Текст книги "Захватить живой (СИ)"
Автор книги: Ксения Чернова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Потом увидела движение левее.
Ещё двое немцев.
Мешок не закрылся.
Он просто пропускал добычу внутрь.
– Крылова! – крикнул Колесов.
На этот раз она услышала.
Сержант появился ниже склона.
На плече у него была кровь.
Не его – рядом Терехов тащил Журавлёва.
Раненого всё-таки не успели вывести далеко: миномёт заставил группу вернуться в низину.
– Александру взяли! – сказала Надя.
Колесов посмотрел туда, куда она показывала.
Немцев уже почти не было видно.
– Сколько?
– Четверо рядом. Ещё двое прикрывают. Уходят по канаве западнее.
– Жива?
– Да.
– Тогда назад.
Надя посмотрела на него так, будто не поняла язык.
– Что?
– Назад, Крылова! Здесь ещё люди.
– Они её уносят!
– Вижу.
– Мы можем пройти по канаве!
– А за изгибом ещё десять человек, которых ты не видишь. Вайс только что взял именно то, зачем пришёл.
– Мы не знаем, что это Вайс!
– Тем более не лезем вслепую!
Надя почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и бессмысленное.
Она хотела ударить Колесова.
Хотела вырваться.
Хотела сделать всё то, что ещё неделю назад сделала бы Александра.
Сержант схватил её за рукав.
– Смотри на меня.
Надя посмотрела.
– Запомнила направление?
– Да.
– Видела, как несли?
– Да.
– След будет?
– Да.
– Значит, не потеряли. Сейчас выводим Журавлёва и остальных. Потом возвращаемся по приказу.
Надя тяжело дышала.
Запах дыма смешивался с запахом крови.
Где-то далеко снова хлопнул миномёт.
Она начала считать автоматически.
Один.
Два.
Три.
Разрыв лёг левее.
Не по ним.
– Хорошо, – сказала Надя.
Колесов не отпустил её сразу.
– Что хорошо?
– Выходим. Потом ищем.
– Именно.
Надя посмотрела на канаву ещё раз.
Немцы исчезли.
Только снег оставался примят.
И лежала Александрина винтовка.
– Заберу её, – сказала девушка.
Колесов кивнул.
До оружия было метров двадцать.
Надя добежала, схватила винтовку и сразу увидела рядом три короткие царапины на коре молодой сосны.
Свежие.
Очень свежие.
Неровные.
Сделанные быстро.
Александра успела.
Возможно, ногтем.
Возможно, металлом пряжки.
Но знак был.
Принудительное движение.
Ищи направление следующего.
Надя провела пальцем по царапинам.
Хотелось заплакать.
Не стала.
– Есть знак! – крикнула она Колесову.
Сержант посмотрел.
– Тогда тем более уходим живыми.
Александра пришла в себя окончательно уже в движении, хотя сознания по-настоящему не теряла. Просто несколько минут мир существовал отдельными частями: снег под лицом, верёвка на запястьях, чужая рука на плече, запах мокрой шерсти и табака. Потом звук начал возвращаться. Сначала глухие удары, затем хруст шагов, потом немецкая речь.
Её вели.
Не несли.
После первых нескольких сотен метров заставили идти самой.
Руки были связаны сзади.
На голову натянули капюшон, но лицо уже открыли.
Винтовки не было.
Пистолета тоже.
Нож забрали.
Один немец шёл впереди, двое по бокам, ещё кто-то сзади.
Александра считала.
Не людей.
Шаги.
Повороты.
Спуски.
Если Надя увидела направление, этого мало. Нужно оставить ещё что-нибудь.
Первый знак она уже сделала.
Пока связывали, пальцы нашли грубую кору сосны. Ноготь сломался, но три царапины остались.
Следующий знак нужен дальше.
Александра шла и пыталась понять, где находится.
Дренажная канава постепенно стала глубже.
Потом вывела на старую тропу.
Слева шумел лес.
Справа где-то далеко работал миномёт.
Через несколько минут немцы остановились.
Один из них сказал что-то другому.
Александра не поняла.
Но услышала слово:
– Fuchs.
Лисица.
Значит, точно знали.
Один немец подошёл ближе и посмотрел на неё.
Молодой.
На щеке кровь – возможно, это тот, кому Александра ударила головой.
Он произнёс по-немецки длинную фразу.
Александра не поняла и ответила:
– Если жалуешься на нос, сам полез.
Немец, конечно, не понял.
Но тон понял прекрасно.
Он хотел ударить.
Рука поднялась.
Другой солдат резко остановил.
Сказал коротко.
– Nein.
Молодой выругался и отошёл.
Александра почувствовала холодный страх.
Не бить.
Не калечить.
Доставить.
Приказ был реальным.
Она посмотрела на лес.
Где-то там Надя.
Колесов.
Громов.
И отец Лидии.
Если Вайс получил её живой, значит, следующий разговор будет именно тем, которого она боялась вчера.
Но сначала нужно дойти.
И оставить след.
У поворота лежал небольшой камень, выбитый колёсами из промёрзшей земли.
Одна сторона тёмная.
Другая светлее.
Александра замедлилась.
Немец сзади толкнул.
Она споткнулась намеренно.
Упала на колено.
Пальцы за спиной коснулись камня.
Перевернула.
Светлой стороной вверх.
Немец поднял её за плечо.
Не заметил.
Александра пошла дальше.
Теперь Надя получит второй знак.
Если найдёт.
Если не погибла.
Мысль пришлось отогнать.
Через час лес стал редеть.
Впереди показался дым.
Потом крыша.
Небольшой кордон.
Два деревянных дома, сарай, навес, несколько саней.
У дороги стоял немецкий автомобиль.
Значит, Вайс действительно использовал эту точку.
Александру подвели к первому дому.
На крыльце стоял переводчик.
Она узнала его не по лицу, а по роли: человек без оружия, с папкой под мышкой, который смотрел на пленную внимательнее солдат.
За ним появился офицер.
Высокий.
Худой.
С узким лицом.
Вайс.
Не через прицел.
Не на противоположном берегу.
В нескольких шагах.
Он спустился с крыльца медленно, без театральности, и долго смотрел на Александру. Сначала на лицо, потом на связанные руки, потом на пустое место, где должна была висеть винтовка.
Майор произнёс по-русски только одну фразу, явно выученную заранее. Акцент был тяжёлый, но имя прозвучало достаточно понятно.
– Лидия Павловна Ветрова.
Александра подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.
Вайс больше ничего не сказал по-русски. Он повернулся к переводчику и заговорил уже на немецком, а Александра поняла, что белая охота закончилась ровно в тот момент, когда охотник сумел впервые посадить Лисицу перед собой живой.
Глава 5.
Первое, что Александра поняла о немецком плене, оказалось до смешного обыденным: здесь тоже было холодно. Она почему-то ожидала чего-нибудь иного, хотя сама не смогла бы объяснить, чего именно. Может быть, сырого подвала, керосиновой лампы, ударов сразу после порога или хотя бы той особенной тюремной вони, которую кино старательно прикрепляло ко всякому допросу, но её просто посадили в маленькой комнате лесного кордона, где стояли деревянный стол, три разных стула и железная печка, совершенно не справлявшаяся со сквозняком из-под двери. На окне намерзло столько льда, что стекло стало мутным, а в углу сохли две немецкие шинели, от которых пахло мокрой шерстью, табаком и человеческим потом. Руки Александры связали спереди тонким ремнём, достаточно плотно, чтобы не вывернуться, но не настолько, чтобы кисти онемели, а на распухшие пальцы правой руки кто-то даже посмотрел и заставил санитара приложить холодную тряпку. Никакого гуманизма в этом не было: немцы просто слишком старались доставить дорогую вещь неповреждённой, и именно эта забота пугала сильнее удара прикладом.
Вайс вошёл через несколько минут после переводчика, хотя Александре показалось, что она просидела значительно дольше. Майор снял перчатки, положил их на край стола, стряхнул с рукава несколько снежинок и сел напротив, не произнеся ни слова. Всё в нём раздражало Александру своей обыкновенностью. Не было ни победной улыбки, ни злорадства, ни желания подойти к пленнице и объяснить, как тщательно он готовил ловушку. Высокий, худой, с лицом человека, которому война мешает нормально высыпаться, Вайс выглядел скорее уставшим штабным офицером, чем тем самым охотником, из-за которого люди несколько недель ползали по снегу, начинали сомневаться в каждом хорошем укрытии и подозревали злой умысел даже в удобно стоящем пне. Если бы Александра увидела его в старой жизни где-нибудь в очереди у кассы, то, вероятно, решила бы, что перед ней бухгалтер, преподаватель или очень неприятный начальник отдела, умеющий увольнять человека так спокойно, будто просто исправляет ошибку в таблице.
Переводчик оказался мужчиной лет тридцати пяти с тонкими усами и усталыми глазами. На нём сидела полевая форма без заметных Александре знаков различия, поверх которой он накинул короткую шинель. Русский язык мужчина знал хорошо, хотя произношение местами выдавало немца: мягкие согласные давались хуже, а некоторые слова он строил слишком правильно, словно перед разговором вспоминал учебник. Он поставил стул немного в стороне между Вайсом и Александрой, раскрыл блокнот, но майор жестом велел пока не писать. Потом Вайс посмотрел пленнице в лицо, медленно перевёл взгляд на её руки и что-то произнёс по-немецки.
Александра не поняла почти ничего. Несколько немецких слов она успела запомнить за последние недели, знала звания, команды, ругательства и то самое Fuchs, которым люди Вайса обозначали Лисицу, но построить из длинной фразы смысл не смогла. Это внезапно дало странное преимущество: пока переводчик собирался говорить, Александра видела самого майора, видела, как он следит за ней, и поняла, что пауза между немецкой фразой и русским переводом интересует его не меньше ответа. Вайс сперва наблюдал лицо человека, ещё не знающего вопроса, потом ждал момента узнавания и только после этого слушал слова.
– Майор спрашивает ваше полное имя, – перевёл мужчина, слегка поворачиваясь к пленнице. Он произнёс это ровно, не добавляя угрозы от себя, а Вайс в это время продолжал смотреть прямо в глаза Александре.
Ответ был очевидным и одновременно мерзким. Александра почувствовала, как язык на долю секунды отказывается произносить чужое имя, но именно эту задержку немец и ждал, поэтому она заговорила раньше, чем неприятное ощущение успело отразиться на лице. – Лидия Павловна Ветрова, – сказала она, положив связанные руки на колени. Потом чуть улыбнулась и добавила: – Полагаю, ради этой великой тайны не обязательно было собирать половину леса.
Переводчик передал ответ. Вайс выслушал, едва заметно кивнул и произнёс следующую фразу, после которой мужчина спросил уже о дате рождения. Этот факт Александра знала по документам и ответила сразу, затем без труда назвала довоенную профессию и место последней работы. Всё шло настолько просто, что в первые минуты появилось почти оскорбительное ощущение бессмысленности происходящего: ради чего немец месяц собирал донесения, таскал наблюдателей по лесам и в итоге поймал её живой, если теперь собирается читать анкету? Но после первых нескольких вопросов стало понятно, что именно он делает.
– В каком году вы окончили педагогическое училище? – спросил переводчик после очередной немецкой фразы. Он уже открыл блокнот и теперь записывал ответы, а Вайс положил перед собой небольшой лист, содержание которого Александра не могла разглядеть.
Она знала, что училище было. Знала, что Лидия там училась, и однажды даже увидела в памяти длинный коридор с зелёной краской на нижней половине стены. Год не приходил. Александра могла назвать приблизительно, вычтя несколько лет из возраста, но именно приблизительный ответ был бы хуже честной пустоты: Вайс наверняка уже имел правильную цифру и спрашивал не ради получения сведений.
– Не помню, – сказала она, не отводя взгляда. Потом пожала плечами и добавила с той небрежностью, которой сама не чувствовала: – После ранения я многое не помню. Вы, вероятно, именно поэтому и задаёте такие вопросы.
Переводчик передал фразу. Вайс посмотрел на лист, поставил маленькую отметку и спросил следующее. Как звали директора школы в первый год её работы? В какой деревне жила тётка отца? Когда Лидия вступила в Осоавиахим? Кто подписал её первый стрелковый зачёт? На часть вопросов Александра могла ответить приблизительно, часть не знала вовсе, а в одном случае память вдруг сама выбросила фамилию человека, которого она не помнила сознательно. Когда переводчик спросил о заведующем районным отделом образования, в голове возникло круглое мужское лицо, запах дешёвого одеколона и раздражённое «Ветрова, у вас опять дети на подоконнике сидят». Фамилия вырвалась раньше размышления.
Вайс поднял взгляд.
Александра сразу поняла, что попала правильно.
Это было хуже ошибки.
Когда она не знала ответа, немец ставил отметку. Когда вспоминала внезапно и точно, он смотрел уже не на бумагу, а на неё. Перед ним постепенно возникала невозможная в рамках обычной легенды картина: человек действительно не знает часть собственной биографии и одновременно достаёт из неё детали, которые невозможно было просто выучить по короткой справке. Если бы Александра была подготовленным агентом под именем Ветровой, её учили бы как раз самым простым фактам. Никто не стал бы заставлять разведчицу запоминать запах одеколона районного чиновника, забыв при этом сообщить год окончания училища.
– Вам нравится? – спросила Александра после очередной паузы. Переводчик недоумённо посмотрел, не понимая, кому предназначен вопрос, поэтому она кивнула на лист перед Вайсом и продолжила: – Получается хорошая коллекция противоречий?
Переводчик помедлил, потом всё-таки перевёл. Вайс услышал, чуть откинулся на спинку стула и впервые за весь разговор улыбнулся, но улыбка вышла скорее усталой, чем довольной. Он ответил коротко.
– Майор говорит, что противоречия полезнее согласующихся фактов, – передал переводчик. Сам он тоже посмотрел на лист, хотя прочитать записи с места не мог, и добавил уже от себя: – Когда всё совпадает, спрашивать больше нечего.
– Замечательная профессия, – сказала Александра. Она пошевелила пальцами, проверяя, насколько распухла правая кисть, и тихо добавила: – У нас есть человек, который наверняка нашёл бы с вашим майором множество общих тем.
Имя Савельева она не произнесла. Переводчик передал только первую часть, Вайс услышал и ничего не ответил, зато перешёл к другой пачке бумаг. На верхнем листе Александра заметила знакомую фамилию, напечатанную латиницей: WETROWA. Ниже стояла дата, и даже без знания немецкого языка она разобрала цифры – 17.11.41.
Вот ради чего её привезли.
Вайс задал следующий вопрос дольше обычного. Переводчик выслушал, уточнил одно слово, получил поправку и повернулся к Александре. – Майор спрашивает, что произошло с вами семнадцатого ноября, до того момента, когда вас обнаружили рядом с погибшей женщиной.
Александра смотрела не на переводчика, а на Вайса. Он уже знал основу. Екатерина мертва. Лидия со следами удушения. Пропавший оперативный документ. Потом провалы в поведении, стрельба, расследование и человек, который утверждает, что не помнит большую часть собственной жизни. Немец не спрашивал «как вы попали из будущего», потому что до такого вывода не добрался и, возможно, никогда не доберётся. Он спрашивал единственное, что имело смысл для разумного человека 1942 года: где находится момент разрыва.
– Меня пытались убить, – сказала Александра после короткой паузы. Она выбрала ту часть правды, которую можно было дать без всякой пользы противнику, и продолжила: – Я очнулась возле мёртвой напарницы. Память была нарушена. Остальное вы уже знаете из своих бумажек лучше меня.
Вайс слушал перевод, но остановил переводчика на слове «очнулась» и несколько раз переспросил. Мужчины коротко обсудили формулировку. Потом майор указал пальцем на Александру и произнёс несколько слов медленно, отдельно, будто проверял значение.
– Он спрашивает, – перевёл мужчина, – вы потеряли сознание до нападения, во время нападения или помните только момент после?
Александра почувствовала раздражение, потому что вопрос оказался слишком хорошим. Она действительно не знала. Для неё существовал последний вечер собственной жизни в двадцать первом веке и холодная земля 1941 года, но между ними не было удара по голове, темноты или ощущения потери сознания. Для Лидии, вероятно, существовало удушение. Две линии сходились в одной точке, которую никто из них не видел.
– Не помню, – ответила она. Потом сама услышала, насколько часто повторяет эти слова, и усмехнулась: – Боюсь, ваш допрос рискует оказаться очень однообразным.
Вайс не улыбнулся. Он сделал ещё одну пометку и отложил довоенные бумаги, словно первый этап разговора действительно закончился. Александра почувствовала это почти физически. Майор больше не пытался выяснить, знает ли она Лидию Ветрову; он получил достаточно, чтобы убедиться в странной избирательности памяти.
Следующие вопросы оказались значительно неприятнее, потому что правильного ответа не существовало уже и в бумагах. Вайс начал с Нади. Спросил, почему опытный стрелок позволяет молодой наблюдательнице выбирать позицию, хотя ещё месяц назад та только училась работать под артиллерийским огнём. Потом поинтересовался, зачем Александра после неудачи меняет не конкретный маршрут или укрытие, а способ принятия решения целиком. Переводчику несколько раз не хватало русских слов, и тогда он объяснял длиннее: «порядок выбора», «система, по которой вы решаете», «принцип распределения решения между людьми». Вайс терпеливо ждал и следил за Александрой так внимательно, что она начинала чувствовать себя не пленницей, а насекомым под увеличительным стеклом.
– Потому что один человек становится предсказуемым, если слишком долго принимает всё сам, – ответила Александра на первый вопрос. Она поудобнее устроила связанные руки и продолжила, понимая, что выдаёт не секрет, а давно увиденную Вайсом реальность: – Если противник изучает мои решения, нужно перестать делать все решения моими. Надя видит то, чего не вижу я. Колесов понимает ближний бой лучше меня. Командир знает общую задачу. Пользоваться ими как дополнительными руками, но думать за всех самой – глупо.
Перевод длился долго. Вайс несколько раз перебивал, требуя точнее передать отдельные слова, особенно «предсказуемым» и «решения». Потом спросил что-то короткое.
– Кто вас этому учил? – перевёл мужчина.
Александра чуть не ответила «жизнь», но фраза показалась настолько плохо пахнущей готовым афоризмом, что она сама мысленно поморщилась. – Никто конкретный, – сказала она вместо этого. – Люди ошибаются. Если после ошибки менять только дерево, за которым сидишь, ошибка остаётся в голове и следующая пуля снова её найдёт.
Переводчик передал. Вайс посмотрел на неё дольше обычного и снова записал что-то в блокнот.
Потом появился Келлер.
Не лично, конечно. Обер-лейтенант лежал в земле уже больше месяца, но его аккуратные донесения продолжали работать значительно усерднее самого покойного. Вайс достал лист с несколькими подчёркнутыми строками и произнёс фамилию. Александра сразу узнала звук, хотя немецкая фраза вокруг осталась непонятной, а майор в этот момент следил за её лицом ещё до перевода. Она почувствовала себя пойманной на самой простой вещи: имя мёртвого человека изменило её раньше, чем смысл вопроса достиг через переводчика.
– В отчёте обер-лейтенанта Келлера говорится, что после первого подтверждённого попадания в человека вы некоторое время действовали хуже, – сказал переводчик. Он сверился с листом и уточнил: – Были заметны дрожь, заторможенная реакция и попытка избежать следующего выстрела. Майор спрашивает, почему человек с вашей подготовкой впервые отреагировал на убийство как неопытный солдат.
Александра медленно вдохнула.
Перед глазами появился не немецкий кордон, а мельница. Прицел. Человеческое плечо. Рывок тела. Та простая мерзкая истина, что бумажная мишень никогда не падает после попадания и не оставляет после себя человека, который ещё минуту назад думал о чём-то своём. Келлер тогда выжил после первого выстрела, но шок от этого не становился меньше.
– Потому что до войны Лидия стреляла по мишеням и зверю, – сказала она, почти сознательно разделив себя и прежнюю хозяйку тела. Вайс заметил формулировку; по его взгляду Александра поняла это раньше, чем успела исправиться. – А человек отличается от мишени. Даже если умеешь попадать.
Майор поднял палец.
Переводчик остановился.
Вайс повторил два слова из её ответа и что-то спросил.
– Майор просит уточнить, – сказал мужчина. – Вы сказали «Лидия стреляла», а не «я стреляла». Почему?
Вот теперь можно было либо попытаться поправить очевидную ошибку, либо признать, что слишком поздно. Александра посмотрела в серые глаза Вайса и поняла: если сейчас начнёт рассказывать о привычке говорить о себе в третьем лице после травмы, майор просто добавит ещё одну ложь в ту самую коллекцию противоречий.
– Потому что вы именно этого и хотели услышать, – ответила она, позволяя себе короткую улыбку. – Не делайте вид, что вопрос про Келлера был случайным.
Переводчик передал. Вайс выслушал и тоже едва заметно улыбнулся, признав попадание, но не стал развивать тему. Он задал следующий вопрос: откуда у сельской учительницы возникло умение разбирать чужое поведение по повторяющимся решениям, почему она так быстро заметила характер артиллерийского наблюдения, почему после неудачи у школы перестала искать предателя внутри штаба и перешла к мысли, что противник моделирует вероятные позиции. Ни одного ответа нельзя было проверить школьным аттестатом или справкой Осоавиахима. Теперь Вайс смотрел не на факты, а на устройство человека напротив.
Александра отвечала осторожно. Где могла – говорила банальности. Где вопрос касался тактики текущего участка – молчала. На предложение объяснить конкретную систему подготовки снайперов в её «возможной скрытой школе» она откровенно рассмеялась и сказала, что если майор найдёт такую школу, пусть обязательно сообщит Савельеву, потому что тот тоже давно её ищет. Переводчик несколько секунд смотрел на Александру, решая, действительно ли следует передавать сарказм, но Вайс потребовал перевести всё дословно и, услышав, только покачал головой.
Самое неприятное произошло ближе к полуночи. Майор вновь вернулся к довоенным сведениям, но теперь не стал задавать отдельные вопросы. Он разложил перед собой несколько листов в две стопки. Слева – школа, Осоавиахим, отец, район, довоенные справки. Справа – отчёты Келлера, карточки наблюдений, сведения о Вязовке и, вероятно, всё то, что немцы собрали о Лисице за последние недели. Потом Вайс положил ладонь между стопками и произнёс короткую фразу.
Переводчик не перевёл сразу. Сначала уточнил одно слово, Вайс ответил, после чего мужчина медленно повернулся к Александре. – Майор говорит, что одна биография объясняет левую часть стола, но почти не объясняет правую. И он спрашивает, какое событие следует поставить между ними, чтобы обе части относились к одному человеку.
Александра почувствовала неожиданное желание ответить честно.
Не потому, что сломалась.
Просто сама задавала себе тот же вопрос с первого дня.
Какое событие?
Смерть?
Переселение?
Совпадение?
Что произошло с Лидией?
Почему именно она, Александра Морозова, открыла глаза в этом теле, а не в любом другом?
Почему часть памяти осталась?
Немец искал земное объяснение, но сама Александра не имела даже фантастического.
– Если узнаете, скажите мне, – произнесла она после долгой паузы. На этот раз улыбнуться не получилось, поэтому она просто добавила: – Мне тоже интересно.
Переводчик передал.
Вайс долго не двигался.
Потом взял карандаш и перечеркнул что-то на правом верхнем листе.
Александра не знала, какая версия там стояла, но почему-то почти не сомневалась: ещё одна теория о скрытой школе умерла этой ночью.
Допрос прекратился не потому, что Вайс закончил, а потому что в комнату вошёл немецкий унтер-офицер и сообщил что-то о дороге. Майор выслушал, посмотрел на часы и отдал несколько распоряжений. Переводчик закрыл блокнот. Александра уже решила, что её сейчас уведут, когда Вайс задержал солдата жестом, открыл дверь и произнёс знакомую фамилию.
Ветров.
Тело Александры отреагировало раньше мысли.
Сердце ударило сильнее.
Пальцы сжались.
Она разозлилась на себя в тот же миг, потому что Вайс опять увидел всё.
Майор ничего не сказал. Просто ждал.
Шаги появились за дверью. Медленные, тяжёлые, слегка шаркающие, но не от старости, а от усталости и плохой обуви. Потом в помещение вошёл человек из чужой памяти, и Александра впервые поняла, насколько фотография способна лгать не из-за плохого качества, а потому что она никогда не умеет показать движение.
Павел Андреевич Ветров был крупнее, чем Александра представляла. Не толстый и не особенно высокий, но широкий в плечах, с большими руками, привыкшими держать топор и ружьё. Короткая борода поседела почти полностью, волосы на висках тоже, зато густые брови сохранили ту тёмную рыжину, которой Степан Лукич объяснял цвет дочери. На левой скуле оставался старый синяк, уже уходящий в желтизну, полушубок был порван на плече и кое-как зашит толстой ниткой. Немецкий солдат держал его под локоть скорее для порядка: Павел шёл сам и смотрел не на охрану, не на Вайса и даже не на стол с бумагами.
Он увидел Александру.
Остановился.
Лицо старого лесника изменилось так медленно, что она успела увидеть все стадии узнавания. Сначала недоверие. Потом надежду, от которой он словно помолодел лет на десять. Затем страх, потому что человек сразу заметил связанные руки дочери и людей вокруг, а уже после – нечто странное, почти незаметное, будто узнавание упёрлось в маленькую деталь, которой не должно было существовать.
– Лидка?.. – произнёс Павел хрипло и сделал шаг.
Охранник попытался остановить его ладонью в грудь. Вайс коротко приказал что-то, и немец отступил.
Павел подошёл ближе.
Александра встала.
Ей хотелось подготовиться к этой встрече несколько недель. Придумать, как смотреть, что сказать, как не причинить человеку боль. Оказалось, человеческое тело относится к подобным планам с тем же уважением, с каким немецкая артиллерия относится к красиво начерченному маршруту на карте.
Запах.
Вот что пришло первым.
Мороз.
Старая овчина.
Табак.
Смола.
Тот самый запах из вспышки памяти возле ремня ружья.
А потом широкие руки легли Александре на плечи, и мир на мгновение провалился не в мистическое видение, а в совершенно обычное детское ощущение безопасности. Маленькое тело прижимается лицом к грубой ткани полушубка. Где-то над головой смеётся низкий мужской голос. Щека колется о бороду. Холодные пальцы после улицы пытаются забраться под ворот отцовской рубахи, и мужчина возмущённо оттаскивает их, обещая выставить рыжую поганку на мороз, если она ещё раз сунет ледышки ему за пазуху.
Александра резко вдохнула.
Воспоминание исчезло.
Павел обнимал её.
Настоящий.
Живой.
Она подняла связанные руки и неуклюже прижала их к его груди, не зная, как иначе ответить.
– Рыжая беда, – сказал он почти беззвучно. Потом отстранился, взял её лицо обеими ладонями и осмотрел так, как осматривают человека после долгой болезни, пытаясь глазами найти повреждение, о котором никто не рассказал. – Живая… Господи, Лидка, живая всё-таки.
Александра почувствовала жгучий стыд.
Не потому, что сделала что-то плохое.
Потому что получила чужое объятие, предназначавшееся другой женщине.
Вайс наблюдал.
И это вернуло реальность.
Александра осторожно высвободилась, насколько позволяли связанные руки, и посмотрела на майора. Он не пытался скрыть интерес. Всё происходящее являлось для него продолжением допроса, только теперь вместо справки на столе стоял живой человек, способный сравнивать ответы не с архивом, а с двадцатью пятью годами собственной жизни.
– Пап… – сказала Александра и сразу запнулась.
Одного лишнего мгновения хватило.
Павел заметил.
Вайс тоже.
Она заставила себя закончить: – Папа, со мной всё нормально. Не говори им лишнего.
Лесник прищурился. Не от слова «папа», а, вероятно, от паузы перед ним. Но кивнул так спокойно, словно ничего не случилось. – А чего мне им говорить? – ответил он и повернулся к переводчику. – Я уже всё сказал. Дочь моя, учительница. Если ваши умники этого за месяц не поняли, я им новой головы не приставлю.
Переводчик передал фразу почти полностью. Вайс выслушал и неожиданно разрешил Павлу сесть рядом с Александрой, потом вновь открыл блокнот. Старый лесник посмотрел на него без всякой почтительности, подвинул стул ближе к дочери и уселся так тяжело, что доски пола скрипнули.
Начались вопросы.
Теперь Вайс работал иначе.
Он уже беседовал с Павлом раньше, поэтому некоторые ответы знал. Спрашивал, кто научил Лидию стрелять. Павел спокойно сообщил, что сначала он сам, потом Осоавиахим дал технику получше, чем деревенский лесник. Спрашивал, часто ли дочь охотилась. Тот ответил: в детстве ходила с ним постоянно, позже реже, потому что училище, школа и дети отнимали время. Вайс уточнил, убивала ли Лидия животное сама, и Александра сразу почувствовала, как отец чуть повернул голову в её сторону.
– Было, – сказал Павел после перевода. Он почесал пальцем седую бороду и добавил с явной неохотой: – Зайца первый раз лет в пятнадцать положила. Попала хорошо. Потом села рядом и ревела, будто родного человека застрелила, а ко мне два дня не разговаривала, потому что это я её на охоту взял.
Александра увидела.
Снег не зимний фронтовой, а весенний, грязный, просевший. Серое тело зайца на белом. Девичьи руки держат ружьё и внезапно начинают дрожать. Мужчина рядом говорит что-то разумное про охоту, мясо и необходимость отвечать за сделанный выстрел, но слова только сильнее раздражают. Потом – тёплая кухня. Миска, отодвинутая в сторону. Тётя Маша смеётся, что охотница решила питаться одним хлебом, раз уж зверушек жалко.
Воспоминание прошло так быстро, что Александра успела только моргнуть.
Вайс заметил.
– Вспомнила, – тихо сказал Павел.
Не спросил.
Утвердил.
Александра посмотрела на него и кивнула. – Зайца, – ответила она. – И кухню потом.
Павел улыбнулся.
Настоящей отцовской улыбкой.
– Машка тебе ещё сказала: «В следующий раз морковку подстрели, барыня». Ты кружкой в неё запустила.
Вот этого Александра не помнила.
Она поняла шутку.
Но не узнала её.
Павел ждал реакции какую-то долю секунды, потом сам усмехнулся, словно дочь просто не захотела вспоминать старую глупость. Однако взгляд изменился снова.
Вайс увидел и это.
Майор что-то спросил.
Переводчик заговорил: – Как звали тётю Машу полностью и кем она вам приходилась?
Александра почувствовала, как внутри всё опустело.
Мария.
Вероятно, Ветрова.
Или нет.
Сестра отца?
Матери?
Соседка, которую просто называли тётей?
Она могла угадать и попасть случайно. Именно этого делать было нельзя.
– Не помню, – сказала Александра.
Павел ответил быстрее, чем переводчик успел полностью передать её слова. – После удушения половину жизни забыла, я же говорил вам, – раздражённо произнёс он, глядя на Вайса. – Мария Андреевна моя младшая сестра. Ей Лидка всю молодость нервы портила, а теперь вот даже имя из головы вышибло. Большое достижение германской армии, можете в донесение записать.
Переводчик помедлил на последней части, но Вайс жестом велел переводить дословно.
