Текст книги "Захватить живой (СИ)"
Автор книги: Ксения Чернова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Глава 9.
На следующее утро Александра проснулась ещё до того, как за окном посерело небо, и первые несколько секунд не поняла, где находится. Над лицом висел низкий деревянный потолок с чёрной трещиной между досками, справа стояла железная печка, уже почти остывшая, а из коридора доносились приглушённые голоса и шаги часового. Всё было знакомо, всё принадлежало своим, но тело не поверило ни потолку, ни печке, ни русской речи. Александра открыла глаза и сразу посмотрела на дверь. Только потом на окно. Следом на стул, где вечером Савельев велел оставить одежду, и лишь после этого вспомнила лесную станцию, Надю, Громова, Павла и немецкий автомат, который у неё забрали почти сразу после освобождения. За ночь никто не пришёл. Никто не пытался допрашивать, не ставил перед ней Вайса, не водил по коридору переводчика, но дверь всё-таки оказалась закрыта снаружи. Савельев обещал не запирать, однако часовой, видимо, решил проявить аккуратность и накинул простой крючок, чтобы никто из проходящих не заглядывал внутрь. Для нормального человека это была мелочь. Александра поняла устройство замка по звуку, когда попробовала нажать на ручку и дверь не подалась, и в следующую секунду обнаружила себя стоящей посреди комнаты босиком, с колотящимся сердцем и руками, уже ищущими, чем можно разбить окно.
Она остановилась только потому, что услышала за дверью шорох. Часовой, разбуженный движением, спросил, всё ли в порядке, и Александра несколько мгновений смотрела на деревянное полотно, словно от ответа зависело, кто из них сейчас окажется по какую сторону фронта. Потом заставила себя вдохнуть и сказала, стараясь удержать обычный голос: – Открой. Просто открой дверь, и всё будет в порядке. – Боец снаружи задвигался, крючок звякнул, створка сразу подалась, а в проёме появилось растерянное лицо совсем молодого красноармейца, который явно ожидал чего угодно, кроме женщины в шерстяных носках, уставившейся на него как на последнего немецкого охранника. Александра отступила, провела ладонью по лицу и уже спокойнее добавила: – Больше не закрывай снаружи. Если Савельев будет ругаться, скажи, что я разрешила свалить всё на меня.
Парень кивнул слишком быстро и пообещал не закрывать. Александра вернулась к койке, села и только теперь заметила, что дрожат пальцы. От холода или от двери, она не стала разбираться. Всё равно ответ ей не понравился бы. Плен оказался не тем событием, которое заканчивается в момент, когда тебя вытаскивают к своим. Немцы перестали стоять рядом, а тело ещё не получило соответствующего приказа и продолжало жить так, словно чужая рука вот-вот снова ляжет на плечо. Это проявлялось в мелочах, совершенно унизительных своей простотой. Когда вечером фельдшер попросил снять маскхалат, Александра сначала проверила, где окно. Когда Савельев сказал полное имя «Лидия Павловна Ветрова», она дёрнулась раньше, чем поняла, кто говорит. Когда Надя попыталась оставить ей на ночь собственный карабин – исключительно потому, что Александра привыкла спать рядом с оружием, – Савельев забрал и его, и раздражение от этого было настолько сильным, будто у неё отняли не кусок дерева с металлом, а право самой выбирать, каким боком лежать на койке.
Савельев пришёл после рассвета. Он не принёс папки сразу, только две кружки с горячей водой, в которую кто-то добавил немного заварки, и миску пшённой каши. Александра посмотрела на еду с подозрением, но оперуполномоченный поставил её на стол и уселся напротив, не разворачивая привычный блокнот. – Сначала ешьте, – сказал он, снимая перчатки и растирая покрасневшие пальцы. – Первый разговор будет через полчаса. Фельдшер уже дал заключение, тяжёлых повреждений нет. Кисть ушиблена, сотрясения, насколько он понимает, тоже нет. После еды придёт женщина из медчасти, проверит одежду и вещи. Потом поговорим отдельно.
– Очень уютное утро, – ответила Александра, придвигая миску. Каша оказалась густой, почти без соли, но горячей, и после первого глотка желудок вдруг напомнил, что за последние сутки его кормили случайно и мало. Она проглотила несколько ложек, почувствовала, как тепло распространяется изнутри, и только после этого спросила: – Дверь зачем закрыли?
Савельев поднял глаза. – Не закрывали.
– Крючок снаружи другого мнения.
Лицо Савельева изменилось едва заметно. Он посмотрел на дверь, потом снова на Александру и спросил уже без своей привычной сухости: – Кто поставил?
– Часовой. Видимо, решил, что так безопаснее.
– Я разберусь.
– Не надо его разбирать, он мальчишка. Просто объясни, что я от вас не собираюсь бежать через окно.
Савельев некоторое время молчал. Затем подвинул кружку ближе к ней и произнёс: – До окончания первичной проверки дверь будет открыта, если это не мешает другим. На ночь человек остаётся в коридоре. После завершения разбора ограничение снимем полностью, если ничего не появится.
– «Если ничего не появится», – повторила Александра и усмехнулась. – Ты умеешь поддерживать.
– Я не для поддержки.
– Я заметила.
Оперуполномоченный не обиделся. Он дождался, пока она доест, и лишь тогда достал блокнот. Разговор продолжался почти два часа, но ни разу не превращался в ту постановку, которую устраивал Вайс. Савельев не наблюдал за лицом, пока переводчик формулирует вопрос, не выкладывал справки двумя стопками и не пытался поймать человеческую личность на несоответствии собственному прошлому. Его интересовало другое, значительно проще и поэтому местами неприятнее. Какие вопросы задавали немцы. Какие ответы получила каждая сторона. Что Александра сообщила о Наде, Колесове, Громове, расположении советских частей, системе условных сигналов и состоянии наступления. Видела ли она карты на столе. Не просил ли Вайс передать что-либо своим. Не предлагал ли свободу за сотрудничество. Не дал ли предмет, который следовало принести обратно. Не касался ли кто-то одежды перед освобождением. Не мог ли на маскхалате остаться кусок металла, записка, химическая метка или что-нибудь ещё, смысл чего Александра не понимает.
Первые вопросы раздражали, следующие уже нет. Александра постепенно вошла в тот рабочий ритм, который сама использовала на стрельбище после любого происшествия: не «что ты чувствуешь», а «что было первым, что вторым, где стоял человек, что держал в руках». Она рассказала о довоенных вопросах Вайса, о педагогическом училище, Осоавиахиме, тётке Маше и семейных привычках. Потом о профессиональной части, где немец пытался понять, откуда у сельской учительницы взялся взрослый опыт анализа противника. Рассказала и о самой опасной своей фразе – той, где назвала Лидию в третьем лице. Савельев не перебивал. Только записал и попросил повторить точную формулировку.
– Он это заметил сразу, – сказала Александра, опустив взгляд на собственные руки. На правой кисти синела широкая полоса от удара, пальцы всё ещё плохо сгибались. – Спросил, почему я говорю «Лидия стреляла», а не «я стреляла». Я не стала выдумывать новую ложь. Сказала, что он именно этого и добивался.
– После этого отношение изменилось?
– Скорее метод. Он уже до того не верил в простую потерю памяти. Потом привёл Павла.
Савельев поднял глаза. – Для давления?
– Для сравнения. Это как раз важно. Павла не ставили к стене и не обещали расстрелять, если я не заговорю. Вайс использовал его как живую довоенную справку. Спрашивал привычки, стрельбу, детство, родственников. Павел несколько раз прикрывал меня, объяснял всё удушением и травмой, но немец видел, что отец сам замечает разницу.
– Ветров вам об этом говорил?
– Не прямо.
– Тогда откуда знаете?
Александра помолчала, вспоминая отцовский взгляд над разошедшимся шарфом, вопрос про ружьё и то самое «не знаю пока». – Потому что я тоже видела его лицо, Юрий. Не только Вайс умеет смотреть на людей.
Савельев снова записал, но на имени не зацепился. За последние недели Александра несколько раз случайно переходила с ним на имя, и оба делали вид, что это ничего не означает. Потом оперуполномоченный спросил о маршруте, кордоне, станции и знаках. Здесь пришлось говорить осторожнее. Система аварийных отметок относилась к собственной работе, но Вайс уже мог подозревать её существование, поэтому скрывать факт полностью было бессмысленно. Александра объяснила, какие знаки оставляла, когда впервые заметила интерес охраны и почему после пяти царапин решила больше не рисковать.
– Пять было не вашим условным обозначением, – заметил Савельев, листая предыдущие записи. – Крылова подтвердила.
– Не было. Я хотела показать срочность.
– Она поняла именно так.
Александра впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему. – Значит, всё-таки неплохо её научила.
– Она утверждает обратное.
– Правильно утверждает. Нельзя хвалить ученика слишком часто.
Савельев едва заметно усмехнулся, но сразу вернулся к делу. Последним вопросом он неожиданно попросил назвать всё, что Вайс не спрашивал. Александра сначала решила, что ослышалась. Потом задумалась и поняла смысл: отсутствие интереса тоже являлось информацией. Майор почти не касался текущих советских планов, не пытался выяснить точное положение штаба, не спрашивал имена командиров выше Громова и не предлагал никакой сделки. Его действительно интересовала Александра как человек, а не источник фронтовых данных.
– Вот это и беспокоит больше всего, – сказал Савельев, закрывая блокнот. Он некоторое время постукивал карандашом по обложке, затем добавил: – Если бы вы просто попали на допрос полевой разведки, всё было бы проще. Вас пытались не завербовать и не использовать. Вас изучали.
– Вайс тоже пришёл к этому выводу.
– К какому именно?
– Что я не Лидия в полном смысле.
Савельев посмотрел на неё внимательно. – Это мы знаем с ноября.
– Ты знаешь, что я не немецкий агент.
– Да.
– А кем я являюсь?
– Не знаю.
Александра усмехнулась. – Наконец честный ответ.
– Он всегда был таким.
Разговор закончился только потому, что пришла медсестра проверять одежду. Маскхалат, гимнастёрку, нижнюю рубаху, сапоги и даже шарф осмотрели отдельно. Металлические пуговицы прощупали, швы проверили пальцами, карманы вывернули. Александра стояла за ширмой в чужой рубахе и чувствовала себя не подозреваемой, а предметом, который вернули из ремонта и теперь ищут, не оставили ли внутри лишнюю деталь. Разум не возражал. После того, как она сама увидела, насколько аккуратно Вайс выстраивает операцию, мысль о метке на одежде не казалась паранойей. Но каждый раз, когда чужие руки брали её вещи, внутри появлялось глупое раздражение: опять кто-то решает, что ей можно надеть, что держать и куда выйти.
Винтовку тоже не вернули. Она стояла у Савельева в запертой комнате вместе с другим изъятым оружием, и отсутствие её ощущалось почти физически. Александра несколько раз ловила себя на том, что, выходя во двор, автоматически проверяет правое плечо, где должен лежать ремень, и каждый раз пальцы находят пустоту. Однажды Надя заметила это и ничего не сказала, только поправила собственный карабин так, чтобы оружие меньше бросалось в глаза. От такой деликатности стало ещё хуже. Александра почти предпочла бы привычную насмешку.
Павла допрашивали отдельно. Он вышел от Савельева ближе к вечеру второго дня после станции, злой, уставший и одновременно чем-то довольный. Увидев Александру возле кухни, старик подошёл, сел рядом на низкую лавку и попросил махорки у проходившего разведчика. Тот дал, Павел скрутил неуклюжую цигарку, закурил и только после первой затяжки сказал: – Хороший у вас человек этот Савельев. Таким в лес нельзя – все грибы сами признаются, где растут.
Александра рассмеялась. – Что спрашивал?
– Всё. Кого встретил, что немцы говорили, что Вайс спрашивал, зачем дорогу показывал, зачем камень перевернул, почему тебя дочерью называю, если ты половину родни не помнишь. Последний вопрос, правда, он не задал вслух, но я его в глазах видел.
– И что ответил?
Павел посмотрел на неё сквозь дым. – Что дочь моя после удара стала забывчивая и дурная, но всё равно моя.
Последние слова он произнёс спокойно, без нажима, однако Александра почувствовала знакомое внутреннее напряжение. Старик защищал её перед Особым отделом точно так же, как перед Вайсом, и уже второй раз эта защита рождалась раньше, чем уверенность. Он не знал правды, но явно решил сначала закрыть её от чужих вопросов и только потом задавать свои.
К вечеру Савельев получил первые результаты из документов. Основной блокнот Вайс действительно унёс, но в оставленной папке нашлось достаточно, чтобы подтвердить ход последних дней. Был приказ небольшой мобильной группе брать Ветрову живой при благоприятной возможности и не рисковать основной задачей ради захвата. Отдельно лежал перечень вопросов о довоенной Лидии: школа, семья, стрельба, привычки после ранения, реакция на кровь, возможные неизвестные периоды подготовки. Там же оказалась короткая запись, сделанная рукой Вайса после очной встречи с Павлом. Переводчик, уже давший первые показания, помог прочитать формулировку без домыслов: русская сохраняет отдельные фрагменты автобиографической памяти Лидии Ветровой, но демонстрирует зрелую личность и профессиональные навыки, происхождение которых довоенная биография не объясняет.
Савельев прочёл перевод вслух в небольшой комнате, где присутствовали Громов и Александра. Потом положил лист на стол и несколько секунд смотрел на него, словно немецкая фраза была не вражеским документом, а неприятным зеркалом. – Он дошёл дальше, чем мне хотелось бы, – сказал оперуполномоченный, проводя пальцем по краю бумаги. – Но не до объяснения. Здесь нет ни фантастики, ни будущего. Травма, нарушение личности, скрытая подготовка, неизвестный источник опыта. Вайс перечисляет обычные варианты.
– Потому что нормальный человек не пишет в отчёте: «в женщину вселилась сорокалетняя инструкторша из будущего», – отозвалась Александра. Она сидела у печки и держала руки над теплом, стараясь не смотреть на полное имя Ветровой в заголовке бумаги. – За такое его самого отправят к врачу.
Громов стоял у окна. До сих пор он почти не вмешивался в разбор, только отвечал на вопросы, когда Савельев сверял известные ему обстоятельства. Теперь повернулся. – Переводчик подтверждает, что предложения сотрудничать не было?
– Подтверждает, – ответил Савельев. – Более того, он говорит, что Вайс несколько раз прямо запрещал бить Ветрову и требовал сохранить в состоянии, пригодном для разговора. Захват был исследовательским. При отходе приказ изменили: брать только если не мешает эвакуации. Это совпадает с её рассказом и поведением на станции.
Александра посмотрела на Громова. – То есть можно вернуть мне винтовку?
Савельев вздохнул так, будто ждал вопроса. – После завершения формальной части.
– Ты говорил это вчера.
– Потому что вчера формальная часть не была завершена.
– А сегодня?
– Осталось сопоставить показания ещё двух освобождённых и осмотреть немецкую папку на возможную дезинформацию. К вечеру, если ничего не появится, ограничения снимаются.
Она хотела ответить резко, но Громов бросил на неё короткий взгляд. Не приказ молчать. Просто напоминание, что они уже обсуждали цену правильных решений. Александра выдохнула и кивнула. – Хорошо. До вечера переживу.
Савельев задержал на ней взгляд, будто удивился отсутствию спора, но мудро промолчал. Вечером оружие действительно вернули. Не торжественно и не под расписку из двадцати листов. Савельев принёс винтовку сам, поставил возле стола и сообщил, что формальное наблюдение снято, хотя полный письменный разбор ещё будет продолжаться. Александра протянула руку к ремню и неожиданно остановилась. Оружие стояло перед ней такое же, как шесть дней назад: тёмное дерево, оптика, царапина на ложе, оставленная ещё у Вязовки. Ничего с ним не произошло. И всё-таки взять сразу не получилось.
– Что? – спросил Савельев, заметив паузу.
– Ничего.
– Вы третий человек за два дня, который отвечает мне «ничего» именно тогда, когда явно что-то есть.
Александра взяла винтовку, проверила затвор и положила ладонь на дерево. Знакомый вес вернулся на место, и только теперь она поняла, насколько сильно ждала этого мгновения. – Теперь правда ничего, – сказала она, а Савельев, к счастью, не стал уточнять.
Громов пришёл после темноты. Он не выбирал романтический момент, просто закончил работу позже остальных и нашёл Александру во дворе возле штабного дома. Она стояла под навесом и чистила винтовку, хотя оружие уже было чистым. Снег падал медленно, почти вертикально, и на крыше лежал толстым мягким слоем. Недалеко красноармейцы таскали ящики, возле кухни кто-то ругался из-за дров, но под навесом было достаточно тихо, чтобы не повышать голос.
– Вернули, – сказал Громов, кивнув на оружие. Он снял перчатку и прислонился плечом к столбу, разгружая раненую ногу. После нескольких дней ходьбы хромота снова стала заметнее.
– Вернули, – ответила Александра и продолжила протирать уже протёртый металл. Потом заметила собственное занятие, раздражённо положила тряпку и усмехнулась. – Ещё немного, и я сотру с неё воронение. Видимо, так выглядит счастье от восстановления гражданских прав.
– Военных.
– Тем хуже.
Громов посмотрел на неё внимательнее. – Савельев всё снял?
– Формально да. Завтра ещё бумаги, но я снова свободный подозрительный человек с винтовкой.
– Тогда почти как раньше.
Александра улыбнулась. Некоторое время они молчали. Между ними уже давно существовали разговоры, которые никто не решался начать первым, и обычно война любезно приходила на помощь: появлялся связной, начинался обстрел, требовалось идти на задачу. Сейчас ничего не происходило. Снег падал, люди занимались своими делами, и у Громова с Александрой наконец осталось слишком много времени.
– Я знала, что ты не пойдёшь прямо за мной, – сказала она, глядя не на него, а на затвор винтовки. – Там, у Вайса, я почти сразу поняла. Если Надя вернулась и рассказала про мешок, ты не полезешь по той же ложбине, даже если след свежий.
Громов не ответил сразу. Потом спросил: – И злилась?
– Иногда.
– Справедливо.
– Нет. Вот в том и проблема, – Александра подняла голову и посмотрела прямо на него. – Я знала, что ты поступишь правильно. Знала, что короткий путь может стоить людей. Даже представляла, как ты стоишь над картой и объясняешь Колесову, почему нельзя ломиться вперёд. И всё равно каждый час думала: а вдруг не успеют? А вдруг решили, что рисковать нельзя вообще? А вдруг Вайс уведёт дальше, а вы будете всё ещё делать всё правильно?
Громов медленно снял вторую перчатку и убрал обе в карман. Лицо у него стало серьёзнее. – Я тоже боялся, что не успеем.
Александра ожидала объяснения, почему выбор был верен. Его не последовало.
– И всё? – спросила она.
– А что ещё?
– Можешь сказать, что другого варианта не было.
– Был. Пойти по короткому.
– И потерять людей.
– Возможно.
Она усмехнулась. – Савельев заразил всех этим словом.
– Полезное слово.
– Ненавижу.
Громов подошёл ближе. – Я стоял над картой и хотел отправить Колесова прямо за тобой. Очень хотел. Потом представил, как люди снова входят туда, где немцы уже один раз закрыли выходы, и понял, что если сделаю это только потому, что там ты, потом сам себе не прощу.
Александра слушала, не двигаясь. Он редко говорил о собственном страхе настолько прямо. Обычно чувства существовали между замечаниями о маршруте, ранении или погоде, и оба считали это достаточным.
– Спасибо, – сказала она после паузы.
– За то, что не пришёл быстрее?
– За то, что не пришёл глупее.
Громов улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. – Это был отвратительный день.
– У меня тоже не лучший.
– Я представлял тебя у Вайса и каждый раз думал, что именно он уже успел понять.
– Почти всё, кроме главного.
– А главное ты сама знаешь?
Она посмотрела на него и тихо рассмеялась. – Очень смешно.
Громов сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставалось совсем немного. – Я не шутил.
– Знаю.
Он коснулся её руки, лежавшей на винтовке, и пальцы Александры сами разжались. Оружие осталось на столе. В прошлый раз, ещё после первой книги, они поцеловались почти случайно, на фоне ранения, усталости и ощущения, что завтра всё может закончиться. Потом оба долго делали вид, что тот поцелуй ничего не определил. Во второй книге стало ещё сложнее: Громов знал про сорок один год, другой город, квартиру, машину и кофе из автомата, но знание не отвечало на простой вопрос – кто именно стоит перед ним сейчас и имеет ли она право строить что-то в теле женщины, которой больше нет.
Александра первой нарушила расстояние. Она коснулась лбом его плеча, словно устала держать голову, и несколько секунд просто стояла так. Громов обнял её осторожно, не сжимая ушибленную кисть. Никакого громкого признания не требовалось. Само движение уже было признанием, потому что никто больше не мог списать его на случайность или благодарность после боя.
– Я не знаю, что будет после войны, – сказала Александра ему в гимнастёрку. Голос получился глухим, и ей пришлось поднять голову. – Даже не знаю, будет ли для меня это «после». Может, однажды проснусь обратно. Может, Лидия вернётся. Может, ничего из этого не произойдёт.
– Я тоже не знаю, что будет после войны, – ответил Громов. Он провёл пальцами по её волосам у виска, где рыжая прядь выбилась из-под шапки. – И до тебя, если честно, не особенно рассчитывал на гарантии.
– Удобно.
– Война вообще многое упрощает.
– Не всё.
– Не всё.
Александра посмотрела ему в лицо. – Тогда давай хотя бы перестанем делать вид, что мы просто два человека, которые иногда случайно целуются после сложных операций.
Громов чуть улыбнулся. – Я давно не делаю.
– А я делала.
– Заметно.
– Ненавижу тебя.
– Это тоже заметно.
Она поцеловала его сама. Не торопливо и не как человек, который боится, что через секунду кто-то войдёт. Громов ответил так же спокойно, и именно это оказалось важнее всего. Между ними не возникло обещания будущего, которого никто не мог дать, но исчезла последняя удобная ложь о том, что происходящее можно отложить на потом. Когда они отстранились, Александра ещё некоторое время держалась за его рукав, а потом сказала с привычной насмешкой, пытаясь вернуть дыхание: – Если теперь Савельев появится из-за угла, я всё-таки застрелю его из собственной, официально возвращённой винтовки.
– Он, скорее всего, уже записал.
– Тогда точно застрелю.
Громов рассмеялся. И этот смех неожиданно сделал вечер нормальным, насколько вообще мог быть нормальным вечер января 1942 года.
Следующие два дня Павел почти не говорил с дочерью о том, что заметил. Его готовили к отправке в тыл вместе с другими освобождёнными гражданскими, потому что оставлять пожилого лесника при передовых частях никто не собирался, как бы полезны ни были его знания дорог. До отъезда он помогал разведчикам уточнять карты, показывал старые зимники и спорил с Кругловым о том, где после февральских снегов обычно переметает просеки. Александра видела его несколько раз в день, иногда они ели за одним столом, иногда Павел появлялся во дворе, когда она чистила оружие или разговаривала с Надей. Всё это были обычные сцены, и именно они, кажется, убедили старика сильнее немецкого допроса.
Он видел, как Александра завязывает синий шарф узлом спереди, потом вспоминает его замечание и раздражённо переставляет набок. Видел, как она безошибочно узнаёт старое название ручья, которого нет на карте, и через минуту не понимает, о каком соседе Ковальчуке он говорит. Один раз Павел спросил, помнит ли она корову Бурёнку, которая боднула Лидию в двенадцать лет; Александра долго пыталась вызвать хоть что-нибудь и в итоге призналась, что никакой коровы в голове нет. Зато, когда старик пожаловался на плохо затянутый ружейный ремень у одного разведчика, она машинально показала пальцами тот самый старый узел, которому Павел учил дочь в детстве. Память существовала. Просто жила по собственным правилам и выбирала, что вернуть, совершенно не интересуясь человеческим представлением о важности.
Больше всего Павла беспокоила не забывчивость. Изменился возраст, которого не было видно на лице. Лидии было двадцать пять, и старик помнил её взрослой женщиной, учительницей, человеком, успевшим прожить собственную жизнь. Но женщина перед ним говорила и молчала иначе. Иногда смотрела на молодых бойцов почти по-матерински, хотя была старше некоторых всего на несколько лет. Разговаривая с Надей, не изображала старшую подругу – действительно относилась к ней как человек, несущий ответственность за обучение. С Громовым держалась на равных, без той едва заметной девичьей осторожности, которую Павел прежде замечал у дочери рядом с понравившимися мужчинами. Даже врала иначе. Лидия, когда пыталась скрыть что-нибудь от отца, начинала слишком подробно объяснять и путалась в собственных деталях. Александра замолкала, выбирала одну часть правды и ставила её перед человеком как стену.
На третий день Павел пришёл к ней после обеда. Александра получила разрешение вернуться к ограниченной работе и как раз сидела одна в маленькой комнате, проверяя снаряжение перед завтрашним выходом. Винтовка лежала на столе, рядом бинокль Нади, который девушка оставила для чистки, и несколько патронов. Дверь была открыта. После плена Александра почти всегда оставляла её именно так, даже когда в коридоре тянуло холодом. Павел остановился у порога, посмотрел на створку и, ничего не говоря, вошёл.
– Можно? – спросил он, хотя уже сел на соседний стул.
Александра усмехнулась. – Ты удивительно вовремя спрашиваешь разрешения.
– Старость. Мысли запаздывают.
– Не заметила.
Павел снял шапку, положил на колени и несколько секунд разглядывал стол. Затем взял один патрон, покрутил между пальцами и поставил обратно. Александра сразу почувствовала, что пришёл он не из-за зимников. За последние дни старик научился начинать серьёзные разговоры с какой-нибудь мелочи, будто давал собеседнику время догадаться и подготовиться.
– Завтра меня отправляют, – сказал он наконец. – С утра.
– Знаю. Громов говорил.
– В тыл сначала, потом посмотрят. Может, в лесничество вернусь, если фронт ещё дальше уйдёт.
– Лучше не возвращайся сразу. Староста не единственный, кто мог на тебя донести.
Павел усмехнулся. – Вот опять.
– Что?
– Командуешь.
Александра отложила масляную тряпку. – Кто-то должен.
– Лидка тоже командовала, – спокойно ответил старик. Он провёл пальцем по краю стола, где дерево было изрезано старыми ножами, и добавил: – Только сначала краснела, потом говорила. Ты не краснеешь.
Александра почувствовала, как внутри всё становится холоднее. Павел говорил без обвинения. Именно поэтому спрятаться за раздражением не получалось.
– Пап…
Он поднял голову.
Она замолчала на этом слове.
Павел смотрел долго.
– Вот видишь, – сказал он тихо. – Каждый раз думаешь перед этим.
Александра отвела взгляд к винтовке. – Не каждый.
– Теперь уже реже.
Он не улыбался.
Комната вдруг стала слишком маленькой. За открытой дверью кто-то прошёл по коридору, хлопнула другая створка, с улицы донёсся смех Нади. Обычная жизнь продолжалась настолько близко, что от этого разговор казался ещё более опасным.
Павел продолжил не сразу. Он сложил большие ладони на коленях и некоторое время смотрел на них, будто слова требовалось сначала найти там, среди старых шрамов и трещин. – Ты очень стараешься быть моей Лидкой, – произнёс он наконец. – Это я вижу. Стараешься помнить, что она должна помнить, спрашиваешь осторожно, когда не знаешь, отвечаешь так, чтобы мне не больно было. Даже шарф теперь вяжешь сбоку, хотя тебя этот узел раздражает.
Александра невольно коснулась шарфа.
Павел заметил. – Вот. Лидка бы сейчас сказала, что я старый зануда и сама знает, как ей шарф носить. Потом ещё назло неделю бы завязывала спереди.
– Я тоже могу.
– Можешь. Но не сделала.
Она хотела пошутить.
Не получилось.
– После травмы люди меняются.
– Меняются.
– Теряют память.
– Теряют.
– Тогда в чём проблема?
Павел поднял глаза. В них не было злости, только усталость человека, который несколько дней убеждал себя в одном объяснении и в конце концов понял, что объяснение требует слишком много усилий. – Проблема в том, что память у тебя не пустая. Ты помнишь мой ремень на старом ружье, Волчий ход, запах сторожки, иногда даже слова вспоминаешь, которых я тебе не рассказывал. А потом смотришь на меня так, как Лидка никогда не смотрела.
Александра почувствовала, как пересыхает во рту. – Как?
– Как взрослая женщина на старого человека, которому боится причинить боль.
Она замерла.
Павел продолжил тише: – Дочка на отца так не смотрит, даже когда ей двадцать пять. Она может жалеть, злиться, бояться за него. Но не выбирает каждое слово так, будто перед ней чужая жизнь, которую надо не сломать.
Александра больше не могла смотреть в сторону. Всё, что они прятали от Вайса, Савельева, случайных людей и даже от самих себя, вдруг оказалось в простой комнате между винтовкой, старым столом и открытой дверью.
– Ты думаешь, я немецкий агент? – спросила она, хотя знала ответ.
Павел качнул головой. – Нет.
– Что я убила Лидию?
Старик вздрогнул, но снова покачал головой. – Если бы убила, не помнила бы то, чего кроме неё никто не видел. И не боялась бы этого вопроса сильнее меня.
Александра стиснула пальцы.
Павел посмотрел на неё и впервые за всё время произнёс не «Лидка», не «дочь» и не фамилию. – Как тебя зовут? – спросил он очень спокойно, не повышая голоса, а потом добавил, словно боялся, что она снова спрячется за официальным именем: – Не в документах. Тебя.
Несколько секунд Александра слышала только собственное дыхание. Этот вопрос уже задавали. Немцы. Савельев. Громов. Всякий раз ответ зависел от того, сколько правды можно позволить собеседнику. Но сейчас перед ней сидел человек, который имел на Лидию больше права, чем кто-либо из них, и именно ему Александра до сих пор врала больше всех.
– Александра, – сказала она.
Павел не изменился в лице.
Только пальцы на шапке сжались.
– Александра, – повторил он медленно, пробуя имя.
Она кивнула. – Александра Морозова.
– Морозова.
– Да.
– Откуда?
Вот теперь начиналась часть, для которой нормального ответа не существовало. Александра встала, прошлась до окна и вернулась, не потому что это помогало думать, а потому что сидеть оказалось невозможно. – Из другого времени, – сказала она и увидела, как Павел чуть нахмурился. – Не другой страны. Не немецкой школы. Не тайной части. Я жила… потом. Много лет после этой войны.
Старик смотрел молча.
– Насколько потом?
– Очень.
– Сколько тебе лет?
Александра усмехнулась без веселья. – Сорок один.
Павел посмотрел на лицо своей двадцатипятилетней дочери.
