Текст книги "И тысячу лет спустя. Ладожская княжна (СИ)"

Автор книги: Ксения Максимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Да, и одна из них была мне как сестра. Что же, не у всех есть привилегия увидеть детство своих родителей.

– Я только что осознал, что Мирослава воспитывала саму себя… неудивительно, если у нее начала развиваться шизофрения.

– Такое чувство, что ты женился на мне только для того, чтобы говорить о ней…

– Прости. Идем, возьмем еще картошки фри и пойдем на кладбище.

– Идея супер!

Так месяц сменялся месяцем. Марк Аристов стал мужем ирландской девушки и теперь не знал, на какие средства жить и как их двоих содержать. Первое время помогал Евгений, чтобы следователь продолжал работу над делом, но и он стал сомневаться, что Аристов работает, когда увидел его счастливым в объятиях Марины. Он устроился личным ассистентом в фирму Ковалева, проще говоря, стал его шестеркой, приносящей кофе и бронирующей лучшие места в самолеты.

В один из таких дней, когда Аристов пришел в дом Ковалевых из химчистки и принес костюм для гольфа, Марта отвела его в сторону.

– Наша хозяйка злится на вас… что вы это удумали? Ловили преступницу, а теперь в семью с ней играете?

– Я не играю. Я действительно люблю ее, и, как оказалось, она ни в чем не виновата, – отвечал Марк заученно, словно робот, совсем без чувств. Он устал.

– Значит… Мирославу так и не найдут? Вы бросаете дело?.. – глаза Марты сделались стеклянными.

– Вовсе нет. Я как раз хотел спросить вас, не знаете ли вы, к какому именно врачу ходила Анна, то есть Марна.

– Вы шутите, мистер Аристов? – Марта сморщила лоб. – Уже двадцать лет прошло…

– И все же… вдруг этот врач работает все там же, как, например, Патрик работает до сих пор в том же университете…

Марта отвела глаза в сторону, подумала.

– Я только знаю, в какую больницу, но к какому врачу? Да и кто с вами говорить-то будет?

– А если вы пойдете со мной? Я запишусь на прием к психотерапевту, а вы будете моим переводчиком…

– Ох, мистер Аристов…

– Завтра. Завтра я приду к вам, будьте готовы.

– Это будет стоить целое состояние, ведь у вас даже нет страховки!

Аристов только пожал плечами, вручил костюм для гольфа домработнице и вышел из особняка.

Глава 10
Вши

Марку пришлось работать еще месяц без выходных, чтобы попасть на прием к психиатру, и не было гарантий, что это был именно тот врач. Впрочем, мужчине было лет шестьдесят, а значит, был и шанс, что он принимал здесь Марну двадцать лет тому назад.

– Что вас беспокоит, мистер… Аристов? – мужчина внимательно посмотрел на бумаги и поправил свои очки. – Будет ли вам комфортно в сопровождении переводчика?

– Да, я полностью доверяю этой женщине, – кивнул следователь, когда Марта перевела ему на русский слова доктора. – Меня беспокоят вещи, о которых сложно говорить… потому что если ты скажешь о них, то тебя могут увезти прямиком в дурку.

Домработница посмотрела на Марка внимательно, открыла рот и даже не знала, как лучше передать услышанное.

– Так и говорите ему! – улыбнулся Аристов. – Я верю в путешествия во времени.

– Мистер… – шепнула домработница. – Это правда может плохо кончиться…

– Марта, либо скажете вы, либо я открою переводчик.

– Хорошо… – и она перевела.

Доктор не подал виду, что был удивлен или ему было смешно, напротив – он привык к тому, что люди считали себя Богом, лошадьми и инопланетянами. А теперь, когда США массово начали задавать тренды, то еще больше людей посчитали, что у них есть право идентифицировать себя, как цветок или мальчик пяти лет. Путешествия во времени? Ерунда!

– Хорошо, вы можете рассказать мне, что заставило вас поверить в это? – спросил доктор очень даже серьезно.

– Да. Я расследую дело об убийстве одной женщины. Оно произошло в России весной этого года. Мой жертве было всего лишь двадцать пять лет. Я нашел подозреваемого, и все улики привели меня сюда, в Ирландию. И знаете, что я здесь нашел? Ее. В 1996 ей тоже было не больше тридцати, она есть на всех фотографиях, и я бы ни с кем ее не перепутал, потому что на ее лице огромный шрам.

Доктор сначала слушал внимательно, с каменным лицом, а к середине речи вдруг начал ерзать в кресле, хмуриться, громко глотать, чесать нос.

– У вас… есть ее фотографии? – вдруг спросил мужчина, и Марна округлила глаза. Неужели Марк не блефовал? Неужели он говорил правду?

– Да, секунду.

Аристов вытащил телефон из заднего кармана, открыл фотогалерею, и доктор чуть нагнулся через стол, чтобы видеть все.

– Смотрите, это моя жертва. Красавица, двадцать пять лет. Пропала весной этого года, утонув в реке. А это… фотография 1996 года, где она сидит в компании своих друзей, которые вот-вот погибнут в пожаре.

– Это… тот самый пожар?.. Я знаю этих людей. Это Анна и Дуглас.

– Да, а это тело, которое выкопали этой же весной. Как вы думаете, кому оно принадлежит?

Врач долго смотрел на фотографию, затем снял очки, протер их платочком, что лежал в ящике стола, прочистил горло, надел очки, снова поправил их.

– Вы ведь пришли из-за нее, верно? А не на прием.

– Значит, вы верите мне?..

– Я…

Доктор вдруг встал из-за стола и отправился к длинному книжному стеллажу, где также хранил все документы и личные папки своих пациентов.

– Я обычно не храню такие документы слишком долго, но та женщина запомнилась мне надолго. Я не знал, какой диагноз ей поставить. Долго мучился, а когда сообщил ей о шизофрении, она исчезла, и я винил себя. Только спустя долгие годы я понял, что это был самый обычный ПТСР.

– ПТСР? Что это?

– Посттравматическое стрессовое расстройство, – объяснила Марта Аристову на ухо.

– Как у военных?

– Да, – доктор вернулся за стол с тоненькой папкой. Вероятно, Марна не была постоянной пациенткой и сбежала довольно быстро. – Эта женщина страдала галлюцинациями. Она говорила о том, что родила ребенка от человека, который… изнасиловал ее.

– Это… вы уверены? – Марк и сам побледнел. – Этого не может быть. Насколько я знаю, она вышла замуж и…

– Я лишь говорю вам то, что она говорила мне, – психиатр открыл папочку и сдул пылинки с листков. – Вот… я здесь пишу: слышит голоса, видит галлюцинации – все это мужчина, который подверг ее изнасилованию. И быть может, я бы и поставил ей затем ПТСР, но она попыталась намекнуть мне, что… не принадлежит нашему времени и не может вернуться домой. Я спросил ее: ваш насильник умер? А она мне ответила: и нет, и да. Я спросил: что это значит? А она ответила: он умер больше тысячи лет тому назад, но все еще жив, потому что я едва родила от него.

Марта теребила рукава своего платья ногтями до тех пор, пока не сломала один. Ее глаза начали наполняться слезами.

– Вы же понимаете, мистер Аристов, что путешествий во времени не существует? – продолжал доктор. – Но вас ввели в заблуждение. Вероятно, эта больная женщина так сильно верила в это сама, что убедила остальных.

– А фотографии? А тело?

– Это могут быть фальсификации или просто еще один очень похожий человек. Вероятно, изнасилование так сильно травмировало женщину, что она предпочла уйти в иллюзорный мир. Ведь быть изнасилованной воином из прошлого звучит гораздо романтичнее, чем быть изнасилованной каким-нибудь ирландским наркоманом или бездомным. Значит, она умерла?

– Она была убита, товарищ доктор, – Аристов начал вставать из-за стола, прощаясь.

– Бьюсь об заклад, это сделал тот же самый маньяк.

– Да, наверное, так, – равнодушно вздохнул Марк и позвал Марту за собой. – Спасибо вам. До свидания.

Всю дорогу от клиники до особняка Марта и Марк шли молча. Она боялась спрашивать его о чем-либо, боялась узнать еще больше и не вынести этого. Но что-то в словах Марка было правдиво. Старушка видела эти фотографии собственными глазами и не могла найти иного объяснения.

– Я собираюсь поехать в Россию, – в тот день день Аристов признался Марине. – Я больше не могу работать так на износ, нам нужны деньги. Я знаю, ты не доверяешь мне, хотя мы уже и прожили вместе три месяца… ты можешь остаться здесь.

– Не могу, – вздохнула Марина. – Что если тебя не пустят обратно? – она подошла к Марку и обняла его. – Ты сегодня сам не свой. Что случилось?

– Повздорил с начальником, ничего больше.

– Поехали в Россию. Я согласна. Я верю тебе…

– Тогда я возьму билеты на следующую неделю, там кажется, было выгоднее…

– Я думаю, пришло время рассказать тебе все…

Марина позвала Аристова на диван и усадила рядом с собой.

– Чтобы ты знал, почему я на самом деле не убивала свою мать и почему ни в чем не виновата.

– Правда? Ты сможешь, наконец, рассказать? – глаза Марка блеснули.

– Да. Я готова.

* * *

Мои первые яркие воспоминания связаны с этим белым особняком. Я и впрямь считала всегда его своим домом, потому как моей матери позволили там жить и даже выделили отдельную спальню с двумя окнами, выходящими в сад, когда она устроилась к мистеру и миссис Ковалевым – такая фамилия у приемных родителей Мирославы. Мне было тогда около двух или трех. Я и не знаю, где мы жили прежде. Наверняка, места эти были не столь приятными, и даже жуткими, как моя мать, раз совсем не остались в моей памяти. Или же я была слишком мала. Со скольки лет вообще дети помнят себя и осознают?

Евгений, муж Ирины, всегда был в разъездах, а она развлекала себя частыми гостями, среди которых были и любовники, как я теперь понимаю, и потому маленькая Мира видела чаще мою мать, чем свою собственную. Когда же он возвращался, то часто пил и поднимал руку на Ирину, бывало, перепадало и Мире, и тогда моя мать вновь защищала ее.

Мы с Мирославой были одного возраста, и потому воспитывались вместе. Делили общие игрушки, и нас часто укладывали спать в одну кровать. Я считала ее своей сестрой, и Мира относилась ко мне также. Она любила меня. Но все менялось с каждым год в худшую сторону. Моя мать никогда не бранила Мирославу, но часто ставила меня в угол или лишала ужина за непослушание, которое было доступно Мире. Порой она оставляла меня совсем одну или вверяла своим коллегам из кулинарии, где подрабатывала в выходные, а сама закрывалась с Мирославой в кабинете или забирала ее на прогулки, где они пропадали часами.

Один день я помню действительно ясно, как будто если бы он был вчера. Мне было четыре. Родители Мирославы подарили ей первый фотоаппарат на день рождения, и Марна взяла ее на прогулку к замку короля Иоанна, чтобы сделать снимки. Она наряжала ее в лучшие платья и никак не могла выбрать подходящее, а я сидела на кровати, хлопала глазами и ждала, когда же придет и моя очередь. Но она не пришла.

– А я, мама? – пропищала я, слезая с кровати, когда они уже выходили из комнаты.

– Сегодня у Миры день рождения, Марина, – оправдалась мама, как обычно оправдываются, когда не чувствуют себя виноватыми и хотят поскорее отвязаться от назойливого дитя. – Не будь эгоисткой. Будет твой день рождения, тогда и ты будешь в центре внимания.

Она оставила меня совсем одну в большом доме. Я всегда была ребенком тихим, боязливым, и, вероятно, просидела бы в спальне до самого их возвращения, ковыряясь в игрушках, но в тот день мне было так больно и так обидно, что я уж не смогла усидеть на месте. Я решила проследить за ними, и тогда то и заработала свой первый шрам. Меня сбила машина, когда я перебегала дорогу. Мне повезло. Я отделалась лишь сломанной рукой. Правда, перелом оказался открытым, и на моем локте до сих пор блестит шрам. Из больницы меня забрала мать. Мира плакала. Марна была не в себя, кричала и бранила меня. А я только улыбалась. Моя мать была рядом. Что еще было нужно ребенку? Она провела рядом со мной все дни до самого выздоровления, заботилась обо мне, как обычно заботилась о Мирославе, и тогда то я и смекнула, как удобно было болеть.

Я влезала в драки с другими детьми, которые дразнили меня за грязные платья и неприбранные волосы. Я бегала босиком по лужам и пила холодную воду, заранее тайком пряча ее на ночь в морозильник. Однажды у одной из соседских девчонок завелись вши. Я тут же выпросила у нее расческу, но, видимо, это работало не так, и этих мерзких животных в волосах у меня не появилось. Тогда, однажды подкараулив ее на улице, я попросила одолжить мне и саму вошку. Мы долго сидели на обочине, бросив велики прямо на тротуар, а я копалась в ее волосах, выискивая чего-нибудь, чтобы прибежать с этим подарком домой и посадить тут же на волосы, когда мать будет меня мыть. Но в тот день она была так замотана и отправила меня в ванную одну.

Спустя неделю в доме началась настоящая суматоха. У Миры завелись вши. Моей матери сделали выговор, а моя задница была красной, как раскаленная печка, и я не могла садиться на нее несколько дней подряд. Тогда-то мой коварный план и был раскрыт, и мама больше не покупалась ни на мои ссадины, ни на боли в горле, ни на притворные недомогания.

– Посмотри на Миру, – говорила она так спокойно, будто не лупила меня минуту тому назад, пока я стояла в углу, повесив голову. – Всегда порядочная, ухоженная, воспитанная. Рисует и пишет, пока ты болтаешься на улице, как оборванка и беспризорница. Мне стыдно, что у меня такая дочь.

Ее последние слова полоснули меня, словно ножичек, и было больнее, чем попасть под машину и лежать на земле с вывернутой рукой.

– Но я… – я и не знала, что сказать, и если бы могла вернуться назад, непременно бы спросила, отчего у одной и той же матери – такие разные дочери? Отчего я стала беспризорницей? Уж ли не потому, что этого хотела она сама?

Я только посмотрела на Миру. Она сидела на кровати с головой, замотанной в платки – ей нанесли специальный раствор, чтобы вытравить вшей, – и смотрела на меня с сочувствием. Она не злилась на меня. И я чувствовала ее поддержку. В ту ночь мы спали отдельно: Мира в родительской спальне, а я в гостиной, но она все же прокралась ко мне, забралась под одеяло, целовала мои щеки, говорила, как любит меня, и мы плакали вместе. На следующий день она показала мне свой дневник с рисунками.

– Это ты и я, – Мира ткнула пальцем в два силуэта, едва похожих на девочек, и только круги, начерканные оранжевым карандашом (это были наши огненные волосы), действительно помогли мне узнать нас, Марину и Миру.

– Что здесь написано? – стыдливо спросила я, потому как не умела читать, и меня, в отличие от Мирославы, мать тому не учила.

– Ми-ро-слава лю-бит Ма-ри-ну. Луч-шие под-руги на-все-гда, – прочла она по слогам, выводя и повторяя слова пальцем на желтой бумаге.

Я посмотрела на ее рыжие волосы, заколотые объемным синим бантом сзади, ее веснушчатое розовое лицо, зеленое бархатное платье, подобранное к ее глазам, и вдруг поняла, как и я сильно ее люблю и как ненавижу одновременно. Я была словно ее отражением в кривом зеркале. Так похожа на нее и так одновременно уродлива. Мои волосы путались и были полны петухов, которые мама раздирала каждый вечер, делая мне выговоры. Я носила то, что мне покупалось на дешевых рынках. Порой Ирина отдавала мне платья Миры, которые та отказывалась носить просто потому, что ей было неудобно или ей не нравился кармашек на юбке или воротничок, который кололся. Мои ноги были изодраны, а ладони исцарапаны. Под ногтями всегда копилась грязь, и я их часто грызла, выдирала заусенцы. Я часто не чистила зубы просто потому, что забывала и мне это занятие не нравилось, а за мной никто особо не приглядывал. Но вдруг я обняла ее и назвала сестрой. В тот день у меня впервые появилась семья, сестра, лучшая подруга, которую я тут же потеряла, едва обретя.

Мать разбудила меня ночью и, ничего не объяснив, потащила на вокзал с двумя тяжело нагруженными сумками. Мы ехали так долго, а мама была так потеряна, что было ясно – мы покинули Лимерик навсегда. Увидев самолет за большим окном, я заянилась и закатила истерику прямо в аэропорту. Я просила вернуться домой, вернуться к Мире, к своей сестре. Я упала на колени, плакала, кричала, и тогда мама тащила меня по полу за руку сквозь толпу. В один момент она все же ее отпустила.

– Сейчас же встань или останешься здесь, – пригрозила она.

Я плюхнулась на попу и покачала головой. Некоторые люди замедляли шаг, некоторые шарахались в сторону, чтобы не наткнуться на плачущий рыжий комок на полу аэропорта.

– Я хочу домой!

– Я считаю до трех!

Мама поправила тяжелые сумки, висящие на ее обоих плечах.

– Нет!

– Один…

– Нет! Домой!

– Два!

– Почему мы даже не сказали «пока»⁈

– Три.

– Мама!

Но мама только развернулась и быстрым шагом направилась в гущу толпы. Я сидела там еще с минуту, утирая слезы, но когда стало ясно, что мама ушла всерьез, я встала, поправила платье и побежала следом в страхе остаться совсем одной. Если бы я знала, как вернуться назад, в Лимерик, я бы непременно вернулась туда. Я бы бежала туда сломя голову, но за спиной было так много поездов и автобусов, что маленькая я и не имела понятия, где мы теперь находимся. Я не умела ни читать, ни писать, ни говорить по-английски, ни звонить, потому как мне были неизвестны цифры. Так я потеряла дом и потеряла Мирославу. Как я думала, потеряла навсегда. И лучше бы… если навсегда.

Следующие годы я помню едва. Перед моими глазами мелькают только отдельные воспоминания, будто кадры из фильма, который записан на поврежденную пленку. До школы мы вдвоем, я и мама, жили в деревушке. В том самом доме, где меня однажды нашел ты. Когда мы приехали туда, тот дом еле-еле походил на дом вовсе. Скорее, он был сарайкой. Там всегда было холодно, и по ночам было слышно, как ветер просачивается сквозь худые бревна. Меня всегда пугал этот звук. Моя мать была бедна, и я не знаю, как именно она добывала какие-либо деньги нам на пропитание. Домом она занималась сама. Много трудилась и приучала к труду и меня. Я помню, как у нас впервые появились куры, и это было замечательное время – каждый день на завтрак мы ели свежие яйца. Они были разными. Вареными, жареными. Летом она разбивала небольшой огород, и на столе появлялись кое-какие овощи, а осенью мы сидели на картошке. Всякой. И жареной, и тушеной, и вареной. Как яйца.

К шести годам я и сама научилась готовить, топить печь и доставать колодезную воду. Мать шила одежду сама – и себе, и мне. Вскоре ее навыки стали так хороши, что за платьями и наволочками обращалась вся деревня, и на скопленные деньги мы завели корову. Так мы стали торговать не только платьями, но яйцами и молоком, и сливками, и творогом. Дела пошли лучше. Я часто оставалась по хозяйству одна. Тогда-то она решила, наконец, научить меня считать, чтобы я вела дела в ее отсутствие и занималась торговлей. Где часто пропадала моя мать, было для меня загадкой. Тогда – загадкой. Теперь мне это ясно, как день. Каждый вечер она возвращалась мокрая от волос до пят, молча сушила одежду, а на мои вопросы только отвечала, что купалась. То было удивительно, когда за окном стоял сентябрь или холодный апрель.

Когда мне было семь, в нашем доме часто стали появляться женщины всех возрастов. Мама зажигала свечи, раскладывала карты и говорила с ними полушепотом, а затем они совали ей немного бумажных денег, и мама откладывала их в специальный мешочек меж простынями в шкафу. Если же попадались монеты – она давала их мне. Так впервые у меня появились карманные деньги, и я тотчас спускала их на сладости в местном ларьке.

Однажды, прибираясь дома, я нашла серебряную монетку, припрятанную в вазочке. Она показалась мне необычной. Должно быть, дорогая, всем монетам монета, и на нее можно скупить весь ларек, решила я, бросила веник и помчалась за шоколадом. Домой я, конечно, вернулась с пустыми руками. Мать ждала меня на пороге с тем же веником. Она гоняла меня по комнате, и такой злости, такого отчаяния в глазах матери я не видела никогда прежде.

– Ты хоть знаешь, что ты чуть не натворила⁈ – кричала она, краснея. – Ты хоть знаешь, что это⁈ Ты хоть знаешь, что ты взяла⁈

Она вдруг отбросила веник в сторону, уселась на кровать и заплакала.

– Прости меня, мама… – я села рядом и не знала, как утешить ее, потому как объятья и поцелуи были не тем языком, на котором общались мы.

С тех пор той монеты я боялась, как огня, и вазочку обходила стороной. Она проверяла ее наличие каждый день, а после и вовсе повесила на шею, привязав к веревочке, и носила всегда с с собой.

В семь, когда пришло время учиться, мама определила меня в интернат. Он находился в Петербурге, и первый год она навещала меня каждый месяц. В следующие – встречи становились реже, а после и вовсе сократились только до летних каникул. Тогда, находясь вдалеке, я могла видеть ясно, как моя мать угасает и стареет не по годам. Она продолжала заниматься хозяйством, шить, гадать на картах соседкам и даже занялась знахарством, потому как, невесть откуда, хорошо разбиралась в травах. Ими она лечилась и сама, никогда не обращаясь к врачам или в аптеки. В тринадцать, вернувшись домой на летние каникулы, я задала ей главный вопрос.

– Расскажи мне об отце, – настаивала я. – Всех моих одноклассников навещают и забирают родители. Я хочу знать, почему меня не навещает никто.

– Твой отец мертв, – только бросила она, словно говорила о чем-то неважном, не отвлекаясь от мытья посуды.

– Как он умер? Когда? – настаивала я.

– Я не знаю.

– Хватит!

Я и не знаю, откуда взялась во мне та смелость: сказались ли на мне жизнь в интернате или подростковый возраст? Но я выбила тряпку из ее рук и повернула мать к себе, толкнув ее в плечо.

– Скажи мне! Хватит быть такой странной! Почему у всех нормальные матери, а ты как… ты…

– Ну? – она ухмыльнулась.

– Ты не в себе! Да вся деревня считает тебя ненормальной!

– Не смей кричать на меня.

– Нет, я буду! – я толкнула ее в плечо еще раз, и мать, не раздумывая ни секунды, тут же отвесила мне пощечину.

Боль от ее холодности и жестокости затмевала всякую боль в горящей покрасневшей щеке, за которую я держалась.

– Я ненавижу тебя… Слышишь?.. Я ненавижу тебя… – только смогла я сказать ей тогда.

Весь июнь мы не говорили. Мать продолжала пропадать и возвращалась мокрой, только разогревая ненависть и презрение к ней во мне с новой силой. Я помню, как решила с тем покончить. На рассвете я отправилась за ней к реке. То, что я увидела, извратило мой юный ум навсегда. Моя мать была умалишенной, сумасшедшей. Моя мать. Родившая меня и воспитавшая, покалечившая меня и всю мою жизнь. Прежде, чем войти в реку, она снимала с шеи ту монету, что-то шептала, прижав ее к губам, затем сжимала в кулаке и только тогда входила в воду по самую шею, ныряла, держалась под водой порой по несколько минут, пока хватало дыхания. Так повторялось с десяток раз. После, уже обессилевшая и уставшая, она выходила на берег, ложилась, сворачивалась калачиком и плакала.

– Ты больная! – я выскочила из кустов, застав ее врасплох, и она поднялась с травы. – Ты больная!

– Марина…

Она выглядела смущенной, словно ее застали за непристойным действием.

– Объясни мне сейчас же, чем ты занимаешься? Что это? Колдовские бредни? Что это? Ты больная! – я кричала, что было сил – и обида, и злость смешивались воедино, и я чувствовала их вкус в своих слезах. – Правда, больная! Мне стыдно! Я не хочу быть твоей дочерью!

Тогда она вдруг открыла ладонь, посмотрела на влажную монету.

– Попробуй ты.

Она подошла ко мне и протянула ладонь.

– Ты что не слышишь меня⁈ Приди в себя! Мама! – я задыхалась от отчаяния.

– Попробуй. Ты ведь любишь Мирославу, верно?..

– Что?.. – я могла только морщиться от презрения к ней. – Отойди от меня. Мирослава?.. При чем здесь…

– Ты должна попробовать, Марина, – она звучала все также отстраненно, продолжая свои бредни, словно вовсе не слышала меня. – Возьми эту монету и войди в воду.

– Хватит!!! Хватит!!! Боже!

Она подошла ближе, и я оттолкнула ее, сделала шаг назад, готовясь к очередной пощечине, но мать только протянула руку еще раз со сверкающим дирхамом на ладони.

– Возьми монету и войди в воду, – она была словно в трансе.

– Хватит!!! Замолчи! – я со всей злостью, что поднялась в моей груди волной, ударила ее по руке, и дирхам упал на землю; я попятилась, готовясь бежать.

Мать медленно наклонилась, чтобы поднять монетку, а затем вдруг схватила меня за руку и потащила за собой к воде.

– Отпусти! Отпусти!

– Думай о том, кого любишь, – говорила она, сжимая мое запястье сильнее.

Я сопротивлялась, но моя мать была невероятно сильной женщиной, и управиться с тринадцатилетней хрупкой девчушкой на грани анорексии ей было проще простого. Я оказалась по пояс в воде, и тогда мама вдруг схватила меня за плечи и потянула ко дну. Я не помню, как долго я была внутри, брыкалась, задыхалась, толкалась, цеплялась за нее. С тех пор я боялась воды больше, чем собственной матери. Я потеряла сознание не то от страха, не то от недостатка кислорода, и очнулась уж дома в постели, с которой не вставала еще две недели – у меня случилась ангина, и моя мать отказывалась звонить в скорую (у меня самой не было телефона), но только отпаивала меня отвратительными травами, от которых меня рвало, и я к тому же в будущем заработала язву желудка. Тогда-то она и открыла мне свою тайну, изрядно меня помучив. Я лежала в горячке и в бреду. Именно это показалось ей самым подходящим моментом, чтобы добить меня окончательно.

– Твой отец мертв уже как двенадцать веков, – начала она как-то, присев на край кровати.

– Пожалуйста… не надо… просто вызови скорую… мама… – прошептала я, утирая слезы. Мне хотелось выть волком. Я была истощена.

– Через двенадцать лет… Когда тебе будет двадцать пять… Ты увидишь все сама.

– Мама… хватит… ты пугаешь меня.

– Через двенадцать лет я войду в ту же самую реку… и окажусь в девятом веке… где буду беременна тобой… но что-то… пошло не так… что-то пошло не так… вода отнесла меня в Ирландию, к моим родителям, когда я так была близка к своему счастью… Мы плыли тогда с Райаном домой… чтобы, наконец, начать жить свою жизнь… Больше я не смогла вернуться… и родила тебя в 96-м. Ты увидишь все сама. Ты поверишь мне. Мирослава еще в Лимерике, и пока рано. Она должна начать писать. Я должна начать писать.

Она повернулась ко мне, и в ее глазах блестели слезы. Прежняя ненависть к матери сменилась страхом. Безграничным жутким страхом. Моя мать лишилась разума. И мне, тринадцатилетнему подростку, некуда было бежать, не у кого было просить помощи. Обратиться в органы опеки и оказаться в приюте было худшим вариантом.

– Уж лучше пусть она меня когда-нибудь утопит и покончит с моими страданиями, – подумалось мне тогда. – А пока нужно дожить до сентября…

– Тогда не задавай мне больше вопросов, на которые не хочешь знать ответов, – она будто прочитала мои мысли, а затем встала с кровати и вышла из дома.

В тот день мама все же вызвала мне скорую, одолжив телефон у соседей, и я пролежала на больничной койке еще неделю. Она меня навещала каждый день, и впервые я не была этому рада. Я хотела остаться одна. Хотела, чтобы она держалась от меня подальше. Я желала ей смерти неосознанно так сильно, что все следующие годы винила себя в том, что она заболела. Мне было двадцать два, когда мать сообщила мне, что у нее рак. Я уже жила отдельно, и поскольку ничего не умела и так и не поступила в высшее учебное заведение, решила зарабатывать на жизнь самым простым и унизительным для меня способом. Я… гадала на картах, как когда-то моя мать. Честности ради, я не верю во все эти магические вещи, но несчастливые женщины так охотно платят, чтобы услышать из твоих уст хоть что-то обнадеживающее. С детства я видела, как моя мама ловко читала карты и раскладывала их на столе, и потому я сама обучилась этим трюкам достаточно быстро. Хорошая гадалка – это не больше, чем хороший психолог. Зарплаты мне хватало, чтобы кормить себя и снимать комнату в коммунальной квартире. В удачные месяцы мне даже удавалось откладывать. Я копила деньги на то, чтобы стать свободной, уехать домой. Я записалась на курсы по английскому, а ирландский паспорт у меня уже был, потому как я родилась в Лимерике. Все складывалось лучше, чем я могла себе представить. Пока моя мать не заболела.

В тот день, когда она призналась мне, я решила выслушать ее, дать ей говорить столько, сколько она может, чтобы очистить свою совесть, уехать со спокойной душой. Она рассказала мне все.

– Что говорят врачи?

– У меня начальная стадия… по-женски. Даст Бог, я смогу дожить до того, как…

– Как Мирослава приедет сюда? – закончила я, покачав головой, потому как слышала эту историю тысячи раз.

– Только об этом я и молюсь. Я знаю, как ты ненавидишь меня, Марина, и ты имеешь на это право. Я понимаю. И если ты только ждешь моей кончины, думай о себе. Если я не войду в воду через три года… ты не родишься, Марина. Тебя не будет.

– Быть может, это и к лучшему, – грустно усмехнулась я и встретилась с обеспокоенным взглядом матери. В ее глазах совсем угас огонь. Я видела, как она умирала, но еще больше было заметно, как боится она своей смерти.

– Ты можешь помочь мне? Можешь принести мне тех грибов? – она вновь просила меня идти в лес, чтобы потом находиться в трансе часами, пускать слюни и пугать меня еще больше.

После моего окончательного переезда в Петербург, мы почти не виделись и стали совсем чужими. Она все также шила, гадала и занималась знахарством, но больше не ходила к реке. Я пошла своей дорогой. Готовилась к переезду и пыталась набрать хоть немного веса. Отношения с едой никак не складывались, и мой желудок не мог переварить ни одной крошки хлеба. Впрочем как и я. Не переваривала ни саму себя, ни свою мать, ни свою жизнь, так тесно переплетенную с ее. Потому моя кожа была так бледна, а я носила мешковатую одежду.

– Мирослава – наша последняя надежда, – прошептала она и утерла слезы, улыбнулась. – Она еще совсем невинна, полна жизни и любви. Ох, если бы я могла исправить хоть что-то… Я сама себя же и погубила… А если бы не сделала этого… Этот чертов порочный круг. Все детство я проплакала, когда меня покинула нянечка… покинула ты, – она посмотрела на меня и поджала губы. – Я скучала по тебе… я действительно скучала. А видишь, как получается…

– Ты сделала это с собой сама… – закончила я, и мое сердце сжалось. На мгновение мне стало жаль ее.

– Быть может, что-то еще можно исправить? Быть может, есть второй шанс? Мирослава должна войти в воду. Она должна обрести любовь. И я бы отдала все, чтобы она не стала… мной. Но я не знаю как, Марина…

– Кто мой отец?.. Тот, которого она полюбила? Мой отец? Он ждал меня? Это тот Райан, о котором ты всегда говоришь?

Она помолчала, натянула рукава на ладони, а затем, собравшись с мыслями, продолжила.

– Пообещай мне, если меня не станет раньше… Ты остановишь Мирославу… На этот раз она должна сделать все иначе.

Я вздохнула. Если это было ее последним желанием, я должна была дать слово.

– Обещаю.

– Есть еще кое-что. Пес Мирославы. Не дай ему переместиться вместе с ней. На его ошейнике будет дирхам. Она должна снять его. А если не получится… Хм… Бруни однажды пропал, и мне тогда казалось, он смог вернуться назад… подожди его… и отдай Александру, моему мужу. Не дай и ему погибнуть по моей вине, Марина. Пусть хоть у кого-то будет счастливый конец.