Текст книги "Шпионка для тайных поручений"
Автор книги: Лариса Шкатула
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
10
– Будь вы, душенька, мужчиной, я бы посоветовала вам писать романы, – проговорила королева Мария-Антуанетта, опять, как вчера, усаживая рядом с собой Соню, на этот раз на банкетку.
– Но разве нет на свете женщин-писательниц?
– О, моя дорогая! Их так мало, к ним с таким нездоровым любопытством относятся мужчины, что надо, кроме писательского дара, иметь еще сугубо житейскую хитрость и изворотливость, уметь прикидываться дурочкой и на все лады прославлять сильных и благородных мужчин, а также славить добродетельных жен, которые скорее последуют за мужем в могилу, чем позволят себе в случае его кончины посмотреть благосклонно на кого-нибудь другого. Не всем это удается, потому на женщин-писательниц смотрят с брезгливым удивлением, словно они вышли на люди в неглиже. Их писательство рассматривают тщательнее, чем ученый-зоолог разглядывает под лупой неизвестную науке бабочку. Иное дело, когда мы то же самое мужчинам рассказываем, не пытаясь это записать, а тем более выпустить в свет… Вспомните, какую рассказчицу много веков знает и помнит мир.
– Шахерезаду?
– Именно, душечка, именно ее и помнят!.. Но мы отвлеклись. Признаюсь вам, личность вашего дедушки весьма меня заинтриговала. В своих исследованиях он достиг таких высот… Не знаю, приблизился ли к ним хоть кто-нибудь из наших современников?.. Кстати, я забыла спросить в прошлый раз: что привело вас во Францию?
Соня вздохнула, словно собираясь прыгать в прорубь, – уж чего она не любила, так это лгать, – но принялась вдохновенно рассказывать:
– Мысль о поездке в Дежансон – не помню, говорила ли я вам об этом городе? – подала мне как раз та самая фрейлина Екатерины Первой, которая однажды посетила меня, чтобы предложить деньги… очень большую сумму… за то, что я постараюсь разыскать записи своего деда. Она была уверена, что где-то остались его рецепты… тех мазей, которые он составлял…
– Омолаживающих? – оживленно подхватила герцогиня.
– Будем считать таких, хотя из молодых женщин того времени, которые пользовались его мазями, осталась, пожалуй, одна Вечная Татьяна… – Соня смутилась. – Я говорю о той самой баронессе.
– Я поняла, продолжайте, – кивнула королева.
– Но сколько ни искала, таких записей деда я не нашла, зато однажды весьма странным образом ко мне попало письмо, адресованное князю Еремею Астахову маркизом Антуаном де Баррасом, в котором он говорил о какой-то их совместной деятельности…
– И вы подумали, что у маркиза могли остаться какие-то записи вашего дедушки? – попыталась догадаться Мария-Антуанетта.
– Я подумала: а вдруг он расскажет мне о дедушке что-нибудь новое, то, что мы, его потомки, не знаем? К тому же я получила письмо из Нанта от своей… подруги, которая звала меня погостить. Вот я и решила по дороге к ней ненадолго заехать в Дежансон, но обстоятельства сложились так, что до Нанта я все никак не доеду…
«Однако как тяжело жить на свете лгунам, – подумала Соня. – Мало того, что приходится выдумывать нечто, похожее на правду, надо, чтобы это выглядело связным рассказом и не вызывало недоверия. Нет, лгать вовсе не так просто, как кажется некоторым. Те, которые лгут правдиво и убедительно, люди талантливые».
– …Я надеялась, что смогу увидеться с кем-нибудь из родственников маркиза де Барраса, а встретила его самого… Маркиз Антуан де Баррас честен и порядочен, но, как часто бывает в жизни, нельзя сказать того же о его сыне. Именно из-за него моя поездка превратилась в кошмар, лишивший меня моей горничной и приведший к ногам герцогини де Полиньяк, которая оказалась моей спасительницей, так что я даже не знаю, как смогу отблагодарить ее за это. Иоланда говорила вам, ваше величество, как я вывалилась из кареты?
– Да, – улыбнулась Мария-Антуанетта, – только чтобы заинтриговать меня, и ей это удалось… Но мне все же хочется спросить, дорогая моя, все ли вы мне рассказали? Так ли уж заинтересовал вас маркиз де Баррас, что вы осмелились выехать из России во Францию почти без сопровождения?
Софья побледнела. Неужели королеве стало известно о золоте двух друзей, которое шесть десятков лет пролежало в подземелье замка?
Но королева, как выяснилось, истолковала волнение княжны по-своему.
– У нас в России есть доверенный человек, – проговорила она, внимательно глядя на Софью, – который регулярно сообщает нам о событиях, происходящих в высшем свете Петербурга. Я редко читаю эти письма, но сегодня с утра я вызвала к себе Иоланду и попросила ее просмотреть, нет ли среди упоминаемых людей известной нам фамилии.
Герцогиня с сожалением взглянула на Соню, но сказала то, что от нее и ждали:
– Два месяца назад в Петербурге случилась дуэль между двумя молодыми людьми из аристократических семейств, которая окончилась смертью одного из дуэлянтов. Молодой человек, убивший соперника, вызвал своей персоной неудовольствие императрицы и вынужден был спешно уехать из страны. А через неделю девушка, из-за которой дуэль состоялась, тоже отбыла из России, по слухам, во Францию.
– Вы не собирались рассказывать нам об этом, не правда ли, душечка?
От взгляда королевы на Соню повеяло холодом. С одной стороны, она обрадовалась, что не выплыла история с золотом, но, с другой стороны, ей вовсе не хотелось терять расположение Марии-Антуанетты. Она поняла, что должна предстать перед королевой стороной неправедно обиженной, невинно пострадавшей. Собственно, так оно и было, ей и не понадобилось особенно выдумывать. Потому Соня поспешно проговорила:
– Умоляю, ваше величество, не судите меня слишком строго. Мои недомолвки имеют свои причины. Кто бы на моем месте захотел рассказывать эту историю, в которой я выгляжу кокеткой, подающей надежды и тому и другому мужчине, не думая о последствиях своего поведения? Петербургский свет единодушно осудил меня, не пытаясь разобраться, что было на самом деле. Кто-то из недоброжелателей даже посоветовал императрице отправить меня в монастырь. А я не могла разомкнуть уста, потому что, как говорили древние, de mortuis aut bene, aut nihil [3]3
О мертвых (следует говорить) или хорошее, или ничего (не говорить) (лат.).
[Закрыть]. На самом деле все было не так, но это бросило бы тень на погибшего. Его родные и так были безутешны. Моя вина лишь в том, что я собиралась выйти замуж за человека, который сделал мне предложение руки и сердца, в то время как другой молодой человек, как выяснилось, этого не желал…
– Как его звали? – вдруг тихо спросила королева.
– Граф Дмитрий Воронцов.
– А что вы, моя дорогая, можете сказать о графе хорошего?
Вот так вопрос! Его задала герцогиня де Полиньяк. Понятное дело, если она воспитывает королевских детей, то первое, что приходит ей на ум – это воспитание чувств. Надо тщательно взвесить свой ответ, ибо по нему, как видно, решили судить о Сониных нравственных качествах.
А княжна прежде не задумывалась об этом, потому что достоинства Дмитрия ее особенно не интересовали. Он приходил к Астаховым в дом, ну и что же? Соня привыкла к его визитам так же, как и к редким визитам подруг матери. Или друзей брата… Соня воспринимала его как своего знакомого, к которому никаких особых чувств не испытывала. И она стала объяснять, подбирая слова:
– Говорили, он любил меня, но граф много лет приходил в наш дом и никогда со мной о любви не заговаривал. Наоборот, он всегда посмеивался надо мной. Знакомил меня с интересными людьми, снабжал модными романами. Договаривался с учителями, которые приходили к нам домой преподавать тот или иной предмет… И притом словно ждал чего-то. Может, моего объяснения в любви? Но этого я не могла ему дать. Не могла полюбить.
– А вашего жениха… вы любили? – Отчего-то королева спрашивала ее так, будто это для нее было очень важно.
– Он понравился мне с первого взгляда. Такое чувство к мужчине я почувствовала впервые в жизни. И когда он предложил мне выйти за него замуж, я согласилась. Я ни с кем не была связана никакими обещаниями. Мы собирались пожениться, но граф Воронцов задумал помешать этому. А потом случилась дуэль… Мой жених уехал из страны, а мой старший брат, чтобы замять скандал, решил выдать меня за другого человека.
– И потому вы бежали? – Королева посмотрела на Софью совсем другими, сочувственными глазами.
– Понимаете, ваше величество, после того как в моей жизни появился Леонид и я ощутила, как приятно общество мужчины молодого и интересного, я не хотела выходить замуж за старика. Даже очень богатого. Брат говорил, что это мой долг, но я так не считала, тем более что он сам очень любил свою молодую жену. Я решила, что это несправедливо.
– И тогда вы вспомнили о де Баррасе?
– Тогда я получила письмо от моей приятельницы из города Нанта, которая приглашала меня приехать к ней. Для того чтобы попасть в Дежансон, надо было сделать совсем небольшой крюк. Мне до последнего момента не верилось, что я в самом деле смогу увидеться с родственниками друга моего дедушки.
– А вместо этого…
– Мы попали в руки работорговца! – докончила за герцогиню Софья, думая про себя, что разговор надо перевести в несколько другое русло. – А точнее, попала моя горничная, крепостная девка Агриппина.
– У нее красивое имя, – заметила королева.
– Так называла ее моя маменька – имя Агафья, которое дали служанке при крещении, оскорбляло ее слух неблагозвучием.
– Однако, душенька, в вашем обществе время бежит так быстро! – опять спохватилась королева. – Но завтра или чуть позже, на днях, вас непременно привезут опять, и мы продолжим наше такое захватывающее общение.
Возвращалась Соня в Версаль вместе с герцогиней в ее карете, и та приказала свернуть к одной кофейне, где угостила ее своим любимым напитком и пирожными.
– Кондитер здесь хорош, – проговорила Иоланда, кивая Соне на тарелку с пирожными, – версальский кондитер ему весьма уступает.
– Отчего же тогда его не пригласят во дворец?
– Я пыталась это сделать, – произнесла герцогиня, – но он отказался. Сказал: «Лучше быть головой осла, чем хвостом лошади!» Мы такая веселая нация, что у нас шутят все, от короля до мусорщика. Но его можно понять. Увы, мы должны находиться на том месте, которое определил нам господь…
Едва они оказались во дворце, как к Иоланде подбежала юная фрейлина и, извинившись, шепнула ей что-то на ухо. Та не изменилась в лице, только стиснула рукой небольшой ридикюль на поясе так, что побелели пальцы.
– Я вынуждена покинуть вас, дорогое дитя, – проговорила она, – меня призывает мой долг. В ваше распоряжение я выделила камеристку. Можете вызывать ее в любое время дня и ночи.
И она быстро пошла прочь вместе с фрейлиной, которая теперь без умолку ей что-то рассказывала.
«Вот еще, стану я кого-то там вызывать!» – подумала Соня, представляя себе, как она окажется в выделенных ей апартаментах, как возьмет в руки книгу и будет читать до глубокой ночи!
Роман этот, написанный более полувека назад, заполучить в России Соне не удавалось. Она лишь слышала прежде о нем. Брат отказывался привезти ей книгу, утверждая, что не хочет развращать свою младшую сестру. К Воронцову, у которого книга наверняка имелась, она бы ни за что не обратилась, опасаясь насмешек. И вот теперь она может себе это позволить. Да здравствуют французы, которые не запрещают женщинам читать подобные романы!
Соня легла на небольшой диванчик, впрочем, достаточно удобный, чтобы читать на нем лежа. Рядом со спинкой дивана на высокой резной подставке стоял бронзовый канделябр с пятью свечами. День уже клонился к вечеру, но можно было обходиться пока естественным светом, падающим в комнату через узкое высокое окно.
Она открыла книгу «История кавалера де Грие и Манон Леско» и погрузилась в чтение.
Соня читала долго. У нее не было часов, да и время не имело для нее значения, так что в один прекрасный момент книга выпала у нее из рук и княжна заснула крепким, глубоким сном.
Проснулась она оттого, что кто-то невидимый в темноте расшнуровывал на ней корсет, который она поленилась расстегнуть сама и не захотела вызывать камеристку. Думала, что сделает это позже, перед сном, но сон застал ее в неурочное время.
Наверное, горничная решила помочь ей по собственной воле, и Соня даже застонала от удовольствия – за время сна ее тело, оказывается, изрядно затекло.
Руки, ее раздевавшие, были, безусловно, умелыми. И ловкими. Но что-то смущало Соню, все еще будто плавающую в полуяви, в полусне. Вот что поняла вдруг она: запах! Это были тяжелые, горьковатые и резкие мужские духи!
Вмиг сонной расслабленности, с какой она позволяла себя раздевать, словно не бывало.
– Кто здесь? – отчего-то шепотом спросила она.
Но ей не спешили отвечать, а, наоборот, удвоили усилия по освобождению княжны от платья.
Соня попыталась оттолкнуть от себя цепкие руки, но раздевавший ее как раз к этому моменту расшнуровал корсет. Она почувствовала на себе тяжесть мужского тела и губы, впившиеся в ее с облегчением вырвавшуюся из корсета грудь.
– Отпустите меня! – закричала она, только теперь по-настоящему испугавшись.
И тотчас надушенная, но жесткая и сильная рука закрыла ее рот, а вторая продолжала срывать с нее платье.
Но так, кажется, ее насильник испытывал некоторые неудобства. Потому он сел на ее ноги, одной рукой схватил кисти ее рук, а другой рукой запихнул в ее кричащий рот скомканный шелковый платок.
Потом он обстоятельно связал ее руки куском материи, который оторвал от чего-то. И связанные руки Сони заложил ей же под голову.
– Некоторые глупцы утверждают, будто женщину нельзя взять против ее воли! – довольно шепнул он Соне в ухо. – Хотел бы я призвать сюда своих оппонентов: что бы они сказали, увидев вас в таком вот беспомощном состоянии? Кто может помешать мне сделать с вами то, что я захочу? Согласитесь, я очень ловко освободил вас от этих тряпок. Минутку, я приму лишь кое-какие меры предосторожности, прежде чем зажгу свечу.
Через несколько мгновений и в самом деле у дивана с лежащей Соней появился мужчина в маске и со свечой в руке и некоторое время бесцеремонно ее разглядывал.
– Браво! – сказал он. – Мне повезло. У вас, моя дорогая, просто дивная кожа. Такая бело-розовая и бархатистая на ощупь. А эти изящные розовые пальчики!.. Ни одну женщину я не желал так страстно, как вас. Особенно в темноте, когда я еще не видел вашего лица, а лишь мысленно рисовал его себе… Но действительность превзошла все мои ожидания.
Он наклонился и один за другим стал целовать пальцы на ее ногах, впрочем, придерживая их за щиколотки, как если бы Соня могла ими ударить его.
Господи, когда это кончится? Неужели женщины на белом свете так беззащитны, что каждый может делать с ними все, что взбредет в голову! Подвергать унижению, насилию, даже здесь, в Версале, в покоях герцогини де Полиньяк! Разве этот человек никого не боится? Но нет, у него на лице маска. Значит, он всего лишь любитель острых ощущений.
Она попыталась вытолкнуть языком платок, но у нее ничего не вышло, тем более что мужчина тут же заботливо поправил его, сунув еще глубже.
– Вы хотели спросить, кто я, не так ли?
Ей ничего не оставалось, кроме как кивнуть.
– К сожалению, мы с вами незнакомы, и я не могу назвать вам свое имя. Пока. Зато я могу рассказать, как я о вас узнал. Этот идиот Жюль д’Аламбер как раз сегодня рассказывал нам, что в апартаментах герцогини де Полиньяк расположилась русская княжна. Богатая, как подчеркнул он. Жюль у нас известный охотник за состоятельными невестами.
Он присел на край постели и ласково провел по ее груди.
– Ах, какая жалость! Я попортил вашу нежную кожу, детка. На ней остались следы моих поцелуев… Вы правы, я набросился на вас, как хищник. Но если вы наденете платье с небольшим декольте, никто ничего не увидит… Что за черт, отчего вы так дрожите? Перестаньте. Одна моя знакомая негласно присвоила мне титул самого галантного любовника Версаля. Я не причиняю женщинам боль. Если позволите, я сниму с вас эту нижнюю юбку. Она нарушает целостность картины… О, ножки у вас божественны. Так же совершенны, как и все остальное.
Он сбросил юбку на пол, где уже лежала кучей Сонина одежда, и пожаловался ей:
– Самое интересное, я не спросил у графа д’Аламбера ваше имя. Но, может, это и к лучшему. Я придумаю имя вам, а вы – мне, и это станет нашей тайной. Как знать, где мы вдруг встретимся. Я незаметно подойду к вам и шепну на ухо… Гера! Ну да, царица богов, вам подходит это имя… Меня можете звать Зевсом… Для полного соответствия… Так, этого еще не хватало! Ну зачем вы плачете? Разве я урод, карлик какой-нибудь? Посмотрите, много ли во мне изъянов?
Он быстро разоблачился и предстал перед нею совершенно обнаженный, а Соня от изумления даже не сразу закрыла глаза.
Но и с закрытыми глазами она продолжала видеть мускулистую фигуру, черную дорожку волос, спускающуюся от груди до самого… ну, того места, откуда, точно удав из зарослей, выглядывал его орган, какового она прежде никогда не видела. Если, конечно, не считать скульптуру обнаженного Аполлона, где эта деталь была совсем небольшой и не пугала ее воображение.
– Я вам не понравился? – насмешливо спросил ее Зевс. – Вы смущены? Откройте ваши изумительные глаза. Посмотрите на меня, пусть даже и с ненавистью. А я буду смотреть в них и видеть, как меняется ваше отношение ко мне, когда я стану раз за разом брать вас, как в них появляется блаженство, истома, любовь… Ладно, не будем забегать вперед!
Он пристроил свечу несколько в стороне от кровати и опять присел рядом с нею.
– Ни к чему зажигать этот ужасный канделябр у вас в головах, он дает слишком много света. А нам больше подойдет полумрак, покров ночи, тайна… Подумать только, совсем недавно я смертельно скучал. Мне надоели все эти придворные блудницы, скачущие из постели в постель. Мне отчего-то нравятся женщины более… целомудренные, что ли. И меня не раздражает то, что вы закрыли глаза. Знатоки рассказывали, что русские женщины чрезвычайно стеснительны. Надеюсь, вы не жалеете об этом балаболке д’Аламбере? Он стал бы делать ради денег то, что я сделаю для вас совершенно бескорыстно!
11
– Простите, как вы сказали? – Григорий тоже поднялся из-за стола. – Вы Леонид Разумовский? Граф? И вы родом из Петербурга?
– Ну да, из Петербурга. Не пойму, что вас так удивляет? Вы, как я понимаю, тоже русский. Может быть, вы знали кого-нибудь из моих родственников?
– Я всего лишь хочу уточнить: нет ли в Петербурге еще одного Леонида Разумовского?
– Насколько я знаю, нет, – улыбнулся тот. – Среди Разумовских я единственный Леонид. Но что значит ваш странный вопрос? Я не похож на Леонида? Меня вам не таким описывали?
– Неисповедимы пути Господни! Простите, это произошло от растерянности, – проговорил Тредиаковский, представляясь графу, – я никогда не мог бы подумать, что здесь, вдали от России, встречу человека, о котором столько слышал…
– И мне кажется знакомой ваша фамилия, – задумчиво проговорил Разумовский, – хотя я готов поклясться, что никогда с вами прежде не встречался.
Он сделал знак товарищу, усевшемуся за стол к французам, с которыми только что собирался драться, а теперь на глазах становился им чуть ли не близким другом, чтобы не ждал его, и спросил у Тредиаковского:
– Если позволите, я присяду за ваш столик, и мы поговорим о том, кто мог вам во Франции рассказывать обо мне?
Тредиаковский задумчиво посмотрел на него и произнес:
– Вы непременно узнаете все, что захотите, только у меня есть предложение вначале послушать ваш рассказ: что привело вас во Францию из Стокгольма? Вы просто решили развеяться или вас привело сюда какое-то дело?
Разумовский помолчал, пытаясь осмыслить сказанное Григорием, и наконец произнес:
– Кажется, я понимаю, откуда вы наслышаны обо мне. Могу биться об заклад на что угодно, в Петербурге до сих пор рассказывают небылицы о причинах дуэли, в которой довелось мне участвовать. То есть вы, зная обо мне от лиц, наверняка не слишком осведомленных…
«Уж если считать таковой твою невесту!..» – мысленно усмехнулся Тредиаковский, но внешне не показал никаких чувств, только согласно кивнул.
– …вряд ли сможете отделить правду от вымысла, но и рассказанного вам кем-то вполне хватит, чтобы заподозрить в случившемся историю самого низменного характера. Я угадал?
– Угадали, – снова кивнул Григорий. – Хотите сказать, на самом деле все было не так?
Он нарочно дразнил Разумовского многозначительными недомолвками, всеми средствами подталкивая его к откровенности, и ждал, когда наступит такой момент. Как ни уговаривал себя Григорий относиться к графу снисходительно, в глубине души он определил его как человека не слишком порядочного и считал, что фортуна проявила к Соне благосклонность, избавив ее от этого сомнительного человека.
– Как ни странно это прозвучит, – между тем начал рассказывать Леонид, представленный также и барону де Кастру, правда, тот не знал, что граф имеет к княжне Астаховой самое непосредственное отношение, а Тредиаковский вовсе не собирался его в том просвещать, – я приехал во Францию в поисках своей исчезнувшей невесты. О, моя сентиментальная история могла бы исторгнуть слезы у иного романиста и подвигнуть его на создание моего жизнеописания. Подумать только, прожив на белом свете три десятка лет и не будучи всерьез увлечен ни одной женщиной, я чуть было не женился на девушке из богатой семьи, имел бы удачную карьеру – я военный, – если бы не встретил другую – необыкновенную девушку, которую полюбил всем сердцем.
– Начало повествования обнадеживающее, – проговорил барон.
– …С княжной мы встретились незадолго до моей объявленной свадьбы с Дашей. Так звали мою тогдашнюю невесту.
Поскольку Тредиаковский эту историю хорошо знал из рассказа Сони, наверное, он не смог изобразить на лице должного внимания, что весьма смутило Леонида.
– Не слишком ли подробно я рассказываю? – прервал он себя, обращаясь к сидящим с ним за столом мужчинам.
Тредиаковский ничего не сказал – он догадывался, о чем пойдет речь, а у барона де Кастра загорелись глаза от предвкушения тайны, которая откроется ему. Он даже поторопил Разумовского:
– Пожалуйста, граф, я чувствую, что ваша история захватит наше воображение. Именно поэтому в ней интересны всякие мелочи, или, как вы говорите, подробности.
– Извольте. Я рад встретить сочувствие в людях незнакомых. Как ни странно, мне легче рассказывать о случившемся вам, чем людям близким… Судьба за что-то наказала меня. Лишила осознания исключительности моей встречи с этой молодой женщиной. Лишь спустя некоторое время я понял, как много потеряю в жизни, если ее не найду…
Он помолчал, как если бы волнение перехватило ему горло, и Себастьян подвинул ему кружку с вином, которое Разумовский в волнении залпом выпил.
– Грешным делом, вначале я посчитал, что мое чувство к княжне – думаю, не стоит сообщать вам ее имя, которое все равно вам ничего не скажет, – не относится к разряду серьезных увлечений…
«А вот тут ты, братец, ошибся, – с насмешкой подумал Тредиаковский, – имя княжны нам очень многое скажет. Особенно Себастьяну, который и не догадывается, с кем столкнула его судьба. Нам обоим ее имя о многом скажет!»
– Но чем больше я узнавал княжну, тем больше понимал, какая она умная, честная, бескорыстная – таковые женщины мне прежде не встречались.
Он опять сделал глоток из кружки, и Григорий подумал, что, ежели граф станет прикладываться к вину так часто, окончания истории они могут и не услышать.
– Не странно ли, господа, что я стал размышлять об этом так подробно только теперь, а до этого я лишь шел на поводу у своих чувств? Словом, я сделал княжне предложение руки и сердца, не думая более ни о своей невесте, ни о свадьбе, которую готовили ее родители. Моя возлюбленная предложение приняла и даже помогла мне весьма достойно избежать предстоящего бракосочетания.
«А вот тут ты, братец, врешь! – с ожесточением подумал Григорий. – То, что вы проделали с Софьей, ни тебя, ни ее не красит. Она-то это осознала, а вот ты, похоже, нет! Обманом вы хотели соединиться, вот бог вас за это и покарал…»
– Тогда я лишь думал, что она будет мне хорошей и верной женой, не даст мне скучать так, как я непременно стал бы скучать с той, на которой собирался жениться прежде…
– Постойте, граф! – вскричал Себастьян, внимательно следивший за ходом рассказа. – Но вы и словом не обмолвились о том, каким образом вам удалось избегнуть женитьбы на той, которую вы назвали Даша!
Граф смутился, но махнул рукой: мол, рассказывать так рассказывать.
– Я хотел опустить эту часть своего повествования, потому что она существенно удлинит мой рассказ…
– Это ничего, – успокоил его барон де Кастр, – вечер только начинается, а раньше завтрашнего утра вы вряд ли продолжите свой путь. Насколько я знаю, по этим дорогам редко кто путешествует ночью, потому что в этих местах орудует банда некоего Глюка, которую жандармы не могут поймать и отправить на виселицу уже третий год.
Разумовский согласно кивнул. Тредиаковский слегка раздвинул в улыбке губы. Он более не произносил ни слова, но показывал своим видом, что и ему слушать небезынтересно.
– Если я правильно понял, – рассмеялся Разумовский, – вы предлагаете не торопиться, взять еще вина… Это позвольте сделать мне… И слушать меня, и чтобы я говорил, ничего не упуская?
– Именно, – подтвердил Себастьян опять же с молчаливого согласия Григория.
– Хорошо, я принимаю ваше предложение провести вечер вместе, слушая мою историю, где переплетается трагическое и смешное.
Леонид подозвал трактирного слугу и заказал вина сразу на два стола: на свой и на тот, за которым сидел его золотоволосый друг. Как только вино принесли соседям, они восторженно взревели и отсалютовали Разумовскому кружками. Он тоже поднял в знак приветствия руку и снова приступил к своему рассказу.
– Семья невесты встретила меня приветливо, ничего не скажу. Сама Даша тоже была мила и доброжелательна. Но как-то, знаете, без огня. Словно послушная девочка, которой маменька наказала: «Уделяй внимание, детка, этому молодому человеку. Мы с отцом выбрали его тебе в мужья». И дочь отвечает: «Хорошо, маменька, я сделаю так, как вы говорите!»
– Что ж в этом плохого? – наконец открыл рот Григорий. – Послушная дочь, послушная жена.
– Я понимаю вас, – приветливо улыбнулся Григорию рассказчик. – Когда я делал предложение Даше, и сам так считал. Потому и не сомневался в правильности своего выбора. Но когда я встретил Со… княжну, я испытал чувство, похожее на то, как если бы застоявшийся, покрытый ряской пруд вдруг спустили в некое русло, и он по воле случая превратился в ручей, чтобы, набирая скорость, мчаться куда-то вперед. Может, в океан.
– Мсье Разумовский – вы поэт! – с жаром воскликнул Себастьян.
– Наверное, я в то время и впрямь стал думать не прозой, а стихами – так разгорелась моя кровь! Даша, увы, ни о чем не подозревала. Она поехала в имение родителей и собиралась вернуться накануне свадьбы, а я уже готовился к тому, чтобы объясниться с нею, разорвать нашу помолвку и прекратить приготовления к свадьбе…
– Теперь вы увлеклись рассказом о невесте и не сказали нам, как вы познакомились с княжной. Это было романтично?
Себастьян все ждал необычайных происшествий в таком многообещающем рассказе.
– Надо сказать, что, увидев княжну впервые – она была сестрой моего полкового товарища, – я не испытал никаких предчувствий, волнения, озарения – знаете, когда люди ощущают, что вот они встретили свою судьбу. Разве что отметил ее нелепый наряд – она куда-то бежала и едва не сбила меня с ног – да ее необычно зеленые глаза, изумруды, и только! Но подумал я об этом как-то отстраненно: мол, а у Николая-то сестрица прехорошенькая! Наутро нам с ним была обещана аудиенция у одного очень высокопоставленного человека. Наверное, я поэтому слегка волновался… К тому же в голове у меня бродили мысли о предстоящей свадьбе и, чего греха таить, о грядущем присвоении мне очередного звания. Словом, впереди меня ждало светлое будущее: удачная карьера, юная скромная девица из знатной семьи, в число родственников которой предстояло войти и мне, богатство, признание. А княжна сидела с нами за столом, у нее вроде болела голова, или еще что-то ее беспокоило. В общем, она не стала долго засиживаться. Ушла в свою комнату. Мы посидели с Николя, выкурили по сигаре и пошли спать.
– А дом у них был большой? – отчего-то поинтересовался барон де Кастр.
– Обычный дом. Слишком большой, чтобы княжеское семейство, бывшее в ту пору довольно бедным, могло его полностью содержать. Часть дома была закрыта до лучших времен, а сам дом не ремонтировался не меньше полувека, так что половицы в нем скрипели, как бы вы ни старались осторожно ступать.
– Эти скрипящие половицы, наверное, повлияли на вашу судьбу, – попытался угадать Себастьян.
– Не просто повлияли, а, как ни смешно это звучит, коренным образом изменили ее. Мой приятель князь Николя видел уже третий сон, а я пребывал в некой полудреме, потому что бравый военный так храпел, что в доме дрожали стены. Наверное, поэтому, услышав осторожный скрип, я сначала подумал, что мне он чудится. Но потом что-то с грохотом упало – позже я узнал, что на кухне со стола свалилась миска, – и я проснулся окончательно…
– Это оказались воры? – затаив дыхание, спросил барон де Кастр; повествование Разумовского он слушал, как ребенок, глядя на рассказчика во все глаза.
– Первой моей мыслью и было: «Воры!» Я взял свой пистолет и осторожно выглянул в коридор. Каково же было мое удивление, когда я увидел удаляющуюся женскую фигуру. Это была княжна. Мысль о том, что это привидение какой-нибудь княгини-прабабушки, не пришла мне в голову – слишком материален был женский силуэт, хотя он и направлялся отнюдь не в жилую часть дома. Если что и могло сбить меня с толку, так только это.
– А вы хороший рассказчик, граф, – заметил больше молчавший Григорий, – перед глазами все так живо и предстает. Затемненный коридор, ведь ваша княжна шла куда-то и уносила с собой свет, – явное предчувствие тайны…
– Не перебивай, Грегор, – осадил его барон, – у меня холодеет кровь, когда я начинаю думать, что это за женская фигура и куда она направлялась. А после твоих слов очарование словно рассеивается. Ты умеешь в момент лишить человека иллюзий…
– Зачем же зрелому человеку иллюзии? – проворчал Тредиаковский. – Чай, не девица!
– А зашла эта фигура, – продолжал рассказ Леонид, соединяя руки приятелей в знак примирения, – в небольшую каморку, кладовую, где хранились всяческие хозяйственные мелочи. Представьте, господа, мое изумление: что могло понадобиться княжне среди ночи в какой-то там кладовой?! Мне захотелось это узнать, и я осторожно, помня о скрипящих половицах, двинулся следом за девушкой.
– У вашей княжны могла быть просто бессонница, – высказал предположение Григорий; в его голосе явственно прозвучало осуждение любопытству графа. – Может, она захотела взять в кладовой какую-нибудь старую книгу, дневник. Понятное дело, она не ожидала, что за нею станут шпионить в собственном доме!
