначай задела меня бедром. В этот миг во мне будто взорвалось что-то. Я едва не задохнулся от охвативших меня чувств…
– Как это прекрасно! – проговорил барон.
А Тредиаковский готов был задушить самовлюбленного, как он считал, графа.
– Я схватил ее в объятия, прильнул к губам и забыл обо всем на свете. И только тогда понял, что любовь не всегда может проявлять себя с первого взгляда, но, наоборот, чем больше узнаешь любимого человека, тем сильнее привязываешься и вскоре уже не мыслишь себе жизни без него…
– И все же вы покинули ее, свою единственную любовь, – ехидно подсказал Григорий.
– Что поделаешь, я совершил много ошибок, – согласился Разумовский, – но тем более глупо, ежели я не попытаюсь хоть частично их исправить… Иной раз мне приходит в голову мысль, что я недостоин ее любви, что я слишком эгоистичен и труслив… Да, если бы я не сбежал за границу… Или хотя бы попытался увезти ее с собой…
– А вы узнали, где теперь ваша княжна? – затеребил его барон. – Вы едете по ее следу или у вас во Франции какое-то другое дело?
– Так получилось, что у меня в руках оказалось письмо от одного французского маркиза более чем полувековой давности, адресованное деду моей любимой…
– Извините, Леонид, что я вас перебиваю, – опять вмешался Тредиаковский, но теперь, сдерживая раздражение, он говорил чуть ли не просительным тоном: – Не будет с моей стороны бестактным спросить: а каким образом попало к вам в руки это письмо?
Разумовский несколько смешался, но все же на вопрос ответил:
– Оно оказалось в кармане Дмитрия Воронцова, которого я убил на дуэли. Мы подумали, это его завещание или еще какое-то распоряжение… Я собирался отдать письмо княжне, но события понеслись вскачь, так что я не успел даже увидеть ее перед своим отъездом в Стокгольм. Но именно оно сыграло свою роль в моих розысках…
Разумовский выпил кружку вина, которую перед тем машинально вертел в руках, вытер усы и продолжил свой рассказ:
– Я попросил своего дядю в Петербурге узнать, где сейчас княжна. Он сообщил мне, что в связи со скандалом, замешанными в который мы все оказались, она вынуждена была спешно уехать во Францию. Я предположил – у меня были на то все основания, – что княжна попытается разыскать родственников дедушкиного приятеля. Меня согласился сопровождать мой друг – большой любитель приключений, бретер и гуляка, – и, таким образом, неделю назад мы очутились в Дежансоне.
– В Дежансоне, – повторили в один голос Тредиаковский и барон де Кастр.
Причем последний тут же принялся рассуждать, какие на свете бывают совпадения.
– Надо же, у нас с Грегором тоже в Дежансоне дело, касающееся… – начал было рассказывать он, но, получив под столом пинок от Тредиаковского, весьма неуклюже увел разговор в сторону, – …наших с ним общих интересов…
Но Разумовский не обратил на его заминку никакого внимания. Он и сам увлекся собственным рассказом, переживая вновь то, что с ним недавно приключилось.
– Так вот, я все рассчитал правильно: в Дежансоне действительно отыскались следы моей княжны, но кто мне об этом сообщил, вы бы знали! Маркиза Агриппина де Баррас, бывшая служанка, да что там служанка – бывшая крепостная моей возлюбленной! Она сказала, что скорее всего княжна уехала в Нант, туда, где теперь живет ее бывшая гувернантка Луиза…
12
Незнакомец в маске слишком много говорил, и в этом была его беда.
Понятное дело, он старался Соню успокоить, примирить с тем, что должно было здесь произойти. Она и в самом деле успокоилась, но вовсе не смирилась с неизбежностью происходящего. Несмотря ни на что, надо попытаться найти выход из опасного для ее чести положения. Не впасть в истерику, не лишиться чувств, как большинство женщин в подобной ситуации, а именно противостоять этому Зевсу, чего бы он сам от нее ни ждал.
Она попробовала пошевелить связанными руками – обрывок какой-то шелковой ткани слегка поддался. Сразу видно, что эти путы не были приготовлены загодя. Зевс воспользовался тем, что попалось под руку. Кажется, он не был моряком или человеком, могущим по-настоящему завязывать узлы.
Этот узел Соня сможет развязать! В отличие от завязанных Флоримоном де Баррасом. Те пришлось попросту разрезать. А поскольку Зевсу до Флоримона расти и расти, а Соня от Флоримона убежать все-таки сумела, значит, и с Зевсом надо попробовать потягаться!
– Бедная моя птичка! – продолжал напевать ей таинственный незнакомец. – Вам не слишком удобно было спать на этом узком диване. Ах да, вы читали книгу. И вовсе не для виду, как делают это большинство девиц, которые хотят казаться умнее, чем они есть на самом деле. Вы даже заснули, читая…
Соня старалась смотреть в его глаза, чтобы не пропустить какой-нибудь жест, могущий лишить ее небольшого пока успеха. Она нарочно тревожно и как бы с надеждой поглядывала в сторону двери. Он тоже проследил за ее взглядом, а княжна как раз в этот момент освободила руки. Впрочем, не изменив пока их положения.
– Вы прислушиваетесь, Гера, не войдет ли кто, чтобы помочь вам? Или боитесь, что увидят вас обнаженную в компании со мной? Успокойтесь, моя дорогая. Не произойдет ни то, ни другое. Два часа ночи. Дворец спит. По крайней мере, спят в апартаментах герцогини де Полиньяк… Мы не станем торопиться… Что же вы читали, милая царица богов?
Он наклонился, чтобы поднять лежащую на полу раскрытую книгу, и в это время Соня быстро протянула руку к стоящему в изголовье канделябру, схватила его и ударила по голове этого самозванца с Олимпа. Ударила не изо всей силы, в последний момент у нее дрогнула рука и внутренний голос испуганно вскрикнул: «Смотри не убей его!» Но тем не менее мужчина пошатнулся и рухнул на пол без чувств.
Соня быстро вскочила, приложила ухо к его груди – сердце билось. Она стала лихорадочно одеваться, одним глазом наблюдая, не очнется ли он.
Потом сдернула с кровати покрывало, набросила его на обнаженного мужчину и за ноги вытащила в небольшой коридорчик перед ее комнатой, сложив поверх покрывала всю его одежду, а дверь закрыла на засов дрожащими от волнения руками.
Потом она без сил опустилась на пол перед дверью и приложила к ней ухо. А что, если его сердце тогда билось, а теперь остановилось? А что, если она все-таки его убила?!
Но вот через некоторое время Соня с облегчением услышала, как лежащий за дверью мужчина зашевелился и пробормотал:
– Ч-черт! Где это я? – Немного помолчал, а потом расхохотался: – Гера! Вы ударили меня?
Он попытался толкнуть дверь, но, обнаружив, что она заперта, развеселился еще больше.
– Вы меня слышите? – он приложил губы к самой двери.
– Слышу, – спокойно сказала Соня, сидя на полу, опершись спиной о дверь.
– Здесь же темно! Откройте, мне надо одеться!
– Оденетесь на ощупь.
– Я даю честное слово, что и пальцем к вам не притронусь, слышите? Слово чести!
– Это хорошо, что она у вас есть, а только у нас в России говорят: добрый вор без молитвы не украдет…
– Иными словами, вы хотите сказать, что насильнику нельзя верить на слово? Теперь я понимаю, когда говорят, что у вас в Сибири есть женщины, которые с рогатиной ходят на медведя.
– Не знаю. Я пока этого не пробовала.
– Попробуйте, у вас должно получиться! – Он слегка застонал. – Ну вы меня и приложили! Ничего не скажешь, ручка у вас тяжелая. Шишка растет на глазах. То есть, я хотел сказать, на ощупь… Что за черт! Я еще ни разу не разговаривал с женщиной через дверь.
– Вы слишком часто чертыхаетесь, это не доведет вас до добра.
– О, моя милая проповедница! Вы решили меня перевоспитать. – Он закряхтел, по-видимому, поднимаясь. – Чем это вы меня так шарахнули?
– Пустяки, канделябром. Вы лучше одевайтесь скорее, а то, не ровен час, увидит кто. Еще подумают, что вы покушались на протеже самой королевы.
– Вы имеете в виду Марию-Антуанетту?
– А разве во Франции есть другая королева?
– О черт! Но это же глупо! Что обо мне подумают! Представляю, как станут злорадствовать эти придворные шуты! Впервые Жозефу, я хотел сказать – Зевсу, нанесла рану женщина…
– Если вы поторопитесь и будете делать примочки, следа от удара может и не остаться. А насчет того, что о вас подумают… Мне кажется, все зависит от того, станете ли вы говорить об этом сами. Я же буду молчать о вашем визите ко мне.
– Неужели бывают на свете женщины, которые молчат о своих победах? – недоверчиво пробурчал он.
– Какая же это победа? Слух о такой, с позволения сказать, победе может отпугнуть от женщины всех ее поклонников.
Это Соня так шутила, чтобы успокоить нервничающего Зевса.
Некоторое время до нее доносились лишь заглушаемые дверью шорохи – кажется, ее поздний гость благополучно разобрался со своей одеждой.
– Это еще что за тряпка?
– Вы имеете в виду покрывало с моей кровати?
– И когда вы только все успели? Что за странная женщина. Наверное, в постели вы холодны, как рыба.
– Не знаю, я никогда не была в постели с мужчиной.
– Хотите сказать, что вы девственница?!
– Ну, поскольку вы меня сейчас не видите и мы с вами не знакомы, могу признаться: да, это так.
– Не может быть!
– Что странного в этом?
– Не хочу вас обижать, моя дорогая, но вам давно пора расстаться с невинностью. Мне кажется, она вам только мешает. Каждый раз вот так воевать за нее… Представляю, скольких мужчин вы изуродовали!
– Возможно, вы и правы, – согласилась Соня, – но стоит ли мне расставаться с нею в объятиях незнакомого мужчины? По-моему, это оскорбительно.
Он тяжело вздохнул:
– Ну и ночка у меня выдалась!.. Что же, придется подчиниться обстоятельствам… Рассказать кому – не поверят! Остаться без женской ласки человеку, любви которого жаждет половина прелестниц Версаля!
– Не все коту Масленица, наступает и Великий пост, – пробурчала по-русски Соня.
– Что вы сказали?
– По-моему, вы себе льстите. В который раз убеждаюсь: большинство мужчин неоправданно самонадеянны, ну да не мне вас воспитывать… Думаю, вы получили по заслугам. Прощайте! Надеюсь, мы с вами никогда не увидимся.
На этот раз в ответ пробурчал что-то он, но Софья сумела услышать лишь конец фразы:
– …не говорите «никогда»!
Наконец хлопнула наружная дверь. Кажется, Зевс наконец удалился. Соня еще немного подождала и приоткрыла дверь – на ее ручке висело покрывало.
Теперь можно было перевести дух, и княжна, переодевшись в ночную сорочку – прежде у нее никогда не было такой тонкой и красивой, отделанной кружевами, – легла в постель.
Отчего-то на нее опять напал озноб – в последнее время таким образом давало знать перенесенное ею волнение, – и она дрожала, свернувшись клубочком, укрывшись, но все равно дрожь не проходила.
Соня вспомнила, что видела в одном из шкафов всевозможные бутылки. Плохо, если они все запечатаны… Княжна взяла свечу и подошла к шкафу. Одна бутыль оказалась початой. Тут же стоял золотой, украшенный рубинами кубок. Она потянулась к нему и отдернула руку: а вдруг в этой бутыли отрава? Ведь совсем недавно французский двор славился своими отравителями. А с другой стороны, разве стала бы герцогиня Иоланда держать отраву вот так открыто, точно вино…
Княжна взяла в руки кубок, смело плеснула в него из бутылки и грустно подумала: «Пусть и была бы отрава! Кто пожалеет обо мне?»
Вино оказалось терпким и душистым. Соня и не заметила, как отпила полкубка, а потом, подумав, допила до дна. Оказалось, это как раз то, что ей было нужно. Вино весело побежало по жилам, в момент избавило ее от озноба и слегка ударило в голову.
Она легла в кровать, не задувая свечи, но спать не хотелось. И вспомнила, словно опять увидела наяву, обнаженного Зевса.
Теперь воспоминание это не вызвало у нее ни брезгливости, ни страха, а, как ни странно, возбудило интерес. Когда несостоявшийся насильник упал от ее удара, а потом Соня тащила его за ноги в коридор, этот его орган больше не выглядел устрашающим и был не так уж и велик, почти как у скульптуры Аполлона. Значит, в минуты страсти он увеличивается?
Наверное, какому-нибудь анатому ее удивление показалось бы смешным, а знания о сокровенном – в конце концов, это не что иное, как природа человека! – невежественными. Почему в России девушкам не объясняют, что к чему? Грех, стыд – каких только слов не услышишь о том, что происходит между мужчиной и женщиной…
Мужчинам проще. Они все могут узнать, когда захотят, и никто не упрекнет их в нескромном любопытстве.
Неужели и французы держат своих девушек в таком же невежестве, как русские?
Об этом Соня непременно узнает, но позже. Сейчас ей нужно обдумать, как жить дальше. Как с честью выйти из положения, в котором она очутилась. Куда прежде ехать: в Марсель или Дежансон? В Марселе остались ее документы, без которых трудновато будет путешествовать по Франции, а в Дежансоне – ее золото…
Она даже не может уехать из этого развратного Версаля. Правда, Иоланда пообещала дать ей денег взаймы, так, может, попросить ее раздобыть Соне и документы? Вроде неудобно: и поят ее, и кормят, так она еще и деньги попросила. Теперь просить документы?
Нет, думать о себе как о побирушке неприятно. А то, что она своими рассказами развлекает королеву, разве не стоит платы? На Шахерезаде вон сам падишах женился, а она от всех прочих красавиц только тем и отличалась, что умела сказки рассказывать…
И вообще, зачем себя принижать? Разве так уж плохо у нее все складывается? Золото раздобыла, когда уже и не надеялась, оделась-обулась, честь отстояла… Услужливая память тотчас показала ей картинку: от ее удара ничком падает на пол здоровый, сильный мужчина, который до того был уверен, что никуда она от него не денется, и даже позволил себе не спеша играть с нею, как кошка с мышью. Доигрался…
Отчего случившееся ночью происшествие продолжает ее беспокоить? Предчувствие, что на этом ее знакомство с Зевсом не окончится? Недаром она все вспоминает этот тревожащий ее момент и, чтобы отвлечься, перечисляет самой себе собственные заслуги.
Если уж на то пошло, она чуть было не стала агентом секретной службы России, да, знать, не судьба. Небось Тредиаковский не ищет ее в Марселе, повез в Россию Варвару, чтобы сдать ее родителям с рук на руки. Получит от императрицы заслуженную награду. Может, его и в чине повысят. Только о Соне некому позаботиться!
Под эти мрачные мысли она заснула, но утром, как ни странно, почувствовала себя отдохнувшей и посвежевшей. Потому княжна быстренько встала и вызвала камеристку, которую выделила ей герцогиня де Полиньяк.
До визита Сони к королеве было еще четыре часа, так, может, съездить ей опять в Париж, попросив у герцогини себе в сопровождающие… кого-нибудь из мужчин?.. Только не такого болтуна, как Жюль.
Она послала камеристку, которая одела ее и причесала, передать герцогине Иоланде просьбу русской княжны принять ее.
Камеристка вернулась быстро.
– Герцогиня де Полиньяк ждет вас!
Уже подходя к приемной герцогини, Соня услышала доносившийся из-за нее возмущенный мужской голос и не менее раздраженный голос Иоланды.
– Прошу вас, Жюль-Франсуа, не такая уж это большая просьба: увеличить у моих апартаментов охрану. Сегодня какой-то мужчина в маске разбудил меня среди ночи, дикими выкриками оповещая всех, что он влюбился.
– В маске? – спокойно удивился мужской голос. – Вы так и не узнали, кто это был?
– Могу лишь догадываться – один из ваших любимцев, которые идут якобы в ваши апартаменты, чтобы прорваться в мои! Я не утверждаю, что они домогаются моего внимания, но у меня есть молоденькие фрейлины, еще недостаточно испорченные Версалем, чтобы я не беспокоилась за их нравственность!
– Имя, мадам, мне нужно его имя, в противном случае это всего лишь ваши домыслы!
– Хотите сказать, что мне нужно было сорвать с него маску?
В голосе Иоланды слышалась ярость.
– Ну зачем же непременно вам? Могли бы позвать гвардейцев.
– Сначала я подумала, что это Жозеф Фуше, а потом – Шарль д’Артуа…
– Брат короля? – понизив голос, зачем-то уточнил тот, кого герцогиня называла Жюль-Франсуа.
– Вот именно. Так подумайте, стоило ли мне звать гвардейцев?
Соня замерла у двери, не зная, что предпринять: то ли постучать, то ли подождать, пока Иоланда переговорит, судя по всему, со своим мужем. Но тогда получается, что она подслушивает… Наверное, лучше все же уйти.
– Вы говорите, он упоминал имя какой-то женщины?
– Можно сказать и так: он звал Геру.
– Не пойму я ваших мудреных речей, дорогая! Что вы этим хотите сказать?
– Что у нас нет в Версале женщины с таким именем. В древнегреческой мифологии это имя жены Зевса.
– Иными словами, подлинное имя женщины тоже неизвестно?
– А зачем мне ее имя? Она-то как раз никаких беспокойств мне не доставила. Разве что позволила этому повесе влюбиться в себя. Но ведь в этом мы, женщины, не властны!
– Еще как властны! – с досадой проговорил невидимый мужчина. – Версальские кокетки могут свести с ума, кого захотят.
– Вы сами ответили на свой вопрос, – отозвалась Иоланда. – Версаль – не монастырь. Я лишь хотела вас предупредить, что король может быть очень строг к таким гулякам, как мой ночной гость.
Соня потихоньку пошла к выходу, но в это время отворилась дверь и герцогиня проговорила:
– Дитя мое, я заставила вас ждать? Входите, герцог уже покидает нас. Он зашел ко мне поздороваться!
13
– Значит, вы едете в Нант? – спросил рассказчика барон де Кастр.
– В Нант! – подтвердил Разумовский. – Если бы я мог туда полететь, поверьте, я был бы уже там! Нетерпение сжигает меня.
«Езжай, голубчик, езжай! – усмехнулся про себя Тредиаковский. – Думаю, Нант – последнее место, где может сейчас быть княжна Софья».
Собственное поведение несколько смущало Григория. Но всего лишь самую малость. Кто ему этот Разумовский? Посторонний человек, который смеет говорить о любви к Соне, не имея на это никакого права. Разве не он бросил ее в Петербурге одну на растерзание жестокого света? Кто его заставлял убивать Дмитрия Воронцова? Он даже не попытался узнать, нанес ли тот ей какой-нибудь другой вред, кроме самого похищения? Ишь ты, кто-то посмел посягнуть на его собственность! А если это был всего лишь жест отчаяния?
Но нет, графа вело к смертоубийству только осознание собственной избранности. Только поэтому он, не моргнув глазом, отнял у другого человека жизнь!
Странное дело, прежде такие мысли Григория не посещали. Он не осуждал дуэли и всегда считал, что только так настоящие мужчины и должны выяснять свои отношения. Отчего же теперь он столь яростно клеймит Разумовского? Неужели все-таки ему не безразлична Софья? А если это так, почему он своему чувству изо всех сил сопротивляется?
И вообще, почему он ни словом не обмолвится о том, что ему известно, какую княжну имел в виду Леонид? И почему не хочет даже намекнуть графу, где лучше всего ее искать?
Пусть сиятельный Разумовский поколесит по Франции, поищет свою возлюбленную. Скорее всего, ему это быстро надоест, и он женится на первой попавшейся смазливой мордашке. Конечно, из богатой и знатной семьи.
А для розыска Софьи хватит и их двоих с бароном. Не идти же по следу Флоримона целой толпой…
Вдруг Тредиаковский почувствовал на себе странно напряженный взгляд Себастьяна. Он догадался, о ком говорит Разумовский! И горничную Агриппину вспомнил – ее частенько поминала в своих разговорах княжна. Почему же тогда он не говорит о том самому графу? Так и так, мол, видели мы твою невесту, сами ее ищем, нечего тебе и в Нант ездить. Но нет, барон молчит…
Почему вообще Григорий решил, что барон слабоват и инфантилен? Ишь, знаток человеческих душ! Ему ли не знать, как бывает обманчива внешность!
«Да, отпустил ты, Гриша, поводья, и твоя лошадь везет тебя, куда ей самой хочется! Вот до чего довела серьезного человека зеленоглазая княжна!»
За соседним столом зашумели – на этот раз безо всякой враждебности, и золотоволосый гигант позвал для какого-то свидетельства Разумовского. Тот извинился и отошел. Невольной паузой воспользовался барон де Кастр.
– Ты слышал, Грегор? – проговорил он, понизив голос. – Какая-то Агриппина вышла в Дежансоне замуж за маркиза де Барраса. Но маркиз – дряхлый старик.
Тредиаковский отметил про себя, что барон не стал прикидываться идиотом. Нет, его игра потоньше будет.
– Давай не будем задавать вопросы графу, а узнаем обо всем на месте. Вдруг у нас и вправду есть общие знакомые. Тебе хотелось бы принять его в свою компанию?
Барон покачал головой:
– Честно говоря, не очень. Особенно если моя догадка верна.
– И в чем же она состоит, твоя догадка? – прикинулся непонимающим Григорий, хотя ответ ему был известен.
– Думаю, его княжна и есть наша общая знакомая, княжна Софи…
– Что ты говоришь!
Теперь перебор получился у него самого. «Что ты говоришь» – прозвучало не очень убедительно.
Тредиаковский подпер голову руками и сделал вид, что он усиленно размышляет, а когда поднял голову, то поразился выражению изумления, смешанного со злостью и презрением, на лице барона де Кастра. На кого это смотрит его приятель Себастьян?
– Что это с тобой, мой друг? – спросил барона Григорий.
– Так вот же он, тот, кого мы ищем!
Тредиаковский сразу подобрался. Но мысленно попенял себе на невнимательность: мало ли в каком виде мог появиться здесь Флоримон!
Тот, на кого сейчас смотрел Себастьян, вовсе не напоминал аристократа, а тем более хитрого, пронырливого работорговца, считавшегося до сих пор неуловимым. Теперь Флоримон более походил на ободранного, загнанного волка, который чует за собой лай охотничьих собак и потому забился в первую подвернувшуюся нору. Он даже в трактир вошел, озираясь, и сел за стол у самой двери.
– Как ты только смог признать его в таком виде! – вслух похвалил Григорий барона.
– Еще бы не признать. Прежде этот человек на моих глазах не раз менял свой облик, ничуть меня не опасаясь. Я же, дурак, считал, что с его стороны это всего лишь невинные розыгрыши…
– Что произошло, друзья мои? – поинтересовался Разумовский, который вернулся к их столу и теперь переводил взгляд с одного на другого. – Что вас так взволновало?
– Нам надо схватить вон того человека, который сидит у самой двери и жадно ест, – пояснил Григорий. – Но он нервничает, отовсюду ждет опасности, и, боюсь, стоит нам подняться с места и направиться к нему, как он тотчас удерет. Поймаем мы его или нет, это вопрос… Барон, не смотри в ту сторону, пусть раньше срока не насторожится… Все дело в том, что Себастьяна он знает лично, а со мной ему тоже приходилось сталкиваться на кривой дорожке. Если ему взбредет в голову внимательно посмотреть на сидящих в трактире, он увидит нас и тут же сбежит, а нам позарез нужно задать ему один вопросик.
– Э, да вы, оказывается, весело живете! Кто из вас за кем гоняется? Если вы за ним, то он, должно быть, сделал что-то из ряда вон выходящее. А на вид, надо сказать, он вовсе не грозен… Но меня-то он не знает! – сказал Разумовский. – Если вы мне доверите свое дело, я покажу вам, как мы с моим другом проделаем этот нехитрый трюк.
– Но ваш друг не слишком ли пьян? – предположил Себастьян, бросая взгляд на соседний столик, где вовсю веселился золотоволосый гигант.
– Вы думаете, его можно свалить таким количеством вина? – хмыкнул Леонид. – Полноте, господа, для Максима подобная кружка – наперсток!
Он встал и, нарочито покачиваясь, пошел к столику, за которым царило веселье – его друг рассказывал что-то внимательно слушавшим его французам.
– Максим, дружище, ты не можешь уделить мне несколько минут?
– Уделю, отчего не уделить! – Гигант тоже, слегка покачнувшись, поднялся из-за стола. – Готов поспорить, я знаю, для чего тебе это надо. Ты хочешь выйти на воздух, посмотреть на луну, а заодно избавиться от лишней жидкости в твоем переполненном организме.
Он подмигнул своим новым приятелям, и они дружно заржали. Разумовский сделал вид, что хмель ударил ему в голову, и тяжело навалился на друга, незаметно шепча ему на ухо:
– Там, у двери, – не смотри, потом посмотришь, – сидит и ест мужчина в мятом грязном платье. Нам надо схватить его прежде, чем он успеет выскользнуть за дверь.
– Раз ты уверен, что так надо, сделаем! – легко согласился Максим.
Обняв друг друга за плечи и пошатываясь, они пошли к выходу, чтобы у самой двери остановиться и точно пригвоздить к лавке сидящего на ней Флоримона. Он даже не пытался дергаться, когда к нему подскочили барон де Кастр и Тредиаковский и помогли вытащить его из трактира. Флоримон не издал ни звука, очевидно, понимая, что ему вначале нужно разобраться, кто так бесцеремонно с ним обращается.
Между тем Григорий, пока барон крепко держал в руках Флоримона, горячо поблагодарил Разумовского и его друга за помощь.
Леонид уходил очень неохотно и даже с некоторой обидой: он им помог, а у них тайны, каковых он, видите ли, не должен знать! Но Тредиаковский явно хотел избавиться от его присутствия и довольно настойчиво проговорил:
– Подождите нас в трактире, граф! Думаю, это не займет много времени.
– Ты мог бы и не прогонять его, Грегор, неужели он помешал бы нам? – проговорил несколько лицемерно Себастьян, но подождал, когда Разумовский уйдет, чтобы тут же крепко тряхнуть за шиворот бывшего приятеля. – Ну что, дружище Флоримон, вспомним Париж! Нашу веселую юность, не так ли? Ведь подобными словами ты усыпил мою бдительность и с моей помощью выкрал мадемуазель Софи! А до того – мою родную сестру Габриэль, которую собирался продать каким-то туркам! Подумать только, известный бандит и работорговец Меченый – не кто иной, как мой старый знакомый де Баррас!
– Это ты сам догадался или русский друг тебе поведал? – насмешливо сощурился Флоримон. – Надо же, чистоплюй де Кастр едва сдерживается, чтобы не пустить в ход кулаки, словно обычный крестьянин! И тебя не оставила равнодушным красота малышки из России?
– Я убью его! – рассвирепел Себастьян де Кастр. – Зови тех двоих русских, пусть будут нашими секундантами.
– Уверяю тебя, для нашего дела вполне хватит и нас с тобой, – возразил Тредиаковский. – И успокойся. Дуэль! Ничего не придумал лучше? Дуэль с бандитом тебе чести не прибавит. Кто знает, что поведает нам де Баррас. К чему нам лишние свидетели?
– Я ничего не собираюсь вам рассказывать! – забарахтался в их руках Флоримон.
– Куда же вы денетесь, милый мой! – ласково проговорил Григорий. – Против наших с Себастьяном условий вы просто не сможете устоять.
– Черт знает, до чего сегодня неудачный день! Сначала пала моя лошадь, потом мне не дали поесть, – сварливо пробурчал де Баррас, распрямляя плечи. – Так что у вас за условия?
– Мы не станем вам мстить и не сообщим в полицию, где вас искать, – предложил Григорий. – Согласитесь, барону это не очень легко, он просто горит жаждой мести! А с того момента, как вы с ним перестали поддерживать дружеские отношения, Себастьян здорово поднаторел в фехтовании. У вас, де Баррас, нет никаких шансов!
– Отпустите! – опять попытался вырваться из их рук Флоримон.
– Куда ты так торопился, Флоримон? – спросил его барон. – Скажи своему старому другу.
– Не твое дело!
– А ведь когда-то мы были добрыми приятелями.
– Ты бы еще вспомнил кормилицу и ее молоко! Флоримон де Баррас явно не хотел идти ни на какие переговоры с ними и предпочитал даже разозлить их, заставить поднять на плененного руку, чтобы не чувствовать себя таким беспомощным и жалким.
– Может, нам его тоже кому-нибудь продать? – предложил де Кастр. – Или вернуть ему свободу за выкуп? Конечно, много за него не дадут, но мы могли бы хоть частично вернуть свои деньги…
– Полноте, барон, он прекрасно знает, что мы ему не уподобимся, потому нас и не боится. Так что держи его покрепче, – посоветовал Тредиаковский, – пока мы не узнаем у него то, что нам нужно. Итак, нас интересует один вопрос: где княжна Софья Астахова, которую вы, гнусный мошенник, обманом захватили в плен?
– Обманом? – удивленно расхохотался де Баррас. – Вы что-то путаете, господа! Разве я вам обещал ее не трогать? Я всего лишь поставил условие, чтобы деньги принесла она, и вы согласились.
Григорий с Себастьяном переглянулись и сокрушенно покачали головами.
– Ладно, не будем спорить, – нетерпеливо прервал Флоримона Григорий, – вы нам так и не сказали, где княжна.
