Текст книги "Захватить живой (СИ)"
Автор книги: Ксения Чернова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Александра посмотрела на Павла.
Он защищал её.
Слишком быстро.
Не потому, что уже понял правду.
Потому что увидел опасность и автоматически начал закрывать дочь собой, как делал, вероятно, много лет назад. Но именно быстрота этой защиты и была нужна Вайсу. Майор не спорил с объяснением о травме, не пытался ловить Павла на лжи. Он просто поставил очередную отметку.
Следующий вопрос касался привычек. Какой рукой Лидия держала нож? Как садилась у костра? Любила ли спать спиной к стене? Павел отвечал не на всё уверенно и несколько раз раздражённо спрашивал, зачем немецкому офицеру знать подобный вздор. Вайс не объяснял. Александра постепенно поняла, что майора интересуют не конкретные бытовые мелочи, а плотность совпадений. Амнезия могла стереть имена. Травма могла изменить характер. Но если десятки маленьких привычек тоже оказались другими, одна потеря памяти становилась недостаточным объяснением.
– Спросите его лучше, как человек после удушения должен правильно держать ложку, – сказала Александра переводчику, когда Вайс поинтересовался, какой узел она обычно делала на шарфе. Она уже устала от этой спокойной разборки собственного существования на части и продолжила с раздражением: – Может быть, у немецкой разведки существует отдельное наставление.
Переводчик передал. Павел хмыкнул, а Вайс впервые за время совместной беседы устало потер переносицу. Потом он произнёс одну короткую фразу.
– Майор говорит, что ложка его не интересует, – перевёл мужчина. – Но привычки человека иногда переживают память лучше имён.
Александра перестала улыбаться.
Потому что это было правдой.
И отец рядом тоже перестал.
Вайс вернулся к профессиональной части. Он спросил Павла, каким стрелком была дочь до войны. Не «хорошим ли», а насколько далеко уверенно стреляла, любила ли соревноваться, могла ли часами лежать на морозе, обучала ли других. Павел честно сказал, что дочь стреляла хорошо для гражданского человека, обладала терпением, а на соревнованиях Осоавиахима выступала достойно, но никаких немецких офицеров в лесных шахматах не переигрывала и по людям до войны, насколько отец знает, не стреляла.
– А если бы стреляла, рассказала бы? – спросил Вайс через переводчика. Сам он чуть наклонился вперёд, ожидая ответа.
Павел медленно посмотрел на Александру. – Раньше рассказала бы, – произнёс он после паузы. Потом снова перевёл взгляд на майора и добавил: – Сейчас не знаю. Война людям язык укорачивает быстрее любого воспитания.
Вайс записал.
Именно это «раньше» Александра услышала особенно хорошо.
Майор тоже.
После этого он неожиданно закончил.
Закрыл обе папки, собрал листы и велел охраннику ждать за дверью. Переводчик спросил что-то, Вайс ответил, после чего мужчина тоже поднялся. Александра ожидала, что Павла уведут первым, но майор указал на старика и произнёс короткое распоряжение.
– Вам разрешено поговорить несколько минут, – перевёл мужчина. Он посмотрел на Павла и уточнил: – Дверь останется открытой. Охрана рядом, поэтому не пытайтесь делать глупости.
– Вот уж спасибо, – ответил лесник, даже не пытаясь скрыть презрение. Он дождался, когда немцы выйдут, а потом повернул стул к Александре и несколько секунд просто смотрел.
Она выдержала взгляд.
Пять секунд.
Десять.
Потом стало невозможно.
– Что? – спросила Александра, стараясь произнести это как дочь, которую отец слишком долго разглядывает после разлуки. Получилось скорее как взрослый человек, которого проверяют на собеседовании.
Павел заметил.
– Да ничего, – ответил он. Лесник медленно протянул руку, поправил выбившуюся рыжую прядь у её виска и тяжело вздохнул. – Просто смотрю. Ты у меня с детства вся в мать была лицом, а чем старше становилась, тем больше мои дурные привычки лезли. Теперь опять какая-то не моя стала.
Александра почувствовала, как холод комнаты становится сильнее. – После ранения многое изменилось, – сказала она, повторяя версию, которая уже успела превратиться в универсальное объяснение всего, чего объяснить невозможно. – Я правда помню не всё.
– Вижу.
Павел поднялся со стула и вдруг обнял её снова.
На этот раз без Вайса перед глазами.
Без вопросов.
Просто прижал к себе.
Александра замерла только на секунду. Потом положила связанные руки ему на спину и закрыла глаза. Чужая память откликнулась немедленно: тот же запах овчины, только полушубок другой; летняя жара; отец несёт маленькую Лидию на плечах через разлившийся ручей; девочка визжит, потому что он нарочно делает вид, будто собирается уронить её в воду. Следом пришла зима, горячая кружка возле печки, широкая ладонь, закрывающая детский лоб во время болезни.
Александра стиснула зубы.
Это было нечестно.
Если бы память молчала, она могла бы оставаться человеком, поселившимся в чужом теле.
Но память не молчала.
Она отдавала ей отца по частям.
– Ну здравствуй, рыжая беда, – прошептал Павел, отстраняясь. Он улыбнулся и добавил, явно пытаясь не дать голосу сорваться: – Думал, уже не увижу.
Александра посмотрела на его лицо.
– Я тоже, – сказала она и сразу поняла, что ответила правдой.
Павел сел обратно. Несколько мгновений они молчали, но молчание не было пустым: за дверью переступал с ноги на ногу немецкий солдат, в печке потрескивали дрова, из соседней комнаты доносились голоса и стук ящиков. Кордон жил последними часами перед очередным отходом, а отец и женщина с лицом его дочери сидели друг напротив друга, не имея возможности спросить о самом важном.
– Анну видела? – спросил Павел наконец. Он потёр ладонью колено и посмотрел на неё исподлобья.
– Видела, – ответила Александра. Тут память была уже собственной памятью последних недель, а не чужим наследством. – В Лозовой. Она меня узнала.
– Она тебя всегда узнает, хоть в мешок заверни. Вы друг друга с училища терпеть не могли первые полгода, потом сдружились так, что обеим замуж выходить стало некогда.
Александра улыбнулась.
Не потому, что вспомнила.
История просто была смешной.
Павел тоже усмехнулся, но опять задержал взгляд чуть дольше.
– А Машку не помнишь, – сказал он уже без вопроса.
– Пока нет.
– Она бы обиделась.
– Передай ей, если увидишь.
Лесник перестал улыбаться.
Они оба понимали, что «если увидишь» в их положении звучит значительно тяжелее обычного.
Павел потянулся к краю её одежды. Немцы вернули Александре часть вещей, оставив оружие, ремень и всё, что можно было использовать как инструмент. На шее сохранился тёмно-синий шерстяной шарф, который она после допроса намотала плотнее от сквозняка. Отец посмотрел на узел и нахмурился.
– Ты зачем его так вяжешь?
Александра опустила глаза. – А что не так?
– Да всё не так. Ты с детства терпеть не могла, когда узел давит спереди. Всегда конец под ворот заводила и сбоку затягивала, потому что Машка один раз тебе подбородок пряжкой прищемила. Ревела часа два, хотя там царапина была размером с комариный укус.
Он потянулся и сам поправил шарф.
Движение было простым.
И слишком привычным.
Александра позволила.
В памяти ничего не появилось.
Вот это оказалось страшнее вспышек.
Отец ждал узнавания.
Его не было.
– Наверное, разучилась, – сказала она.
Павел замер.
Потом кивнул.
– Наверное.
Он принял объяснение.
Но не поверил ему целиком.
Это было видно.
– Пап, – сказала Александра, на этот раз без задержки. Слово всё ещё ощущалось чужим, однако уже не резало язык так сильно. – Про дорогу им не говори больше, чем необходимо. Наши идут сюда.
– Думаешь, я не слышу? – ответил Павел и кивнул в сторону далёкого фронта, откуда иногда доносился приглушённый грохот. – Земля дрожит с утра. Эти тоже слышат, потому и ящики таскают как ошпаренные.
– Куда вас ведут?
– Западнее. Тут зимник старый есть. Если за ним не следили, можно выйти к лесозаготовкам.
Александра почувствовала, как профессиональная часть сознания мгновенно хватается за информацию. – Та самая станция?
Павел прищурился. – Значит, знаете уже.
– Взяли немецкие бумаги.
– Хорошо.
– Кордон промежуточный?
– Да. Тут долго сидеть нельзя, если ваши ещё километра три-четыре подойдут. Дорога дальше одна нормальная и две дрянных. Я им нормальную показывать пока не спешу.
– Поэтому тебя держат живым.
Лесник усмехнулся. – А я-то думал, за красивые глаза.
Александра улыбнулась в ответ и вдруг узнала собственную интонацию в его насмешке. Или его в своей. Кто кому передал привычку, теперь определить было невозможно.
– Вайс спрашивал про меня до сегодняшнего дня, – сказала она.
Павел перестал улыбаться. – Спрашивал.
– Что ты ему ответил?
– Что дочка у меня обычная. Упрямая, рыжая, язык длиннее, чем разум иногда, но никаких тайных немецких школ не оканчивала.
– Он не немецкие школы ищет.
– Уже понял.
Павел положил ладони на колени. Пальцы у него были огромные, потрескавшиеся от мороза. Александра посмотрела на них и снова увидела ремень ружья из памяти.
– Он спрашивал, была ли ты раньше другой, – продолжил отец. – Не в смысле характером. Странно спрашивал. Будто человек может проснуться утром и оказаться не тем, кем лёг.
Александра почувствовала, как внутри всё напряглось.
– И что ты сказал?
– Что после удара человек может забыть, кто сосед и где собственный дом. Может стать злым, тихим или полоумным. Но чужой ум из воздуха в голову не залезает.
Он посмотрел на неё.
Прямо.
Без улыбки.
Александра не отвела глаз.
– Правильно сказал, – произнесла она.
Павел молчал несколько секунд. Потом вдруг спросил:
– Голова часто болит?
Вопрос был настолько обычным, что она почти рассмеялась от облегчения.
– Уже почти нет.
– Сны?
– Что сны?
Павел нахмурился, словно пожалел, что спросил. – Ничего. Ты перед фронтом плохо спала. Недели две, может больше. Просыпалась среди ночи и потом сидела у окна.
Александра перестала улыбаться.
– Почему?
– Говорила, ерунда снится.
– Какая?
За дверью пошевелился охранник.
Павел сразу посмотрел туда.
– Потом, – сказал он и повысил голос, будто специально возвращая разговор к безопасной теме. – Дороги тебе лучше расскажу. Если немцы дальше поведут, после кордона будет развилка. Левая широкая, но там низина, машину посадят. Правая длиннее, зато твёрдая. Между ними старый зимник, его на новых картах нет.
Александра поняла предупреждение.
Не здесь.
Не при немцах.
Вопрос о снах остался внутри маленькой занозой, слишком незначительной на фоне плена и одновременно слишком странной, чтобы забыть.
– До войны тоже такое было? – спросила она тише, всё же не удержавшись.
Павел посмотрел на неё и медленно покачал головой. – Иногда, – ответил он так же тихо. Потом добавил уже громче, чтобы охранник слышал обычный разговор: – Но хватит об этом. Лучше скажи, что с рукой.
Александра показала распухшую кисть. Павел осторожно взял её пальцы и осмотрел так, как мог осматривать ушибы дочери всю её жизнь. Ничего серьёзного он не обнаружил, только посоветовал не сжимать кулак и презрительно сообщил, что немецкий санитар замотал бы руку до локтя, если бы увидел синяк побольше. Александра слушала и вдруг почувствовала странное спокойствие. Не безопасность – снаружи стоял немец с автоматом, Вайс находился в соседней комнате, а неизвестный зимник через несколько часов мог увести их глубже в тыл. Просто рядом сидел человек, который считал её дочерью и по привычке занимался единственным понятным делом: проверял, целы ли руки.
Павла увели минут через десять. Перед дверью он снова обернулся, посмотрел на Александру и едва заметно кивнул. Не прощался. Отец, похоже, вообще не собирался признавать вариант, в котором следующей встречи не будет.
Вайс вернулся почти сразу.
Теперь переводчика не было.
Майор вошёл один, закрыл дверь и остановился возле стола. Александра подняла взгляд, ожидая очередного вопроса, но немец ничего не произнёс. Он собрал бумаги, сложил школьные сведения в одну папку, боевые отчёты – в другую, а лист с датой 17.11.41 оставил перед собой.
Некоторое время Вайс писал.
Александра не могла прочитать текст, зато видела, как несколько раз меняется выражение его лица. Не озарение. Не победа человека, разгадившего невозможную тайну. Скорее раздражение учёного, который наконец убедился, что любимая теория не работает и теперь вынужден искать другую.
– Тайная школа не понравилась? – спросила Александра по-русски, понимая, что он не разберёт фразу целиком. Она указала подбородком на папки и добавила: – Плохо сходится?
Вайс уловил интонацию и знакомое слово Schule. Он посмотрел на неё, затем на левую папку и коротко произнёс по-русски с тяжёлым акцентом:
– Нет.
Александра усмехнулась. – Вот и поговорили.
Майор не понял слов, но понял улыбку. Он взял карандаш, указал на папку довоенной Лидии, потом на Александру и произнёс по-немецки медленно, словно разговаривал сам с собой. В конце прозвучало слово anders, которое Александра не знала, однако жест оказался понятен и без перевода.
Не совпадает.
Другая.
Вайс не знал, насколько близко подошёл и насколько одновременно оставался далёк.
Он видел часть памяти Лидии.
Видел отца, пытающегося объяснять несоответствия травмой.
Видел профессиональные привычки взрослого человека, которым неоткуда было появиться за несколько недель.
Но двадцать первый век не существовал среди допустимых ответов.
И пока это спасало Александру лучше любого молчания.
Вайс вышел, оставив её одну.
До рассвета Александру дважды переводили из комнаты в сарай и обратно. Кордон постепенно менял форму. Сначала исчезли бумаги со стола, потом солдаты начали выносить ящики, снимать со стены телефонный аппарат и сматывать провод. Под навесом запрягали лошадей. Автомобиль долго пытались завести, водитель ругался, грел что-то под капотом и наконец добился тяжёлого кашля двигателя. В воздухе запахло бензином, дымом и тем особенным беспорядком, который Александра уже видела в Глуховке перед немецким отходом.
Утром пришёл другой офицер.
Он был ниже Вайса, плотнее и значительно злее. Снег на сапогах ещё не растаял, значит, прибыл недавно. Офицер вошёл в комнату без стука, бросил на стол свёрнутую карту и начал говорить быстро, несколько раз указывая на восток. Вайс слушал, задавал короткие вопросы и явно не получал ответов, которые ему нравились.
Переводчик появился следом.
Александра сидела у стены и делала вид, что не интересуется разговором, хотя отдельные названия уже умела узнавать. Глуховка. Дорога. Русские. Артиллерия.
Плотный офицер несколько раз повторил слово Stunde и показал три пальца.
Три часа.
Вайс нахмурился.
Разговор стал жёстче, но никакой красивой сцены, где майор приказывает всем подчиниться его охоте, не произошло. Наоборот, вскоре стало понятно, что другой офицер имеет собственную задачу и совершенно не собирается оставлять людей на кордоне ради загадочной русской снайперши.
Переводчик, заметив взгляд Александры, отвернулся, но она уже поняла достаточно.
Фронт подошёл.
И Вайсу придётся двигаться.
Через полчаса её вывели во двор. Там уже стояли несколько задержанных: пожилая женщина, двое мужчин, парень лет восемнадцати и Павел. Немцы грузили в сани два ящика документов, ещё один отправили в машину. Основная часть бумаг, судя по всему, уходила отдельно, а Вайсу досталось только то, что относилось к его работе и маршрутам.
Павел увидел дочь и сразу подошёл бы, если бы охранник не остановил его. Александра успела только кивнуть.
Вайс вышел на крыльцо вместе с плотным офицером. Мужчины снова спорили. Через переводчика Александрe удалось уловить часть смысла, когда тот говорил с одним из солдат: основная дорога к западу скоро окажется под советским наблюдением, поэтому маленькую группу поведут старым зимником к лесозаготовительной станции. Автомобиль попробует пройти первый участок, дальше – как позволит дорога. Задержанных и проводников поведут вместе, потому что оставлять отдельную охрану на кордоне никто не собирался.
Павел оказался прав.
Вайс не управлял всей войной.
Просто использовал тот короткий промежуток, который ему дали.
Он получил Александру живой.
Проверил довоенные факты.
Сравнил её с отцом.
Убедился, что простое объяснение скрытой подготовкой больше не выдерживает.
Теперь фронт двигал его дальше независимо от того, успел ли немец удовлетворить любопытство.
Александра посмотрела на восточный лес.
Над деревьями ничего не было видно, но оттуда донёсся очень далёкий артиллерийский удар. Через несколько секунд второй.
Свои.
Может быть, Громов уже знает.
Может быть, Колесов вернулся.
Может быть, Надя нашла царапины.
Может быть.
От этого слова хотелось ругаться уже почти так же сильно, как от савельевского «вероятно».
Охранник толкнул Александру к саням. Она пошла, намеренно чуть медленнее, осматривая двор. Здесь нужен был следующий знак. Царапины на пути к кордону могли привести Надю сюда, перевёрнутый камень – подтвердить направление, но после кордона маршрут снова менялся. Если поисковая группа доберётся только через несколько часов, двор будет пуст, а снег начнёт засыпать следы.
Возле навеса росла молодая ель.
Нижняя ветка торчала почти у самой дороги, по которой выводили пленных.
Александра прошла мимо.
Остановилась, будто поправляя сбившийся сапог, и опустилась на колено.
Охранник сразу раздражённо сказал что-то по-немецки.
– Да сейчас, сейчас, – пробормотала она, будто именно медлительность могла сильнее всего оскорбить человека с автоматом.
Связанные руки были впереди. Это упрощало задачу.
Александра схватила веточку почти у основания и надломила так, чтобы кора удержала её, а конец смотрел на западный выезд со двора.
Простой знак.
Не шифр.
Не сообщение.
Только направление принудительного движения.
Охранник схватил её за плечо и поднял.
Ветка осталась.
Александра пошла дальше, не оглядываясь.
Это был уже не первый знак, оставленный после захвата. Где-то восточнее ждали три неровные царапины, потом светлой стороной вверх лежал маленький камень, а теперь цепочка продолжилась здесь, на кордоне. Она не знала, нашла ли Надя хоть один.
Но знала другое.
Если девушка доберётся сюда, она поймёт.
Колонна начала двигаться, когда утренний свет окончательно побелел между деревьями. Впереди шли двое солдат, за ними Вайс с переводчиком и ещё один немец. Потом повели Александру и Павла, разделив их охранником, следом остальных задержанных. Сани с бумагами замыкали маленький отряд, а автомобиль, несколько раз забуксовав возле ворот, всё-таки выбрался на зимник.
Александра шла и слышала шаги отца за спиной.
Где-то впереди находилась старая лесозаготовительная станция.
Где-то позади – Надя.
А между ними лежал зимний лес, в котором вся война теперь сузилась для Александры до одной простой необходимости: оставить достаточно следов, чтобы её нашли раньше, чем Вайс получит возможность задать следующий вопрос.
Глава 6.
Когда Надя вернулась к своим, больше всего её раздражала Александрина винтовка. Она висела за спиной, цеплялась стволом за ветви, оттягивала ремень и при каждом шаге напоминала о своём настоящем владельце так настойчиво, будто сама обладала дурным характером хозяйки. Надя несколько раз ловила себя на желании снять оружие и передать кому-нибудь из разведчиков, но каждый раз только перехватывала ремень поудобнее и продолжала идти. Оставить винтовку в лесу она не могла, бросить её на чужие руки тоже не хотела, а потому оружие Александры тащилось вместе с ними через снег, через ложбину, через тот самый северный обход, которым Колесов в конце концов вывел остатки группы из мешка. Журавлёва несли на плащ-палатке. Митрохин ругался на каждую кочку, Терехов помогал, хотя его собственное плечо снова промокло кровью под повязкой, а Колесов шёл впереди и всё время оглядывался назад, будто ожидал, что из леса в любой момент вынырнет немецкая группа захвата и потребует вернуть добычу.
Никто не вынырнул. Немцы сделали именно то, ради чего строили всю ловушку: забрали одного человека и отпустили остальных настолько далеко, чтобы те понесли новость дальше. От этой мысли Наде становилось особенно мерзко. Если бы противник продолжил бой и попытался добить группу, всё происходящее можно было бы уложить в обычные правила войны: кто-то оказался быстрее, кто-то занял лучшую позицию, один выжил, другой нет. Но здесь Вайс, если это действительно был Вайс, словно нарочно поставил жирную точку после собственного успеха. Лисица у него. Остальным можно уходить.
До полевого пункта они добрались уже в сумерках. Мороз крепчал, ветер тянул по дороге сухой снег, а из труб нескольких уцелевших домов поднимался серый дым, который в другое время казался бы Наде почти домашним. Сейчас он только напоминал, что где-то в одной из комнат стоит печь, возле которой Александра вечером обязательно сняла бы рукавицы, подула на пальцы и начала жаловаться, что советская армия вполне могла бы сначала победить зиму, а потом уже заниматься немцами. Эти её дурацкие замечания обычно раздражали Колесова, смешили Митрохина и почему-то успокаивали Надю. Сегодня никто не шутил. Даже Терехов, которого фельдшер встретил словами «опять тебя в то же плечо, что ли?», только устало выругался и позволил увести себя на перевязку.
Громов появился у саней раньше санитаров. Он шёл быстро, насколько позволяла ещё не до конца восстановившаяся нога, и Надя сразу заметила по его лицу, что капитан уже знает. Возможно, связной успел раньше, возможно, кто-то из людей Круглова донёс по другой дороге. Громов не спросил, где Александра. Спросил только: – Жива? – и произнёс это так спокойно, что Надя на мгновение возненавидела его за спокойствие, хотя уже через секунду поняла, сколько сил оно ему стоит.
– Жива была, когда уводили, – ответила она, снимая с плеча Александринину винтовку. Ремень зацепился за пуговицу, Надя дёрнула сильнее, едва не выронив оружие, и от злости на собственные пальцы добавила резче, чем собиралась: – В сознании. Сопротивлялась. Они её специально не убивали, даже когда она полезла к пистолету.
Громов перевёл взгляд на винтовку. Руки у него остались вдоль тела, но Надя заметила, как пальцы правой ладони сжались. – Где взяли? – спросил он после короткой паузы, а потом, будто сам заметил двусмысленность вопроса, уточнил: – Винтовку где нашли?
– Рядом с местом захвата. Там же знак, три царапины. Она успела оставить.
Громов поднял глаза. – Уверена, что её?
– Уверена.
Он хотел спросить что-то ещё, но рядом уже появились санитары и Колесов начал коротко объяснять, куда ранен Журавлёв. Громов не мешал. Он только взял у Нади винтовку, несколько секунд держал её в руках, будто проверяя вес, затем передал подошедшему связисту и велел отнести оружие в штабную комнату. Надя почти возразила. Ей казалось неправильным, что чужие руки понесут Александрино оружие дальше, но это было глупое, детское чувство, и она проглотила его вместе с остальными.
Разговор начался через двадцать минут, но Савельев сразу развёл людей по разным помещениям. Колесова увели к Громову, Круглов давал показания отдельно, Надю посадили в маленькой кухне бывшего сельсовета, где на стене висела доска с перечнем довоенных заготовок картофеля. Кто-то успел сорвать портреты и бумаги, а вот эта таблица осталась, и теперь напротив слова «картофель» сидел оперуполномоченный Особого отдела, записывающий обстоятельства захвата снайперши, заявлявшей, что родилась через десятилетия после самой войны. Жизнь, решила Надя, иногда обладает слишком сложным чувством юмора.
Савельев положил перед собой чистый лист, снял перчатки и только после этого поднял на неё глаза. – Сначала расскажете всё подряд, как помните, – сказал он, устраиваясь на табурете напротив. – Потом вернёмся к отдельным моментам. Не пытайтесь сразу объяснять, почему немцы делали то или это. Мне пока нужны действия.
Надя кивнула и начала с момента, когда они поняли, что лесной квадрат закрывается. Рассказала о минах на северном просеке, южном арьергарде, центральной ложбине, сигнале наблюдателя и миномётном огне. Потом дошла до Журавлёва, разделения группы и правого склона, где они с Александрой заняли позицию. Савельев почти не перебивал. Только иногда просил уточнить направление, расстояние или порядок событий, и от этих вопросов Надя постепенно стала замечать, насколько плохо война сохраняется в памяти. Внутри головы всё произошло одновременно: дым, выстрел, Александра, немецкая ракета, кровь на снегу. На бумаге каждому событию требовалось своё место.
– После второго сигнала вы сменили позицию, – сказал Савельев, когда Надя закончила первый рассказ. Он провёл карандашом короткую линию на листе и спросил: – До появления людей в канаве вы кого-нибудь там видели?
– Нет, – ответила она, потирая ладонью лицо. Снег на волосах уже растаял, но кожа всё ещё горела от мороза. – Канаву мы заметили раньше, но людей не видели. Они подошли снизу после сигнала.
– То есть группа не знала точное положение Ветровой до её выстрела?
Надя задумалась. – Думаю, нет.
Савельев поднял карандаш. – Не «думаю». Что видели?
– До её выстрела они не двигались к нам. После выстрела наблюдатель дал сигнал, потом появилась группа.
– Хорошо. Это уже факт.
Надя раздражённо посмотрела на него. – Если вам всё так просто, можете сами сходить туда и посмотреть.
Оперуполномоченный не обиделся. Он отложил карандаш и несколько секунд молчал, давая её злости уйти самой. – Крылова, мне не просто, – сказал он наконец. – Именно поэтому я не имею права записать вашу догадку как факт. Если мы ошибёмся сейчас, ошибку потом положат на карту и поведут по ней людей.
Надя опустила глаза. – Понятно.
– Хорошо. Дальше. Когда Ветрову брали, кто стрелял?
Она вернулась туда, куда возвращаться не хотелось. Перед глазами снова возник дым, белый халат Александры, немец, навалившийся сверху, рука, выбивающая винтовку. – Те, кто был рядом, не стреляли в неё, – сказала Надя медленно. – Один ударил по руке, один схватил сзади. Когда Александра потянулась к пистолету, её могли застрелить почти в упор, но не стреляли. Другой держал автомат и прикрывал.
– В вас стреляли?
– Да.
– На поражение?
– Да. По дереву рядом прошла очередь. Я бы вышла ещё на шаг – попали бы.
Савельев записал. – Значит, приказ сохранить живой относится к конкретной цели, а не к паре целиком.
Надя кивнула. Потом сама добавила, потому что этот момент не давал покоя всю дорогу: – До этого немецкий стрелок вообще пытался убить Александру. Она его сняла. Получается, не все там знали или не все подчинялись одному приказу.
– Именно, – ответил Савельев. – Обычный арьергард и специальная группа могли работать в одном районе независимо друг от друга. Это совпадает с показаниями пленного из первой главы операции.
Он снова опустил взгляд к листу, а Надя вдруг поняла, что хочет, чтобы разговор быстрее дошёл до самого мерзкого вопроса. Ждать его было хуже. – Я могла стрелять, – сказала она сама.
Савельев не удивился. – Расскажите.
– Четвёртый немец стоял выше. Я держала его. Он был отдельно от тех, кто вязал Александру. Могла снять.
– Почему не сняли?
– Потому что сразу после выстрела остальные могли её убить. Или потащили бы быстрее. И ещё она была между ними, дым шёл, всё двигалось. Если начать стрелять по группе, невозможно гарантировать, что пуля не уйдёт в неё.
Савельев смотрел внимательно. – А когда её уже понесли?
Надя почувствовала, как ногти впиваются в ладонь. – Тоже могла попробовать.
– Почему не попробовали?
– Потому что Колесов приказал отходить.
– Только поэтому?
Она подняла глаза. Вопрос был неприятный именно потому, что честный ответ существовал. – Нет. Потому что дальше оставались прикрывающие. И потому что я поняла: если полезу, они получат ещё и меня.
– Вы уверены, что Ветрова была жива в этот момент?
– Да.
– В сознании?
– Да. Она крикнула мне уходить.
Савельев снова записал, и Надя не выдержала. – Вы хотите понять, правильно ли я её оставила?
Оперуполномоченный поднял голову. – Я хочу понять, почему вы не погибли вместе с ней.
Фраза прозвучала настолько сухо, что Надя сперва разозлилась, а потом почувствовала себя почти глупо. Савельев продолжил, не меняя тона: – Если бы вы открыли огонь, результат неизвестен. Если бы пошли следом сразу, результат тоже неизвестен. Но сейчас у нас есть человек, который видел направление отхода, знает знаки Ветровой и может помочь восстановить маршрут. Если бы вы лежали рядом с ней мёртвая, этого бы не было.
– Очень утешительно.
– Я не утешаю.
– Заметно.
– Хорошо.
Последнее слово неожиданно напомнило Александру, которая таким же тоном иногда прекращала спор, когда понимала, что собеседник уже достаточно зол. Надя чуть не улыбнулась и сразу возненавидела себя за улыбку. Савельев заметил, но, к счастью, не спросил.
– Теперь про знак, – сказал он. – Покажите.
Надя взяла карандаш и нарисовала на краю листа три короткие линии. – Вот так. Одна чуть выше. Она специально делала неровно, потому что я сказала, что её ровные царапины слишком заметны.
– Когда договорились о значении?
– После первой попытки захвата. Громов ввёл общие отметки, а мы тренировались друг у друга различать. Три царапины – движение не по своей воле, ищи следующий знак.
Савельев посмотрел на рисунок. – Немец увидит?
– Увидеть может. Понять сразу – вряд ли.
– А если найдёт два или три?
– Тогда поймёт, что это не случайность.
– Значит, Ветрова рискует каждый раз, когда оставляет новый.
Надя не ответила.
Теперь она думала о следующем знаке.
Если он есть.
Если Александра смогла оставить.
Если немцы не заметили.
Слишком много «если», и каждое из них раздражало примерно так же, как савельевское «вероятно».
Дверь открылась без стука. Громов вошёл с картой под мышкой и сразу посмотрел на Савельева. – Закончили?
– Основное, – ответил тот. Он перелистнул бумаги, а потом сказал: – По совокупности признаков подтверждаю целевой захват. Отдельная группа ждала идентификации, сблизилась через неприкрытую канаву, оружие против Ветровой в ближнем бою не применяла. Отход организован заранее.
Громов кивнул. – Направление?
Надя ответила сама. – Запад. По канаве, потом, скорее всего, к кордону. Три царапины остались возле места захвата.
Капитан посмотрел на неё. – Ты видела их после боя?
– Да.
– Точно свежие?
– Я их пальцем трогала. Древесина светлая, края не успели потемнеть. Делала она.
Громов медленно выдохнул. Впервые за весь вечер Надя увидела, как сильно он устал. Не физически. Его лицо будто на несколько секунд стало старше, потом капитан снова собрался и положил карту на стол. – Тогда смотрим маршруты.
Они перешли в соседнюю комнату. Там уже ждали Колесов и Круглов. На большом столе лежала немецкая лесная схема из захваченного архива, рядом советская карта и карандашный набросок участка, который разведчики восстановили после выхода. Александрина винтовка стояла у стены. Надя заметила её сразу и на этот раз не стала отводить взгляд.
