Текст книги "Захватить живой (СИ)"
Автор книги: Ксения Чернова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Внутри барака Александра к этому моменту уже полностью освободила руки. Охранник ворвался после первых выстрелов, испуганный и злой, с автоматом наперевес, потребовал сидеть на местах и тут же повернулся к окну, когда снаружи загрохотала новая очередь. Этой короткой ошибки хватило. Александра не стала прыгать на него с голыми руками и изображать человека, забывшего разницу между кино и настоящим автоматом. Она схватила со стола тяжёлую жестяную кружку и со всей силы бросила в лицо. Кружка угодила немецкому солдату в переносицу, тот рефлекторно закрылся левой рукой, а Павел в тот же момент навалился плечом на открытую дверь, прижав человека между полотном и косяком.
Автомат ушёл вниз. Александра подскочила, схватила оружие за цевьё и рванула в сторону, пока немец пытался освободиться. Он оказался сильнее, чем хотелось, и на несколько секунд всё превратилось в грязную возню: чужое дыхание, скрип досок, ругань, Павел, удерживающий дверь, и Семён, который внезапно вцепился охраннику в локоть обеими руками. Немец ударил его в лицо, но потерял равновесие. Александра дёрнула автомат ещё раз, оружие выскользнуло, упало на пол и отлетело под нары.
– Бери! – крикнула она Павлу, одновременно толкая охранника обратно в дверь.
Старик отпустил полотно, нагнулся и схватил автомат. Оружие он держал неумело, это было видно сразу: охотничье ружьё и немецкий автомат требовали разных привычек. Но дуло смотрело в нужную сторону, а охранник достаточно хорошо понимал универсальный язык оружия, чтобы перестать рваться вперёд.
– На пол, – сказал Павел по-русски и жестом показал вниз. Немец слов не понял, но смысл оказался очевиден; он медленно опустился на колени, тяжело дыша разбитым носом. – Вот и прекрасно. Всю жизнь мечтал командовать немцами, оказывается.
Александра коротко рассмеялась, но не позволила себе задержаться на победе. Она подобрала гвоздь, распустила Павлов узел, затем освободила Семёна и двоих других мужчин. У пожилой женщины руки не связывали, молодому задержанному тоже. Теперь у них имелся автомат, один обезвреженный охранник и тот самый пролом под южной стеной, однако открывать главную дверь во двор всё ещё было бессмысленно. Снаружи стреляли уже с нескольких направлений.
– К стене, – приказал Павел, и Александра даже не стала спорить с тем, что старик автоматически взял на себя гражданских. Он лучше знал канаву и станцию, а она – происходящий бой. Каждый получил ту часть задачи, которую мог выполнить.
Доски у южной стены сопротивлялись. Одну Павел успел расшатать ещё днём, пока немцы выводили его к Вайсу, но теперь её требовалось выдернуть окончательно. Семён помог. Александра держала автомат и смотрела на дверь. Сначала в пролом протолкнули пожилую женщину, потом юношу. Каждый двигался мучительно медленно, цепляясь одеждой и боясь неизвестности с другой стороны. Хотелось кричать, чтобы торопились, но страх не делает тело меньше и не учит человека мгновенно ползти под пулями.
– В канаву и направо, – повторял Павел каждому, подталкивая вслед. – Голову не поднимать, дальше кусты. Кто выйдет, ждёт там остальных, один в лес не бежит.
Когда наружу ушёл четвёртый, через стену над проломом ударила пуля. Доска лопнула, щепа брызнула на нары, пожилая женщина за стеной вскрикнула. Александра прижалась к дереву и поняла, что огонь пришёл не по конкретному человеку – кто-то стрелял через двор в сторону восточной атаки, а барак просто оказался на линии. Это было даже хуже. Случайной пуле приказ Вайса безразличен.
– Быстрее, – сказала Александра, обращаясь уже не к людям, а к самому времени. Павел посмотрел на неё и ничего не ответил: быстрее они всё равно не могли.
Снаружи Колесов получил Надино сообщение почти одновременно с тем, как его группа пробилась за восточную ограду. Митрохин уже собирался двигаться к конторе, но сержант остановил жестом и показал южнее. – Пленные выходят под бараком, – сказал он, пригибаясь за старой телегой, которую предыдущие хозяева станции бросили ещё осенью. – Ты с Захаровым к южному складу. Не геройствовать, задача – не дать им выйти к канаве. Контору пока оставьте мне.
– Там Вайс, – напомнил Митрохин, быстро меняя магазин.
– Пусть хоть Гитлер сидит, – огрызнулся Колесов. – Если пленных сейчас положат у стены, толку от твоего Вайса не будет никакого.
Митрохин не спорил. Он увёл двоих людей южнее, а Колесов с оставшимися начал продвигаться между конторой и сараем. Общая схема атаки, которую часами рисовали на карте, уже развалилась, но это не означало провал. Просто реальная станция оказалась живее бумажной. Северная группа прижимала пилораму. Восточная вошла во двор. Пленные неожиданно выбрались сами. Теперь успех зависел не от того, насколько точно все исполнят первоначальную стрелку на карте, а от способности быстро понять чужие действия и не начать мешать друг другу.
Сообщение о южной канаве дошло до Громова через несколько минут. Передовой пункт разместили в старой сторожке лесника, где едва помещались стол, два связиста и сам капитан. По стенам висели инструменты прежнего хозяина – пила, несколько ловушек, связка ржавых ключей, – а на столе рядом с картой стояла кружка с чаем, к которой Громов не притронулся с начала операции. Он выслушал связиста, наклонился над картой и сразу увидел опасность: южный выход пленных ломал не только немецкую оборону, но и советское распределение огня. Если Власов продолжит работать по складам прежним способом, люди из канавы могут попасть под собственные пули.
– Власову передай: огонь сместить к западной стороне пилорамы, южный барак и канава – запретный сектор, – сказал Громов, придерживая пальцем южный край карты. Затем повернулся ко второму связисту и добавил: – Круглову сообщить, что часть немцев может уйти по южному съезду. Основную дорогу не бросать, но двух людей развернуть туда. И Колесову – пленных принимает его правая группа, не лезть всем к конторе.
Связисты начали работать одновременно. Громов выпрямился, отступил от стола и только теперь заметил, что ладонь лежит на том месте карты, где был обозначен барак. Он убрал руку. Человек внутри хотел спросить одно: вышла ли Александра. Командир не имел права тратить связь на этот вопрос, пока по той же линии передавались сведения, от которых зависели все остальные.
Савельев стоял у двери, уже застёгивая шинель. Он ждал только подтверждения, что восточная группа вошла во двор. – Пора, – сказал оперуполномоченный, проверяя пистолет и пряча его обратно в кобуру. – Если контору сейчас бросят, документы начнут жечь.
Громов посмотрел на него. – Во вторую линию. Колесов сначала чистит подход.
– Я помню, чем занимаюсь.
– Напоминаю на всякий случай. Ты сегодня особенно вдохновлён бумагами.
Савельев едва заметно усмехнулся. – В отличие от некоторых, мои бумаги обычно не стреляют и не пытаются сбежать на запад.
– Вайс попытается.
– Тем более пора.
Громов позволил ему уйти. Сам остался возле аппарата и снова наклонился к карте. Эта роль была необходима, но ненавистна. Где-то меньше чем в двух километрах люди стреляли, Александра могла находиться между ними, а он стоял в деревянной сторожке и двигал решения через провод. Ещё месяц назад ему казалось, что самое трудное в командовании – отправлять людей туда, куда сам не можешь пойти. Теперь выяснилось, что значительно хуже отправлять туда человека, ради которого хочется нарушить собственный приказ.
На станции Вайс понял, что удерживать объект невозможно, раньше большинства своих людей. К этому моменту северная группа уже заняла край пилорамы, русские проникли с востока, а пленные начали уходить через южную стену барака. Майор стоял в конторе над двумя раскрытыми папками и слышал бой значительно хуже тех, кто находился во дворе, зато хорошо видел главное: линия обороны перестала быть линией. Люди сражались отдельными кусками, связь с западным постом несколько минут не отвечала, а офицер арьергарда требовал разрешения отводить остатки группы прежде, чем русские перережут дорогу.
На столе перед Вайсом лежали результаты нескольких недель работы. Келлеровские отчёты, переводы советских документов, схема изменений поведения Лисицы, довоенные сведения Лидии Ветровой и его собственные записи после разговора с Павлом. Всё это помещалось в один толстый блокнот и небольшую папку. Рядом стояли ящики местной комендатуры, карты зимников, списки проводников и документы соседних районов, которые немцы собирали здесь перед дальнейшим отходом. Унести всё не получится. Оставаться ради бумаг означало потерять и бумаги, и людей.
Переводчик стоял у стены и ждал приказа. – Что делать с Ветровой? – спросил он, когда снаружи раздалась особенно близкая очередь. Окно дрогнуло, на пол посыпалась пыль с рамы.
Вайс закрыл свой блокнот, убрал его под шинель и некоторое время смотрел на папку довоенной Лидии. За последние сутки майор получил ответ, но вовсе не тот, ради которого строил операцию. Он всё ещё не знал, кто такая женщина после сторожки. Зато окончательно понял, кем она не могла быть. Простая версия скрытой подготовки больше не выдерживала встречи с отцом. Павел Ветров защищал дочь, объяснял забытую жизнь травмой, подсказывал там, где она не помнила, но именно его поспешная защита лучше любых признаний показывала: несоответствие видит и он.
– Если её можно вывести без задержки – выводить, – сказал Вайс. Он взял папку с несколькими нужными листами, остальные бумаги оставил на столе и добавил уже жёстче: – Если для этого придётся удерживать станцию, оставить. Основная группа уходит через юго-западный съезд.
Переводчик удивился. – Мы столько времени потратили на захват.
– Именно поэтому не стоит тратить ещё и людей, – ответил Вайс, застёгивая шинель. Он посмотрел на дверь, за которой снова загрохотал автомат, и продолжил: – Лисица ценна, пока не мешает выполнить задачу. Не превращайте интерес в религию.
Последняя фраза была адресована, пожалуй, самому себе. Вайс вышел в коридор, приказал двум людям забрать основную папку и сообщил офицеру арьергарда, что через три минуты контора оставляется. Переводчик задержался на несколько секунд, собирая свои записи и пытаясь засунуть их в сумку. Эти несколько секунд впоследствии и стоили ему свободы.
Александра выбралась из барака почти последней. Павел хотел остаться после неё, но она просто оттолкнула старика к пролому, заявив, что человек, знающий канаву, должен идти впереди, иначе все остальные доберутся до кустов и там дружно заблудятся. Отец ответил каким-то ругательством, однако полез. Семён ушёл следом. Александра осталась с немецким автоматом, который подобрала после ухода Павла; оружие было непривычным, коротким, с неудобным балансом, и она не собиралась устраивать с ним чудеса меткой стрельбы. Ей нужно было прикрыть несколько секунд.
Дверь барака распахнулась, когда она уже вставляла ногу в пролом. Внутрь влетели двое немцев. Первый увидел пустые нары, второй – Александру у стены. Кто-то закричал. Она не стала ждать перевода и бросилась вниз, протискивая плечи между досками. Автомат ударил сзади; пули пробили стену выше её головы, одна щепка полоснула щёку. Александра упала в снег снаружи, ударилась локтем о мерзлую землю и почти сразу услышала Павлов голос из канавы.
– Сюда, Лидка! Ниже давай, голову не поднимай! – старик вытянул руку из-за куста, ухватил её за рукав и потянул так сильно, что ткань затрещала.
– Сама могу, – огрызнулась Александра, скатываясь в канаву вместе со снегом. Она оказалась рядом с ним, быстро оглядела людей впереди и добавила уже серьёзнее: – Все вышли?
– Все. Баба Дуня впереди, Семён с ней, остальных ведут за кустами. До леса метров сорок, если не начнут стрелять с западной стороны.
Стрелять начали почти сразу. Не по канаве – пока по южному складу и восточному двору, где люди Колесова уже прижимали немецкую охрану. Но пожар, вспыхнувший у дальнего сарая после гранаты, постепенно освещал южную стену всё ярче. Александра почувствовала себя как человек, выбравшийся ночью из хорошо спрятанной норы именно в тот момент, когда кто-то заботливо зажёг над ней фонарь.
– Вперёд по одному, – сказала она, пригибаясь ниже. Павел уже собирался спорить, но Александра показала на гражданских и добавила: – Ты ведёшь. Я сзади. Если немцы выйдут, у меня хотя бы автомат есть.
– Которым ты толком пользоваться не умеешь.
– Спасибо за поддержку.
– Всегда пожалуйста, рыжая беда.
Он ушёл вперёд.
Эта короткая ругань почему-то оказалась важнее всего. Александра почувствовала, что улыбается, и тут же заставила себя смотреть на ограду. В такие минуты память Лидии и собственная жизнь Александры перепутывались особенно сильно: она сама привыкла отвечать Павлу, будто делала это десятилетиями, хотя познакомилась с ним вчера. Возможно, тело подсказывало интонацию. Возможно, отец просто обладал удивительным талантом быстро становиться привычным даже для чужой женщины.
У западного края двора появился Вайс. Александра узнала его сразу по росту и движению. Майор выходил из конторы не один: двое солдат несли папку и небольшой ящик, ещё трое держали западный проход. Переводчика рядом не было. Вайс остановился возле угла здания, посмотрел на юг и увидел движение возле канавы.
Они встретились глазами на расстоянии меньше ста метров.
Александра замерла.
Вайс тоже.
Он держал карабин, снятый, вероятно, у одного из своих людей. Поднять оружие на таком расстоянии труда не составляло. Александра находилась почти на открытом месте между проломом и кустами, никакого бронежилета в 1942 году добрые советские снабженцы ей не предоставили, а немец уже доказал, что умеет строить значительно более сложные вещи, чем траектория пули до человеческой груди.
Вайс поднял карабин.
Александра бросилась вниз ещё до выстрела.
Пуля ударила в доски ограды возле плеча и выбила длинную щепу. Не попала.
Слишком близко для обычного промаха?
Она не успела решить. Второй раз Вайс уже целился иначе, чуть ниже, будто пытался перекрыть ей возможность подняться и одновременно ждал людей, которые должны вернуть пленную. Захват живой всё ещё оставался предпочтительным исходом. Пока.
– Ложись! – крикнула Александра Павлу и гражданским. Она прижалась к мерзлой земле канавы и подняла немецкий автомат, понимая, что на такой дистанции скорее напугает, чем попадёт.
Стрелять не пришлось.
С восточной стороны конторы заработал автомат Колесова. Пули прошли по стене выше Вайса, разбили окно и заставили майора отступить за угол. Почти одновременно с севера ещё несколько винтовок начали бить по западному двору. Линия между Александрой и немецким офицером закрылась людьми, досками, дымом и вспышками.
Второго чистого выстрела Вайс не получил.
– Теперь беги! – крикнула Александра, толкая Павла в спину. Старик хотел оглянуться, но она добавила уже злее: – Посмотришь потом, если останется чем!
Они двинулись вдоль канавы. Гражданские впереди уже почти дошли до густых кустов, за которыми начинался настоящий лес. Пожилая женщина упала, Семён поднял её под локти, молодой парень помог с другой стороны. Никто не выглядел героем. Люди просто старались прожить ещё одну минуту, а потом ещё одну, и Александра вдруг подумала, что именно так, вероятно, выглядит большая часть настоящего спасения: грязные колени, чужая рука под мышкой и отсутствие всякой уверенности, что следующий метр будет безопаснее предыдущего.
Надя увидела их в этот момент. С наблюдательного склона канава просматривалась кусками, но рыжие волосы Александры, выбившиеся из-под шапки, невозможно было спутать с кем-то другим. Девушка почувствовала, как всё напряжение последних суток разом поднялось к горлу, однако не позволила себе ни вскочить, ни позвать. Александра жива. Этого достаточно. До конца боя она остаётся не подругой на склоне, а наблюдательницей, и именно сейчас её работа всё ещё могла сохранить эту жизнь.
Она перевела бинокль на запад и заметила группу Вайса, уходящую от конторы. Пять человек, возможно шесть. Они не шли по основной дороге, где Круглов должен был перекрыть выход, а спускались южнее за старый склад, используя узкий съезд, найденный разведкой слишком поздно.
– Вайс уходит на юго-запад, – сказала Надя связисту, сползая к аппарату. – Пять или шесть человек, с ними документы. Передай Громову и Круглову: не главная дорога, старый южный съезд за вторым складом.
Сообщение ушло. Через несколько минут вдали действительно послышались выстрелы Круглова, но Надя уже видела, что кольцо закрылось поздно. Немцы вышли на дорогу раньше. Двое людей младшего лейтенанта смогли обстрелять хвост, один немец упал, остальные исчезли среди густого леса. Погоня в темноте означала оставить станцию ради нескольких фигур, одна из которых могла снова привести разведчиков в очередную заранее подготовленную неприятность.
Колесов принял то же решение независимо. Митрохин, заметив Вайса между складами, уже рванул было в ту сторону, но сержант схватил его за ремень и буквально дёрнул назад. – Куда?! – рявкнул он, перекрывая стрельбу. – Южный барак ещё не наш, контора не зачищена, пленные в канаве! Хочешь подарить ему себя в довесок?!
– Это Вайс! – крикнул Митрохин, указывая автоматом на исчезающие фигуры.
– А я Колесов, очень приятно! Работай по своей задаче!
Митрохин выругался, но подчинился. Через минуту он уже прижимал огнём двух немцев у южного склада, пока Захаров обходил их справа. Война не остановилась ради того, чтобы объяснить, насколько исторически важен упущенный майор.
Савельев вошёл на станцию тогда, когда первая фаза боя уже была решена. Восточные ворота контролировал Колесов, север пилорамы занял Власов, а возле конторы оставались только несколько немецких солдат, пытавшихся пробиться к западному выходу. Оперуполномоченный двигался вместе с тремя бойцами, не изображая из себя штурмовика. Его интересовали люди, которых следовало взять живыми, и комнаты, где ещё несколько минут назад лежали бумаги.
Переводчика нашли в конторе. Мужчина не успел уйти вместе с Вайсом: пока складывал записи, русские вышли во двор, а затем огонь отрезал дверь. Он спрятался под окном с пистолетом в руке, но, увидев трёх автоматчиков, достаточно быстро пришёл к выводу, что верность германской разведке прекрасна только до того момента, пока требует умереть в чужом леспромхозе. Пистолет лёг на пол.
– Руки, – сказал Савельев по-русски и сам же показал жестом, хотя пленник понимал язык не хуже него. – Медленно. Ты нам живой значительно полезнее.
Переводчик поднял руки.
На столе лежали бумаги. Не главный блокнот Вайса – тот, судя по пустому месту возле раскрытой сумки, майор унёс. Зато остались списки задержанных, карты лесных дорог, несколько распоряжений комендатуры и папка с протоколами перевозок. Савельев не бросился листать их посреди стрельбы. Он просто захлопнул открытую папку, велел одному бойцу стоять у стола и сказал: – Ничего не трогать, даже если кажется мусором. Особенно если кажется мусором.
Колесов появился в дверях через несколько минут, весь в снегу и копоти. – Вайс ушёл юго-западом. Круглов зацепил хвост, одного положил, ещё один, кажется, ранен, но основные ушли.
Савельев посмотрел на него. – Погоня?
– Нет.
– Правильно.
– Спасибо за разрешение задним числом.
– Всегда пожалуйста.
Оба разговаривали так буднично, будто за стеной не стонали раненые и не горел сарай. Возможно, именно благодаря этой будничности люди и оставались способны работать после нескольких часов боя.
Станция сдалась не одним красивым мгновением, а постепенно. Сначала прекратил огонь пулемёт у пилорамы. Потом двое солдат у западного склада бросили оружие, увидев, что отход отрезан. Один немец ещё минут десять прятался в сарае и стрелял через щель, пока граната, брошенная рядом с дверью, не убедила его, что следующая может оказаться внутри. Круглов вернулся с западной дороги, приведя двух пленных. Стрелковое отделение Власова потеряло одного человека убитым и двух ранеными; у группы Колесова Митрохина задело осколком в бедро, однако тот продолжал ходить и заявлял всякому, кто пытался усадить его на землю, что вторая нога у него совершенно исправна.
К тому моменту, когда Громов получил сообщение «станция взята», Александра уже находилась возле восточного склада. Её обнаружили не как потерянного ребёнка, которого торжественно возвращают семье. Она сама привела последних гражданских к людям Колесова, всё ещё держа немецкий автомат, и первым делом потребовала узнать, дошла ли Надя. Один из разведчиков усмехнулся и сообщил, что Крылова как раз половину операции пролежала на склоне, командуя чужими секторами так уверенно, будто родилась с биноклем в руках.
Надя появилась через несколько минут. Она спускалась с наблюдательной позиции уже после разрешения Колесова и сперва шла быстро, потом увидела Александру и почти побежала, но в последний момент замедлилась. Александра тоже стояла неподвижно. Обе вдруг оказались в странном положении людей, которые за последние сутки успели мысленно представить множество вариантов встречи, но не придумали, что делать, когда она действительно случится.
– Ну? – спросила Александра первой, оглядывая девушку с ног до головы. На Наде не было крови, только снег и грязь на коленях, значит, по крайней мере серьёзно не ранена. – Целая?
Надя кивнула, потом посмотрела на её распухшую кисть, рассечённую щёку и немецкий автомат. – Ты хуже выглядишь, – заметила она, пытаясь говорить спокойно. – Значительно.
– Спасибо. Ради этой оценки и возвращалась.
Надя шагнула ближе и ударила её кулаком в здоровое плечо. Удар вышел слабым, почти смешным, но Александра всё равно возмущённо отшатнулась. – Это ещё что?!
– Пять царапин, – ответила Надя. Теперь спокойствия уже не было: голос дрогнул, а глаза заблестели от слёз, которые девушка изо всех сил не собиралась показывать. – У нас не было такого знака.
– Но ты поняла.
– Поняла.
– Тогда система работает.
– Ты невозможная.
– Это мне уже говорили.
После этого Надя всё-таки обняла её. Не осторожно, не красиво и не думая о распухшей руке. Александра зашипела от боли, но не отстранилась. Она обняла девушку в ответ, уткнулась подбородком ей в шапку и несколько секунд просто стояла, слыша чужое сбитое дыхание. Где-то рядом таскали раненых, Колесов кричал, чтобы не складывали трофейное оружие вперемешку с немецкими гранатами, а Павел наблюдал за ними возле стены склада.
Старик видел не дочь и её подругу в простом смысле этих слов. Он видел взрослую женщину, которой Лидия доверяла так, как прежняя Лидия не успела бы научиться доверять за несколько фронтовых недель. Видел, как Александра первым делом проверяет Надины руки и лицо, как девушка отвечает ей без почтения ученицы, как обе понимают друг друга с нескольких слов. Это были отношения, возникшие уже после сторожки и принадлежавшие той новой жизни, которую Павел пока не мог объяснить.
Громов прибыл позже, когда огонь уже почти стих. От сторожки до станции он шёл пешком вместе с последней группой, потому что транспорт по старому зимнику всё ещё проходил плохо. Александра увидела его возле восточных ворот и неожиданно почувствовала себя значительно слабее, чем во время немецкого допроса. Там напротив сидел противник, перед которым требовалось держать лицо. Здесь шёл человек, которому не хотелось ничего объяснять.
Громов остановился в нескольких шагах. Вокруг было слишком много людей, поэтому никакой красивой сцены встречи не получилось и не могло получиться. Он просто смотрел, убеждаясь собственными глазами в том, что уже услышал по телефону.
– Долго, – сказала Александра, когда молчание стало слишком заметным. Она попыталась улыбнуться, но губа была разбита, поэтому улыбка вышла кривой.
– Короткий путь был заминирован и простреливался, – ответил Громов. Голос у него звучал спокойно, однако взгляд несколько раз прошёл по её лицу, рукам и одежде, проверяя повреждения. – Поэтому долго.
Александра поняла, что именно он сказал между словами. Он не побежал за ней сразу. Не бросил людей в мешок. Выбрал обход и пришёл позже. Именно так, как должен был поступить человек, которому она доверяла, и именно за это она сейчас одновременно хотела его обнять и ударить.
– Правильно сделал, – сказала она после короткой паузы. Потом добавила, уже не скрывая усталости: – Но в следующий раз постарайся сделать правильно побыстрее.
Громов едва заметно улыбнулся и только тогда коснулся ладонью её щеки, избегая пореза. Жест длился секунду, не больше. – В следующий раз постарайся не попадать в плен, – сказал он тихо, после чего убрал руку прежде, чем окружающие начали проявлять слишком живой интерес.
– Никаких гарантий. У меня сложная служба.
– Я заметил.
Павел увидел и эту сцену. Александра поймала его взгляд и поняла, что список отцовских вопросов пополнился ещё одним. Теперь к забытым детским историям, странным привычкам и чужому взгляду добавился советский капитан, который называл женщину настоящим именем, когда рядом не было посторонних, и смотрел на неё вовсе не так, как командир смотрит на подчинённого.
Савельев испортил встречу окончательно минут через десять. Он вышел из конторы с толстой папкой под мышкой, передал её одному из бойцов и подошёл к Александре. Вид у оперуполномоченного был такой, словно он уже успел получить больше удовольствия от немецких бумаг, чем нормальный человек способен получить от горячей еды после суток в лесу.
– Ветрова, – обратился он к ней официально, и Александра сразу почувствовала неприятность. Савельев посмотрел на немецкий автомат в её руках и протянул ладонь. – Оружие отдайте.
Она даже не поняла сначала. – Что?
– Автомат. И если у вас есть нож, пистолет или что-либо ещё, тоже.
Александра медленно посмотрела на протянутую руку, затем на лицо Савельева. – Я только что помогла вам захватить станцию с этим автоматом, если ты не заметил.
– Заметил. Теперь отдайте.
– Почему?
Савельев не торопился. Он опустил руку, явно понимая, что приказывать здесь бессмысленно, и заговорил спокойнее. – Потому что вы вернулись из немецкого плена после допроса сотрудником разведки противника. До завершения проверки оружие вам не положено, самостоятельно покидать расположение тоже. Это не арест и не обвинение, Александра. Это обычная процедура, которой вы сами потребовали бы для любого другого человека на вашем месте.
Она ненавидела его особенно сильно за последнее предложение. Не потому, что Савельев ошибался, а потому что был совершенно прав. Если бы неизвестный разведчик провёл почти двое суток у немецкой разведки, вернулся вместе с наступающими частями и заявил, что всё в порядке, Александра первой спросила бы, почему его ещё не проверили.
– Ты мог подождать хотя бы час, – сказала она, сжимая автомат сильнее. Рядом Громов молчал, и его молчание тоже раздражало, хотя вмешайся он сейчас – раздражало бы ещё больше. – Дать мне поесть. Согреться. Сделать вид, что я хотя бы пять минут снова среди своих.
Савельев посмотрел на неё внимательнее, и в его лице появилось что-то человеческое, хотя голос остался прежним. – Могу дать поесть и согреться. Проверку это не отменяет. Чем раньше начнём, тем раньше закончится.
– И ты мне веришь?
– Да.
– Очень убедительно.
– Вера не отменяет работу.
Александра несколько секунд смотрела ему в глаза. Потом резко развернула автомат магазином вперёд и передала Савельеву. Он принял оружие обеими руками, сразу отдал бойцу рядом и ничего победного в этом жесте не было.
– Хорошо, – сказала Александра, чувствуя, как усталость снова превращается в злость. – Что ещё?
– Сейчас фельдшер. Потом отдельная комната, отдых. Утром поговорим о допросе, маршруте, людях Вайса и обо всём, что вы могли увидеть. Одежду тоже осмотрят, но не здесь и не сейчас.
– Какая щедрость.
– Стараюсь.
Она хотела ответить ещё что-нибудь, но передумала. Спорить с Савельевым, когда тот действовал правильно, было таким же бессмысленным занятием, как спорить с морозом. Можно ругаться сколько угодно, температура от этого не поднимется.
Комнату для Александры нашли в той же конторе, только с противоположной стороны от захваченных немецких документов. Маленькое помещение, стол, стул, узкая деревянная койка и окно, закрытое ставнями. Бывший немецкий кабинет почти ничем не отличался от десятков комнат, в которых она ночевала последние недели, но когда Савельев открыл дверь и показал внутрь, ноги остановились сами.
Александра смотрела на помещение и понимала, что там никого нет.
Никакого Вайса.
Никакого переводчика.
За спиной стоят свои.
Савельев не собирается пытать её и не собирается держать неделями.
Разум объяснял всё это последовательно и убедительно.
Тело отказывалось входить.
За последние сутки слишком часто дверь закрывалась с другой стороны. Немецкий кордон, барак, контора, охранник. Закрытая дверь теперь перестала быть обычным предметом и превратилась во что-то, на что тело реагировало быстрее мысли: плечи напряглись, дыхание стало поверхностным, а взгляд сам проверил окно, расстояние до коридора и руку Савельева возле дверной ручки.
Громов заметил. Надя тоже, но оба остались молчать.
Павел стоял дальше всех, возле стены коридора, и именно он увидел больше остальных. Александра всегда боялась многого, как любой нормальный человек. Лидия в детстве боялась грозы, потом собственной первой охоты, перед фронтом – неизвестности. Но никогда не смотрела на дверь родного военного штаба так, словно за ней начинается чужая территория.
– Она останется открытой? – спросила Александра и сама разозлилась на то, как тихо прозвучал голос.
Савельев посмотрел на дверь, потом на неё. – Пока отдыхаете – да. На ночь поставят человека в коридоре, но запирать не будут. Устраивает?
Она кивнула.
Только после этого вошла.
Павел остался снаружи и долго смотрел вслед женщине, которую все вокруг продолжали называть Лидией Ветровой. Немцы пытались доказать, что она стала другой после сторожки, Савельев проверял, кем она не является, Громов принимал её настоящее имя без объяснений, а сама она помнила старый ружейный ремень и Волчий ход, но не могла вспомнить первый школьный день собственной жизни. Теперь к этим противоречиям добавилось ещё одно: советская дверь пугала её не как человека, вернувшегося домой, а как пленницу, которой пока не объяснили, действительно ли клетка закончилась.
Павел не знал, кем стала его дочь после той ноябрьской ночи, и впервые перестал убеждать себя, что всему виной один только удар по голове. Он всё ещё не был готов назвать стоящую за дверью женщину чужой, но уже видел слишком многое, чтобы продолжать считать её прежней Лидкой без единого сомнения. Самое страшное заключалось в другом: чем внимательнее он смотрел, тем меньше ему хотелось требовать от неё вернуть ту, прежнюю дочь, словно это вообще находилось в её власти.
