Текст книги "Шпионка для тайных поручений"
Автор книги: Лариса Шкатула
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
5
– Никто из девушек не болел! – откровенно веселился Флоримон де Баррас, отвечая на вопросы Софьи. – Это мы так с бароном решили сказать, но потом… Посланник султана стал торопить нас, хотя ему сразу сообщили, будто две девушки умерли. В конце концов он согласился, что не так важно, из Европы пленницы или из Азии. Снеслись с пиратами, и Питер Бич уступил нам пару китаянок, тоже очень красивых. Как говорят художники, для колорита… Знаете, ваше сиятельство, сколько я заработал на этом выкупе? Семерых девушек я продал вдвое дешевле, чем этих двоих. Это к вопросу о работорговле. Будь я глуп, как большинство работорговцев, я мог бы вполне удовлетвориться этой суммой. Но для меня это ничего не стоит – особенно когда можешь получить в сотни, да что там, в тысячи раз больше… А теперь у меня есть возможность наслаждаться вашим прекрасным обществом. Причем, заметьте, я ни в чем не нарушил данного вашим друзьям слова. Я обещал отпустить пленниц за выкуп? Я их отпустил. А насчет вас, моя дорогая, никаких договоренностей не было.
Флоримон с каким-то особым мстительным удовольствием возвращался к обстоятельствам ее пленения, доказывая, что мужчины Соню всего лишь использовали и не станут ничего предпринимать для ее освобождения.
– А кто такой Питер Бич? – спросила Соня.
– О, Питер – самый гнусный из пиратов, каких я видел. Жертвы его, которым по воле провидения удалось выжить, называли его исчадием ада. Мне довелось как-то, сидя с ним в портовом кабачке, выслушивать его хвастливые речи. «Если я за два-три дня не убью кого-нибудь, – говорил он, – ко мне потеряют уважение!» Люди послабее духом при одном виде его цепенели от ужаса и покорно подставляли свои шеи под его нож, точно овцы.
– Неужели человек может бояться до такой степени? – дрогнувшим голосом спросила Соня, мысленно уверяя себя, что Флоримон рассказывает ей все это, чтобы еще больше напугать.
– Еще как может! – усмехнулся Флоримон. – Я, конечно, не Питер Бич, но видел страх и в своих… овцах!
Карета, в которой Флоримон сидел рядом с Соней, ехала, по его словам, в Дежансон. Княжне опять связали руки и ноги.
– Береженого бог бережет! – ухмыляясь, сказал негодяй.
Правда, путы ее не давили, потому что охватывали запястья и щиколотки широкими ремнями из кожи, после которых вряд ли останутся следы. Все-то у них предусмотрено!
Надо сказать, что как бы Соня ни храбрилась перед этим преступником и перед самой собой, но с каждым часом ей становилось все труднее справляться с унынием.
То, над чем она в Петербурге, читая, проливала слезы, то, что до сих пор помнила наизусть, теперь казалось ей всего лишь сказками для взрослых, неизвестно для чего написанными. Как все же отличается тот выдуманный мир, в котором она прежде существовала, от действительности!
Она горько заплакала.
Плачь не плачь, а не думать о будущем возможно ли? Она окинула взглядом безмятежное лицо де Барраса. Вот кто не испытывает угрызений совести, не страдает от собственного злодейства.
Заметив, что она плачет, Флоримон достал надушенный платок и смахнул с ее лица слезы. Промолвил с усмешкой:
– Женские слезы – всего лишь вода. Однако от них краснеют и опухают глаза. Не будьте глупы. Красивая женщина, явись у нее желание, так может устроить свою жизнь, как иной мужчина и не мечтает.
– И что вы мне посоветуете? – нарочито смиренно спросила Соня, моментально придя в себя от его язвительного тона: и правда, стоит ли показывать врагу свою слабость!
– Вы могли бы помогать мне…
Глядя на ее изумленное лицо, Флоримон решил, что она не понимает, о чем он говорит, хотя Соня удивлялась, как вообще ему могло прийти в голову, будто она станет подручной бандита.
– Красивые девушки больше склонны доверять своим сверстницам, чем, к примеру, той же Альфонсине.
– Говорят, ее посадили в тюрьму? – позлорадствовала Соня.
– Я мог бы выкупить у казны ее дом и поселить вас там. О, перед нами открылись бы такие возможности!
– Послушайте, мсье Флоримон! Но зачем вам такое опасное дело? Рано или поздно вы попадетесь, а в подземелье вашего замка столько золота, что хватит вашим внукам и правнукам!
Флоримон с сожалением посмотрел на нее.
– И что вы предлагаете мне делать? В тридцать лет сидеть в своем замке, проедая это самое золото, и умирать со скуки?
– Но есть на свете много интересных дел. Наука…
– О нет, я никогда не был прилежным учеником. Над книгами я зеваю. Возможно, лет через сорок такое времяпрепровождение меня бы и увлекло…
– Вы могли бы жениться. Завести детей…
– А если у меня родятся такие же сыновья, как я сам? Потом жалеть, отчего не удушил их в колыбели?
– Как вы жестоки! – тихо сказала княжна. – Но, может, будь рядом с вами кроткая, добрая супруга, она повлияла бы на вас благоприятным образом.
– Вы считаете, что меня еще можно исправить? – откровенно развеселился он. – Тогда не займетесь ли вы этим, моя милая наставница?
– Я говорила это серьезно.
– Я тоже, – кивнул он. – У вас есть прекрасная возможность сделать дело, угодное богу. Обратить к добру и милосердию отщепенца и злодея. Сделать его примерным семьянином и любящим отцом. Выходите за меня замуж. Я делаю вам предложение руки и сердца.
В какой-то момент она поддалась на прозвучавшую в голосе Флоримона искренность. Не смогла просто сказать «нет», а стала чуть ли не оправдываться перед ним.
– Но я люблю другого человека!
А кстати, кого именно? Леонида Разумовского? Григория Тредиаковского? Ведь именно с этими мужчинами столкнула ее судьба в последние три месяца. До того она жила себе спокойно в мире книг и грез, но вовсе не о любви и семейной жизни грезила, а о чем-то возвышенном, недоступном… Но в то же время она вовсе не помышляла ни о каких авантюрах. Она считала их уделом людей низких.
Флоримон посмотрел на нее, как на ребенка. «Люблю»! Правильнее было бы сказать – «любила». Странно, но наивность русской княжны даже умилила его. До чего все-таки доверчива эта нация! Одно плохо – уж больно русские упрямы. Если такая девушка что-нибудь заберет в свою прелестную головку, никакой Рауль ее с пути не собьет!
Как жалко возвращать это дитя в жестокую действительность! У них, говорят, необозримые просторы, сплошь покрытые снегом, а в лесах уйма медведей, на которых они ходят с рогатиной и с ножом. Понятное дело, откуда взяться в их характере хитрости и изворотливости, изяществу, с которым француз обделывает свои самые неблаговидные, на взгляд простодушного человека, дела.
– Вам, Софья Николаевна, лучше позабыть о том, что с вами прежде было. Вы любили – вас любили. Все это прошло навеки. Теперь я ваш судья, ваша фортуна, ваш господин. Как решу, так и будет. Покоритесь неизбежному, и судьба, возможно, обратит к вам свой изменчивый лик!
Соня отвернулась от него и сделала вид, что дремлет, А пока она так притворялась, де Баррас заснул по-настоящему – с открытым ртом, храпя и посвистывая. Она еще не видела, чтобы так смешно спали, и какое-то время с интересом смотрела на совсем некрасивое лицо спящего.
Однако это зрелище пленнице быстро наскучило, она стала машинально блуждать взглядом по его одежде и вдруг увидела, что из кармана у него торчит кусочек белого конверта.
Спроси Соню в этот момент кто-нибудь, зачем ей это письмо, княжна, наверное, не сразу нашлась бы, что ответить. Но поскольку она не знала, что собирался сделать с нею Флоримон де Баррас, то Соня легко оправдала несвойственное ей любопытство чрезвычайными обстоятельствами, в которых она оказалась. Но как достать письмо?
Встать она сможет и даже осторожно вытащит двумя связанными впереди руками этот конверт, ну а вдруг карету качнет? Тогда она просто упадет на Флоримона, разбудит его своим падением, и это будет для него лишним поводом впредь не спускать с нее глаз.
Прежде всего она осторожно подвинулась на сиденье, чтобы очутиться точно напротив его кармана. Потом постаралась потверже поставить ноги на пол, приподнялась и, упираясь локтями в собственные согнутые колени, осторожно потянула к себе письмо.
Никогда, наверное, она так горячо не молилась богу, чтобы он помог ей: не дал карете качнуться, не дал Флоримону проснуться… Оп-ля! Письмо удалось вытащить гораздо быстрее, чем княжна к этому готовилась.
Хорошо, что печать была сломана, конверт открыт, но каково же было удивление Софьи, когда она прочла собственное имя, написанное на конверте и отправленное в отель Дежансона «Золотой лев». Значит, она украла у Флоримона де Барраса письмо, адресованное ей?! И ясно, кто его написал, – уж княжне ли не знать почерка своей ученицы Агриппины!
Она вдруг поймала себя на том, что с удовольствием думает о себе: «Я украла письмо!» И ее это ничуть не смущает. Неужели у нее в крови есть еще и преступные наклонности?
Права народная мудрость: в тихом омуте черти водятся!
Она спрятала конверт в складках платья, но письмо, казалось, жгло ее: что там написала Сонина служанка? Наверное, теперь уже бывшая, но не желающая вовсе расставаться со своей госпожой.
Княжна потихоньку, вершок за вершком, стала подвигаться к дверце кареты. Там, у окошка, было достаточно света, чтобы Соня могла прочитать письмо своей горничной.
– Уж не собираетесь ли вы, ваше сиятельство, выпрыгнуть из кареты на ходу? – не открывая глаз, спросил ее Флоримон; Соня даже вздрогнула от его холодного, сурового тона.
– Куда же я могу выпрыгнуть, ежели с этой стороны бездонная пропасть! – дерзко возразила девушка.
– Вот и я о том же. Вдруг вам жить надоело, решили: ни себе, ни мне…
– Я просто хотела посмотреть на пейзаж, – мирно проговорила она. – Не любоваться же мне всю дорогу вашим открытым ртом!
– Это пожалуйста, я не возражаю, – усмехнулся Флоримон. Вытащил из-под сиденья какой-то тюк, положил себе под голову и, устроившись как следует, крепко заснул.
Теперь Соня смогла, усевшись почти вплотную к дверце и делая вид, что смотрит в окно, вытащить письмо и прочитать его.
«Ваше сиятельство, княжна миленькая, Софья Николаевна! Пишет вам маркиза Агриппина де Баррас…»
«Что? – Соня даже головой затрясла. Наверное, оттого, что через крохотное оконце проникает мало света, ей мерещится всякая ерунда. – Какая маркиза?!»
« Случилось так, что мы с мосье Антуаном гуляли в саду, и слово за слово я поведала ему ужасную историю моего насилия, каковое совершил его сын Флоримон, позволив своему слуге Раулю надругаться над беззащитной девушкой…»
«Чего это вдруг Агриппина стала рассказывать свою историю „слово за слово“? Маркиз Антуан де Баррас и так знал ее из уст Сони, разве что без душераздирающих подробностей. Можно представить, как долго повествовала Агриппина, любившая поговорить… Но как же они общались, ежели ее служанка почти ничего не знала по-французски, а старый маркиз давно уже, вероятно, забыл русский?»
«…Я поведала ему, как ужасная туча бед моих закрыла для меня солнце жизни…»
– Если бы вы перевели для меня это письмо, я, пожалуй, мог бы отдать его вам, – совсем не сонным голосом проговорил Флоримон де Баррас.
«Ну да, он наверняка хотел узнать, что в письме написано, но не подумал, что Агриппина не знает французского языка. Для него адресованное мне письмо – набор иероглифов, а отдать кому-нибудь для перевода дело хлопотное. Да и не хотелось Флоримону посвящать в свои дела посторонних!»
– Чего вдруг я стану переводить вам письмо, адресованное лично мне? Разве у вас во Франции принято читать чужие письма?
– Могли бы догадаться, мадемуазель Софи, что я крайне редко делаю то, что принято, – усмехнулся де Баррас и неожиданно выхватил у нее из рук конверт. – Вот уж не ожидал, что у княжны могут быть воровские замашки. Только что на меня изливались потоки благородного гнева – некая девица учила меня вести себя по-христиански, – и вот она сама крадет чужое письмо!
– У нас в России в таком случае сказали бы: вор у вора дубинку украл. Разве это письмо адресовано вам?
– Но вы-то этого не знали! Нет, милая моя, вам прямая дорога ко мне в союзницы. Вам осталось преодолеть совсем немного – какие-то предрассудки… А насчет адресованного вам письма… Согласитесь, любой на моем месте захотел бы узнать, каким образом она смогла притащить этого старого дурака, моего папашу, к алтарю? Смешно сказать, у меня появилась мачеха чуть ли не вдвое моложе меня… Так что насчет перевода?
– Зачем он вам, если вы и так все знаете? Моя служанка попросту словоохотлива. Или вы непременно хотите знать про черную тучу, закрывшую солнце ее жизни?
Маркиз нарочито равнодушно повертел в руках конверт.
– Ладно, бог с вами, держите свое письмо. Про черную тучу мне неинтересно.
Они помолчали.
– Скажите, – первой не выдержала Соня, – а почему вы не узнаете про вход в подземелье у своего отца?.. Ах да, вы же не знаете, где он.
– До чего женщины все-таки наивны! Неужели вы верите в то, что я ничего не знаю про мадам Фаншон, чей дом стоит в четверти лье от нашего замка и куда папаша таскался, будучи помоложе, во всякую минуту?.. Ладно, бог с ним, каждый по-своему с ума сходит. В этой ситуации меня радовало одно: мы, мужчины де Баррас, оказывается, сохраняем мужские силы до глубокой старости… Но хватит обо мне, поговорим лучше о вас…
– Вы хотите узнать что-нибудь из моего прошлого?
– Зачем мне это? – пожал он плечами. – Меня гораздо больше интересует сиюминутное. Ведь я нарочно спрятал письмо так, чтобы вы видели его краешек.
Соня смутилась и опять покраснела. И разозлилась на себя за это. Неужели она всю жизнь так и будет выдавать свое смущение тогда, когда, наоборот, его надо прятать! Нет, она и вправду засиделась в девицах, ибо настоящая женщина отличается от девочки именно умением владеть собой в трудных ситуациях.
А вот Флоримон ее смущением наслаждался.
– Прежде я считал вас девицей чопорной и пресной, как и многие перезревшие особы… Думал продать вас польскому королю. Он, говорят, любит умных женщин. Или одному англичанину, безродному, но безмерно богатому, который мечтает жениться на аристократке. Мало ли куда можно было бы вас пристроить… Но после того, как вы так мастерски выкрали у меня конверт… Заметьте, я ведь ждал этого, но почти не уловил момент, когда вы это проделали. В воровских шайках новичков такому трюку обучают специально, тратят на это немало времени, а тут – природная хватка! У вас, моя дорогая, воровской талант. Парочка уроков – у меня есть прекрасный вор-карманник, – и вы сможете незаметно изъять откуда нужно любую небольшую вещицу или документ…
– Думаете, я стану воровкой?
– Фу, зачем так грубо! Воровкой! Знатная дама! Нет, мы выведем вас в свет. Найдем вам мужа-аристократа, который умрет, едва вы с ним обвенчаетесь…
Соня вздрогнула.
– Хотите сказать, вы его убьете?
– Что вам все мерещатся всяческие ужасы! Если хотите знать, я вовсе не сторонник убийств. Человека, который вам мешает, можно убрать другим способом. Везде нужны рабы, и прежде, чем умереть, любой человек может поработать на благо другого человека… Но я отвлекся.
Он вытащил из-за пояса большой, блеснувший золотом пистолет, и Соня невольно отшатнулась, но, заметив, что Флоримон за нею наблюдает, опять смутилась.
– Скажите, мадемуазель Софи, почему вы испугались? Вы боитесь оружия? Мне не показалось, что вы такая уж трусиха.
– Нет, – она взяла себя в руки и спокойно пояснила: – Просто я в какой-то момент подумала, что вы хотите в меня выстрелить.
– А-а, ну это другое дело. Отблеск металла вы приняли за жажду убийства. Наверное, любое оружие в руках человека придает ему зловещий вид… И как вам этот пистолет? – Он положил оружие на ладонь и позволил Софье его как следует рассмотреть.
Хотя княжна и не разбиралась в оружии, оно ее почему-то завораживало. Как и в самый первый раз, когда она взяла в руки пистолет Григория. Этот был гораздо больше и, как она решила, красивей. На рукоятке из полированного дерева была узорная золотая насечка. Ствол длинный, слегка конический.
– Это английский пистолет, – горделиво пояснил Флоримон, так, будто он сам соорудил это оружие. – Скажите честно, какие мысли он у вас вызывает?
– Мне хочется взять его в руки и пальцем нажать вот на эту штучку, – она показала на курок.
– Так возьмите и нажмите, – разрешил Флоримон.
– Вы позволяете? – оживилась Соня; Флоримон, к своему сожалению, считал, что она прежде оружия в руках не держала, и не представлял, что она знает, как взвести курок.
Флоримон не развязал или хотя бы ослабил путы на ее руках, предоставляя Соне неловко взять пистолет двумя руками. Как только оружие оказалось в ее руке, княжна сразу почувствовала себя увереннее: вот тот самый случай, о коем она размышляла совсем недавно.
Эх, если бы она могла вот так прямо выстрелить в его лицо! Сейчас он уже готов забрать пистолет из ее рук, сожалея о своем поступке, но боится сделать неосторожное движение, чтобы ее не испугать, – он знает, что может натворить женщина с перепугу!
Увы, как, оказывается, сложно выстрелить в человека, который к тому же сидит так близко!..
Чтобы не поддаться искушению, которое чуть ли не толкало ее под руку – нажми на курок! нажми на курок! – она перевела ствол на окно и выстрелила в него.
И в то же мгновение началось невообразимое. Карету занесло в сторону, раздался треск, скрежет – сидящих внутри Софью и Флоримона сильно качнуло, потом бросило друг на друга, и повозка остановилась.
– О мой бог! – прошептал побледневший Флоримон. – Карету могло сбросить в пропасть.
Он попытался открыть дверцу – не тут-то было! Оказалось, что его карета зацепилась колесами за колеса мчавшегося навстречу экипажа. Причем в первый момент, не разобравшись, в чем дело, кучеры обеих карет стали стегать своих лошадей, чем еще больше усугубили положение. Лошади, хрипя, тянули экипажи в разные стороны, еще крепче цепляя их друг за друга.
Соня услышала, как снаружи громко закричал какой-то мужчина:
– Помогите, мсье Флоримон, спасите, меня бьют!!
Флоримон, чертыхаясь, стал бочком выбираться из кареты. Вскоре княжна услышала его оправдывающийся голос и надменный женский, негромко отдающий какие-то приказания.
Софья поняла, что, если сейчас она не попытается освободиться, подобная возможность ей может больше не представиться. Она просунула свои связанные ноги в заклинившуюся, но приоткрытую дверцу кареты. Очевидно, встречный экипаж сильно прижал ее своим боком.
Совсем рядом фыркали лошади. Кажется, их решили для удобства выпрячь из карет.
Соня продолжала протискиваться, потихоньку опуская вниз ноги. Она уже коснулась ими земли, как вдруг карета дернулась и Соня кулем свалилась на землю. Прямо к ногам красивой, роскошно одетой женщины.
6
– Если бы вы знали, дружище Себастьян, как мне погано! – проговорил Григорий Тредиаковский барону де Кастру, машинально вцепившись в стакан с вином, который подал им Валентен. – Никогда до сей поры никто не мог обвинить меня в предательстве или что я бросил кого-то в беде. А теперь… Почему бедная девушка должна была заплатить своей свободой за свободу пусть и двоих, но совершенно незнакомых ей людей? Согласитесь, Себастьян, мы поневоле спрятались за ее спину, вместо того чтобы заслонить собой… Мы ухватились за первое же предложение ничтожного человека, преступника, не придумав ничего своего, не приняв никаких контрмер, отдались на его злую волю, а ведь он почти был в наших руках!
Оба молодых мужчины вроде бы достигли своей цели. То, за чем они стремились в Марсель, сделано. Но они не хотели расставаться, как если бы нечаянно вдвоем совершили преступление и теперь оказались повязаны между собой кровью.
Работорговец по кличке Меченый не обманул их: обеих девушек, которых они разыскивали, за свободу которых заплатили целое состояние, он отпустил, как и обещал, и бывшие пленницы ехали теперь домой под надежной охраной.
Григорий о деньгах не печалился. Он знал, что императрица не станет упрекать его за столь великую, по его мнению, трату. Это было делом чести. Государыня обещала Шаховским во что бы то ни стало вернуть их дочь. Григорий выполнил ее обещание и теперь мог ждать от нее награды, а вовсе не упреков в расточительности. Однако ожидание почестей больше не вызывало радости у молодого человека.
Сестра барона – Габриэла де Кастр – ехала до Парижа вместе с Варенькой. Девушки за время плена сдружились и теперь направлялись в замок де Кастр недалеко от Парижа, где Варя должна была пробыть несколько дней, пока русское посольство обеспечит девушке безопасное возвращение домой.
Промедли Григорий с Себастьяном хотя бы еще день, и судно с девушками ушло бы в Стамбул, где пленницы попали бы в гарем, откуда извлечь их уже не представлялось возможным.
Вот только отчего оба молодых человека были так грустны, если не сказать подавлены, и который час сидели за столом, думая все об одном и том же? Оттого, что человек, посланный по следу Меченого, потерял его.
– И что сказал ваш посланец? – опять нарушил молчание Тредиаковский. Он уже спрашивал об этом барона, но тот покорно ответил:
– Сказал, Меченый как в воду канул. Он и прежде любил напускать на себя таинственность: неожиданно появлялся, неожиданно исчезал. Но на этот раз бандит, кажется, превзошел сам себя. Исчез бесследно, как привидение…
– Думаю, зачем-то ему понадобилась именно Софья.
– Мой слуга согласен с этим. Среди работорговцев бытует мнение, что Меченый продал представителю султана девушек не торгуясь, сколько предложил покупатель, хотя Меченый обычно запрашивал за живой товар очень дорого. Говорят, среди оставшихся семи девушек была юная англичанка – настоящая жемчужина, но разбойник не потребовал за нее ни единого су сверх предложенной цены…
– Да, странно мне все это, очень странно, – повторил Григорий, едва не раздавливая в мощных руках стакан с вином. – Что-то здесь не то, не по правилам… Но я разберусь, вот увидите, Себастьян. А пока… пока я отчего-то чувствую, что меня провели, как мальчишку. Ежели я найду этого человека… Этого мошенника, который меня обманул…
– И что вы с ним сделаете? – как-то очень спокойно спросил его барон.
– Убью! – твердо пообещал Григорий.
– Тогда делайте это теперь же! – воскликнул Себастьян де Кастр, вскочил со стула и рванул на груди рубашку с кружевным жабо.
– Полноте! – удивленно воззрился на него Тредиаковский. – Я видел, что и вас не оставили равнодушным чары нашей княжны, но за такое у нас людей не убивают…
– Вы не поняли меня, – барон упал на стул и горестно обхватил голову руками. – Я и есть тот самый негодяй, кто своими действиями способствовал похищению мадемуазель Софи.
– Так это не пустая болтовня? – сразу насторожился Григорий. – Не истерика? Ну-ка, поведайте нам свою историю, мсье барон, что вы такое натворили за моей спиной, и, уверен, вам сразу станет легче.
Де Кастр почувствовал насмешку в голосе товарища, с коим судьба свела его при таких необычных обстоятельствах, но он был слишком удручен, чтобы как-то отвечать на его издевку.
– Помните, я уходил для встречи со своим человеком? По сути дела, это мой управляющий, который ведет переговоры с теми, кто хочет перевезти какой-либо груз на моем судне. Он такой пройдоха! Знает, кажется, всех марсельцев. Умеет найти любой товар. Везде у него если не родственник, так друг детства…
– Но я не пойму, какое отношение это имеет к нашему делу? – спросил Григорий.
– Сейчас вы все поймете, – успокоил его барон. – Так вот, едва я вышел из дома, как нос к носу столкнулся с одним своим старым приятелем. Когда-то, в юности, мы немало покутили с ним в кабачках Парижа. Оказывается, у нас нашлись общие знакомые в Марселе, я поведал ему свою историю, и Флоримон сказал мне…
– Что, Флоримон?! – закричал Тредиаковский так громко, так яростно, что рассказчик в испуге отшатнулся от него. – Говорите немедленно имя своего приятеля!
– Флоримон де Баррас, – проговорил барон, озадаченный его внезапной горячностью.
Вскочивший было на ноги Тредиаковский снова сел на стул и обхватил голову руками.
– Я догадывался, да что там, был уверен, что этот мошенник так просто от золота не откажется. На старика-отца надежды мало: упрется и ни слова не скажет, хоть пытай его. Иное дело молодая женщина. Ее и припугнуть можно, и сотворить с нею непотребство какое.
Свой обличающий монолог Григорий отчего-то произнес по-русски, потому Себастьян ничего не понял и загрустил еще больше. Собственно, и вина его лишь в том, что он никому не сказал о своей встрече с Флоримоном. Друг его об этом попросил. И Себастьян не увидел в его просьбе ничего странного. Ему казалось, что главное – достичь результата, к которому они стремились, а кто будет этому способствовать, не так уж и важно.
Если Грегор не доверяет ему настолько, что не говорит по-французски, значит, дело совсем плохо. Барон залпом выпил вино и приготовился к самому худшему. Ему отчего-то казалось, что русский приятель вызовет его на дуэль, а именно теперь, когда нашлась сестра и они еще не насладились обществом друг друга, Себастьяну вовсе не хотелось по-глупому умереть. Он был фаталистом и верил, что в радости люди должны быть особенно осторожными, потому что за хорошее всегда приходится дорого платить…
– И что сказал тебе Флоримон? – спокойно проговорил его новый приятель, видимо, в запале обращаясь к барону де Кастру на «ты».
– Я рассказал ему свою беду, и он успокоил меня, что нет никакой необходимости в других действиях, кроме тех, что может предложить он. Поскольку Флоримон лично знал Меченого…
– И тебя не удивило, что аристократ знаком с разбойником?
– Не удивило, – несколько растерянно пояснил Себастьян, – Флоримон и в юности знался с людьми, мягко говоря, не слишком благородными. Мы подшучивали над ним, но у каждого из нас были свои слабости, другим не всегда понятные. Вот я и подумал, почему бы Флоримону не знать Меченого…
– Вот именно, почему бы ему не знать сего разбойника, – усмехнулся Тредиаковский, – ежели он сам этот Меченый и есть!
– Что вы такое говорите, Грегор! – замахал на него руками Себастьян. – Лицо Меченого изуродовано шрамом, об этом всякий знает, а лицо Флоримона чистое и благородное. Он ни в коей мере не похож на разбойника.
– Тебе-то, понятно, неведомо, что большинство разбойников имеют самую обычную внешность. А если они и походят на злодеев, то делается это специально, чтобы наводить тем самым ужас на будущие жертвы. Это, дорогой барон, относится к головорезам. Иное дело мошенники. У самого хитрого шарлатана, коего я знал, был лик человека весьма благородного, с ясными, честными глазами, глядя в которые каждый проникался доверием к этой чистой душе… Ну да это я так, мыслю вслух. А насчет шрама, будто бы пересекающего все лицо Меченого, так откуда это всем известно, ежели кроме как в платке, которым он всегда свою личину закрывает, его в другом виде никто не зрел? Как, оказывается, просто обмануть даже не одного человека, а очень многих, пустив всего лишь нужный тебе слух!.. Опять я прервал твое повествование, Себастьян. Какие же условия выдвинул наш приятель?
– А никаких, – пожал плечами барон. – Сказал, что он лично снесется с разбойником и предложит ему выкуп от нашего имени. Разве по дороге в Марсель вы не говорили мне, что в крайнем случае согласны заплатить выкуп за освобождение мадемуазель Барбары?
– Говорил, – согласился Тредиаковский.
– Вот именно, а Флоримон к тому же уверял, что турецкое судно через три часа уходит из Марселя и мы не успеем ничего сделать за такое короткое время.
– Это все?
– Нет. Он взял с меня слово чести согласиться на требования разбойника, какими бы нелепыми они нам ни показались, и выполнить их в точности, если мы хотим добиться свободы для девушек. Он, мол, поручится своим именем, что мы люди порядочные и что с нами можно вести переговоры… А когда прибыл посланник от Меченого, я ничего плохого не заподозрил…
– Не заподозрил он! – Григорий резко поднялся из-за стола. – Скажи уж честно: хотел во что бы то ни стало вызволить из плена сестру!
– Хотел! – выкрикнул барон и тоже вскочил со стула. – А ты не хотел вызволить из плена Барбару?
Некоторое время они так и стояли друг против друга со сжатыми кулаками и суровыми лицами, но Григорий первый безнадежно махнул рукой и снова опустился на стул.
– Простите, барон, – виновато вымолвил он, – таков человек: не хочется ему чувствовать себя виноватым, вот он и ищет, на кого бы свою вину свалить. Как ни крути, а я один во всем виноват. Нам, мужчинам, на роду написано рисковать собой, спасая женщин, но Сонюшке-то за что такое?..
Он осекся, пытаясь справиться с рыданиями, клокотавшими в его горле.
– Я не имел права подставлять ее под удар… Но вот какие в этом деле странности. Ежели бы ты мне сказал про Флоримона, я бы, понятное дело, не стал связываться с Меченым, и судно с пленницами ушло бы в Турцию. Лови потом его в море! У нас, русских, в таком случае говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Одно утешает: в ближайшее время вряд ли Флоримон куда-нибудь княжну продаст. Нет, сейчас она ему самому нужна. А в таком случае у меня есть время. Может, и совсем мало, но есть!
– У нас есть, – поправил его Себастьян. – Я тоже чувствую себя виноватым. Да что там, моя вина в ее пропаже самая непосредственная. Каюсь, я не подумал в тот момент о ней. Близкая возможность спасти сестру, о которой я обещал матушке на смертном одре заботиться, как и должно любящему брату… Теперь же, пока мы не вызволим мадемуазель Софи, я не смогу жить спокойно… У тебя есть предположение, куда Флоримон – если ты уверен, что это именно он, – мог увезти княжну?
– Есть. Думаю, он везет Софью в свой замок в Дежансоне.
– Значит, и мы поедем в Дежансон!
– Понятное дело. Я другого пути для себя не вижу. Флоримон мне не приятель, я с ним по кабакам не шатался, потому, встретив, поступлю с ним без всякого снисхождения. Он пожалеет о том, что стал на моем пути! И не дай бог, хоть один волосок упадет с головы княжны Софьи!
Он вздохнул поглубже, стараясь себя успокоить, и сказал барону:
– Говоришь, решил в Дежансон поехать вместе со мной? Не возражаю. Но перед дорогой хочу тебя предупредить: если в тебе есть сомнения, если ты хотел бы вернуться в свой замок и зажить прежней жизнью, то сделай это теперь же, я не буду осуждать тебя. Кроме того, кто знает, как наша поездка сложится. Твой бывший приятель занимается таким делом, в котором понятия жалость, честь, сострадание выбрасываются за ненадобностью. Потому Флоримон, загнанный в угол, может быть смертельно опасен.
– Я не стану обижаться на тебя, друг Грегор, – улыбнулся Себастьян, – хотя ты и усомнился в моей храбрости и решительности. Я последую за тобой, куда бы ты ни поехал. У немцев обычай есть – они в таких случаях пьют, как говорят, на Bruderschaft [2]2
Братство (нем.).
[Закрыть]. Может, стоит и нам ему последовать и впредь считать себя друзьями, забыв о титулах и прочем.
