Текст книги "Захватить живой (СИ)"
Автор книги: Ксения Чернова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
– Вы пока предполагаете, что приказ его, – заметил Савельев.
– Ты сам в это не веришь.
– Я верю в отсутствие доказательств до появления доказательств.
– Очень удобная религия.
– Работает лучше некоторых.
Надя посмотрела на Александру.
– Ты боишься?
Вопрос прозвучал неожиданно.
Громов чуть повернул голову, но не вмешался.
Александра могла отшутиться.
Почти сделала это.
Потом посмотрела на пленного.
– Да.
Надя явно не ожидала прямого ответа.
– Смерти меньше?
Александра подумала.
– Смерть хотя бы не задаёт вопросов.
Савельев закрыл блокнот.
– Вот поэтому перестаньте относиться к этому приказу как к защите. Он делает вас уязвимее, а не безопаснее. Обычный немец по-прежнему может убить. Специальная группа постарается сначала отрезать отход и подойти ближе. Вам теперь придётся распознавать намерение уже в бою, когда времени на размышления мало.
Громов опёрся ладонями о стол.
– Значит, меняем порядок выхода.
– Незначительно, – сказал Савельев. – Если полностью перестроимся после первого подтверждённого случая, сами сообщим противнику, насколько нас напугали.
Александра подняла бровь.
– А вы умеете быть неприятным сразу для всех.
– Это должность.
К вечеру участок окончательно проверили. Колесов вернулся туда с другой группой и обнаружил оставленную позицию наблюдателя у раздвоенной сосны. Никакой винтовки там действительно не использовали. За стволом лежал снег, примятый коленями, следы бинокля на коре и короткая дорожка к западной траншее. У выхода из карьера нашли ещё две неглубокие лежки и следы четырёх человек. Двое, которых видели Александра с Надей, были только передней частью группы.
Они действительно ждали тех, кто выйдет по дну.
Не обязательно именно Александру.
Но описание пленного делало такой вариант наиболее вероятным.
Сапёры проверили карьер и нашли две мины ближе к западной стороне. Не там, где они могли убить всю группу, а дальше, на боковом проходе, словно должны были закрыть человеку дополнительный путь после выхода. Александре эта деталь понравилась меньше всего.
Громов собрал их после ужина.
Теперь в комнате стало теплее. Кто-то наконец убрал сушившиеся портянки с печи, поэтому запах тоже улучшился, хотя не настолько, чтобы помещение можно было назвать приятным. За столом сидели Александра, Надя, Колесов и ещё двое разведчиков. Савельев стоял возле окна.
Громов разложил перед ними несколько кусочков дерева и небольшой камень.
– После сегодняшнего случая вводим для разведывательных пар аварийные отметки, – сказал он. – Не секретную азбуку. Не сообщения. Только признаки движения на случай разделения или принудительного отхода. Чем сложнее код, тем выше вероятность, что человек забудет его именно тогда, когда понадобится.
Александра посмотрела на камень.
– Мы собираемся побеждать немецкую разведку галькой?
– Иногда полезно начинать с того, что не требует батареи, – ответил Громов.
Она едва не рассмеялась.
Слово «батарея» в его устах прозвучало совершенно обычно, но в голове Александры немедленно возник телефон из прежней жизни, который она оставляла ночью заряжаться возле кровати. В мире 1942 года батарея означала совсем другое, и это случайное совпадение заставило на секунду почувствовать такую острую тоску, что она почти перестала слышать продолжение.
Надя толкнула её локтем.
– Ты где?
– Здесь.
– Врёшь.
– Потом.
Громов показал первый знак.
Три короткие царапины на коре, расположенные почти рядом. Они означают: «двигалась принудительно или под наблюдением; ищи направление следующего знака». Не потому, что сама форма волшебным образом несёт этот смысл, а потому, что они так договорились.
Второй знак – ветка, сломанная не полностью и загнутая в сторону движения. Значение простое: «ушла туда; могла не иметь возможности выбирать маршрут».
Третий – небольшой камень, перевёрнутый светлой стороной вверх на тёмной земле или снегу рядом с естественным укрытием. Он означает: «ищи следующий след, прежний маршрут изменён».
Колесов посмотрел на набор.
– На снегу камень нормально. В лесу зимой тоже. А летом?
– Летом придумаем летнее, если доживём, – сказал Громов.
Никто не засмеялся громко, но несколько человек улыбнулись.
Александра взяла камень.
– Слишком просто.
– Именно поэтому запомните, – ответил капитан.
– Немец тоже увидит.
Надя пожала плечами.
– И что?
Александра посмотрела.
– В смысле?
– Ну увидит он три царапины. Что дальше? Откуда ему знать, что они наши?
– Может понять по повторению.
– Если мы будем украшать ими каждый второй ствол, конечно.
Александра повертела камень.
– Хороший разведчик заметит неестественную деталь.
– Нам же не нужно обмануть весь немецкий штаб, – сказала Надя. Она взяла ветку и надломила её, показывая, как сделала бы знак. – Мне нужно понять, что это оставила ты. Или тебе – что оставила я.
Фраза оказалась настолько простой, что спор сразу потерял смысл.
Громов посмотрел на Александру.
– Есть возражения?
– Есть.
– Технические?
– Нет.
– Тогда Крылова опять победила.
– Она однажды испортится от такой жизни.
Надя положила ветку перед собой.
– Уже.
Колесов взял нож и показал, как лучше делать царапины: не слишком глубоко, чтобы свежая белая древесина не бросалась в глаза с десяти метров, но достаточно заметно для человека, который знает, что ищет. Несколько минут они практиковались прямо на полене возле печи. Сцена выглядела почти смешно: взрослые вооружённые люди сидят в промёрзшем доме посреди войны и учатся правильно царапать кору.
Однако Александра понимала смысл.
В лесу связь умирает быстрее людей.
Посыльного могут убить.
Провод оборвётся.
Рацию им никто не выдаст.
Голос не докричится через километры.
Иногда всё, что остаётся человеку, – маленькая царапина на дереве.
Она сделала три короткие линии ножом.
Надя посмотрела.
– Слишком ровно.
– Что?
– Ты как на линейке.
– Привычка.
– Немец заметит.
Александра нахмурилась.
Девушка взяла нож и сделала три царапины неровно, одна чуть выше другой.
– Вот так.
– Некрасиво.
– Мы не конкурс каллиграфии выигрываем.
Колесов хмыкнул.
– Правильно. Ветрова, тебе бы только следы оставлять художественные.
– Я учительница.
Слово сорвалось само.
Все на секунду замолчали.
Не потому, что фраза была странной. Для них Лидия Ветрова действительно была учительницей до войны.
Но Александра услышала в собственном голосе чужую жизнь.
Школу.
Мел.
Анну.
Синий шарф.
Она отвернулась к печи.
Надя не стала ничего спрашивать.
Громов тоже.
Только Савельев, стоявший у окна, посмотрел внимательнее.
Когда остальные разошлись, он попросил Александру задержаться.
Надя уже надевала шапку, но остановилась.
– Я тоже?
Савельев подумал.
– Да. Раз уж приказ касается пары.
Громов остался за столом.
Колесов ушёл проверять посты.
Комната стала почти пустой.
Савельев достал из кармана сложенный лист.
– Переводчик ещё раз поговорил с Крюгером. Раненый вспомнил одну деталь.
Александра вздохнула.
– У вас всегда одна деталь после того, как все уже собрались спать.
– Люди редко вспоминают всё по расписанию.
– Что?
Савельев развернул лист.
– Перед выходом унтер-офицер объяснял, почему именно эту женщину желательно взять живой. Никаких подробностей не было. Только сказал, что сведения о ней должны быть получены непосредственно от неё.
Надя нахмурилась.
– Что значит непосредственно?
– Чтобы ответы дала сама Ветрова, а не люди, которые её знают.
Александра почувствовала, как тот прежний холод снова появился внутри.
Громов спросил:
– Дословно?
– Перевод приблизительный. Немецкая формулировка обычная: цель представляет разведывательный интерес, предпочтителен живой захват для непосредственного допроса. Но с учётом всего, что мы знаем о Вайсе, смысл становится неприятнее.
– Мы всё ещё не знаем, что приказ его, – сказала Александра.
Савельев сложил лист.
– Нет.
– Но думаешь, что его.
– Да.
В комнате потрескивали дрова.
За стеной кто-то прошёл по коридору.
Александра вдруг отчётливо представила противоположную сцену: немецкий стол, лампа, переводчик, Вайс напротив. Без винтовки между ними. Без шестисот метров снега. Без возможности отвернуться и уйти по канаве.
Вайс задаёт вопрос.
«Где вы учились?»
Она отвечает.
Он достаёт довоенную карточку Лидии.
Следующий вопрос.
«Почему вы не помните школу?»
Следующий.
«Что произошло семнадцатого ноября?»
А потом тот вопрос, на который не существует разумного ответа.
«Кто вы?»
Александра сжала пальцы.
Громов заметил.
– Александра.
Она посмотрела на него.
Он впервые за весь разговор назвал её настоящим именем при Савельеве и Наде.
Никто не удивился.
Савельев уже давно слышал.
Надя тоже знала.
Но сейчас имя прозвучало особенно правильно.
Не Лидия.
Александра.
– Всё нормально, – сказала она.
Савельев покачал головой.
– Нет.
– Это фигура речи.
– Я понял.
Он подошёл к столу.
– Вы всё ещё воспринимаете Вайса как противника, который пытается понять вашу работу. Это было верно месяц назад. После переправы он получил доказательство, что профессиональная модель перестала давать результат. После довоенных сведений он получил другую проблему.
Александра посмотрела на него.
Савельев говорил без всякого удовольствия.
– Противник задаёт тот же вопрос, который задаю я с первого дня. Почему биография Лидии Ветровой не объясняет человека, появившегося после нападения у сторожки?
– Ты хотя бы не пытался взять меня в плен.
– Вы уже находились под охраной, когда мы познакомились.
Она не удержалась и усмехнулась.
– Вот теперь стало легче.
– Я стараюсь.
Надя села обратно.
– Значит, если они ещё раз попробуют, Александру будут брать отдельно от меня?
Савельев посмотрел на неё.
– Вероятно.
– Тогда они понимают, кто из нас стрелок.
– Да.
– По волосам.
– По волосам, винтовке, описанию, поведению. Не думайте, что противник обязан путать вас только потому, что обе носите белый халат.
Надя поджала губы.
– Можно спрятать волосы.
– Нужно.
Александра сняла шапку и заправила выбившиеся пряди глубже под подшлемник.
– Так?
Громов посмотрел.
– Лучше.
– Ужасно.
– Война переживёт.
Она натянула шапку обратно.
Савельев продолжил:
– И ещё. Не пытайтесь использовать приказ против них слишком смело. Не думайте: раз меня хотят живой, я могу показываться. Условия Крюгер назвал ясно. Если захват мешает основной задаче – убивать. Если Ветрова открывает огонь и угрожает людям – убивать. Это не защита. Это дополнительный вариант для противника.
– Поняла.
– Повторите.
Александра посмотрела с раздражением.
– Я не бессмертная.
– Это вы знаете лучше меня.
– Обычный немец будет стрелять на поражение. Люди специальной группы тоже будут, если не смогут взять. Не считать промах признаком приказа на захват. Не лезть под огонь только ради проверки.
Савельев кивнул.
– Хорошо.
Надя вдруг спросила:
– А если они всё-таки возьмут?
Громов резко посмотрел на неё.
Савельев не отвёл глаз.
– Тогда задача изменится.
– Я спрашиваю не про штаб.
Надя говорила спокойно, но Александра увидела, как девушка сжимает край рукавицы.
– Что делать нам?
Савельев ответил после короткой паузы:
– Не погибать следом.
Надя нахмурилась.
– Очень полезно.
– Именно полезно. Если одного человека взяли живым, потеря второго ничего не исправит. Сначала установить направление, численность, задачу противника и возможный пункт перевода. Потом действовать по приказу.
Александра неожиданно почувствовала злость.
Не на Савельева.
На саму мысль.
Она знала, что он прав.
Если немцы возьмут Надю, первая её собственная реакция будет совершенно противоположной. Бежать следом. Стрелять. Лезть в любой коридор. Делать ровно то, на чём Вайс уже однажды строил ловушку с Трофимовым и Пахомовым.
Надя посмотрела на неё.
Поняла без слов.
– Ты бы пошла.
– Да.
– Даже после всего.
– Да.
– Поэтому у нас есть царапины.
Александра усмехнулась.
– Не начинай.
– Я серьёзно.
Девушка достала нож и положила на стол рядом с поленом.
– Если кого-то из нас отрезали, оставляем знак, если можем. Вторая не бежит сразу следом. Сначала ищет следующий.
– Мы только час назад выучили эти знаки.
– Тем более не успели надоесть.
Громов тихо засмеялся.
Савельев посмотрел на Надю с выражением почти одобрительным.
– Правильно.
Александра взяла нож.
– Хорошо.
Надя подняла бровь.
– Что хорошо?
– Если меня тащат и я могу оставить знак – оставлю. Если тебя – ты оставишь. Тот, кто снаружи, не лезет в первый коридор, а ищет следующий.
– И не решает, что обязательно знает, куда повели.
– Да.
– И не бежит одна.
Александра посмотрела на неё.
– Не наглей.
– Это не ответ.
– Не бегу одна.
– Вот.
Громов перестал улыбаться.
– И это относится не только к плену. Потеря связи, разделение после обстрела, ранение, отход через разные маршруты. Знаки нужны именно затем, чтобы следующий человек не начинал угадывать.
Савельев поднялся.
– Хорошо. На сегодня всё.
Он дошёл до двери, потом остановился.
Александра уже знала, что сейчас будет ещё одна «маленькая деталь».
– Что?
Савельев повернулся.
– Я всё-таки отвечу на ваш вопрос, зачем Вайсу живой захват.
– Ты уже ответил.
– Нет.
Он некоторое время смотрел на неё.
– Раньше ему было достаточно спрашивать других людей, как работает Лисица. Теперь это перестало давать ответы.
Александра молчала.
Савельев продолжил:
– Он получил Келлера. Получил наблюдения. Получил пленных. Получил довоенные сведения. Всё это описывает две разные картины, а не одну. Лидия Ветрова до сторожки и человек после сторожки.
Громов выпрямился.
Надя перестала крутить нож.
Александра почувствовала, что прекрасно понимает следующую фразу и совсем не хочет её слышать.
Савельев всё равно сказал:
– Вайсу больше не нужен очередной рассказ о Лисице. Он хочет получить ответы от женщины, которая сама утверждает, что она не Лидия Ветрова.
Он замолчал, но никто не двинулся.
За окном шёл снег.
Большими тяжёлыми хлопьями он падал на освободившуюся деревню, на дорогу, по которой утром снова двинутся советские части, на леса впереди и на следы людей, ещё несколько часов назад пытавшихся загнать Александру в карьер. К утру снег закроет эти следы полностью. Останутся только карты, показания раненого немца и три маленькие царапины на куске полена возле печи – слишком простые, чтобы иметь значение для кого-нибудь ещё.
Александра посмотрела на них.
Потом на Надю.
Она ещё не знала, что совсем скоро от этих трёх царапин будет зависеть значительно больше, чем жизнь одного человека.
Глава 2.
На второй день снегопад закончился, но легче от этого не стало. Небо очистилось ещё до рассвета, мороз сразу прихватил рыхлый снег твёрдой коркой, и теперь каждый шаг сопровождался сухим хрустом, который в зимнем лесу разносился удивительно далеко. Дорога на запад тянулась между соснами, несколько раз проваливалась в низины и снова поднималась на пологие холмы, где ветер успел слизать снег почти до промёрзшей земли. По этой дороге с утра шли люди: разведчики, сапёры, связисты, санитары, две повозки с ранеными и несколько местных жителей, вышедших из леса уже после того, как немецкий арьергард оставил посёлок. Некоторые несли узлы. Другие шли с пустыми руками, сохранив только одежду, надетую перед тем, как пришлось прятаться. Победа снова выглядела не так, как полагалось выглядеть победе. Она хромала, кашляла, пахла дымом и то и дело останавливалась возле дороги, чтобы поправить сползающую портянку или дождаться ребёнка, который больше не мог идти по глубокому снегу.
Александра лежала за низкой каменной оградой у западной окраины посёлка и наблюдала дорогу через прицел. Никакой подтверждённой немецкой позиции впереди не существовало, но вчерашняя группа захвата заставила Громова усилить охранение даже там, где немцы уже ушли. Обычный стрелок мог остаться в лесу без всякого отношения к Вайсу, поставить одну пулю в толпу людей и исчезнуть раньше, чем разведчики доберутся до его лежки. Рядом, устроившись за остатками кирпичной печи, Надя смотрела в бинокль и время от времени называла ориентиры. Александра слушала, но не повторяла измерения вслед за ней. Вначале это требовало сознательного усилия. Теперь привычка проверять каждый Надин вывод постепенно отмирала, хотя временами всё ещё шевелилась внутри, как плохо добитый немец возле дороги.
– На изгибе ещё двое, – сказала Надя, опустив бинокль на несколько мгновений. Она потёрла глаз тыльной стороной рукавицы и снова посмотрела на запад. – Один в советской шинели, второй гражданский. Идут без оружия, руки видно.
– До них?
– Около шестисот пятидесяти. Дорога снижается, поэтому может быть ближе.
Александра не стала уточнять. Мужчины действительно двигались медленно и явно не пытались скрываться. Тот, что был в шинели, сильно хромал, опираясь на длинную ветку, а гражданский поддерживал его под локоть. Через несколько минут они дошли до условного знака, оставленного разведчиками возле раздвоенной сосны, остановились и подняли руки. С нижнего поста к ним вышли двое красноармейцев.
– Наших ведёт, – заметила Надя. Она ещё раз посмотрела на людей, после чего добавила уже тише: – Опять через лес.
– Здесь все теперь через лес, – ответила Александра. – По дорогам немцы собирают, по лесу люди уходят.
Гражданского привели первым. Это был мужчина лет пятидесяти, худой, обросший тёмной с проседью щетиной, в коротком полушубке, перепоясанном верёвкой. На голове сидела старая меховая шапка, один валенок был перетянут полосой мешковины, а правая рука пряталась под полой одежды. Александра сначала решила, что человек ранен, но, когда его подвели ближе, увидела обмотанные тряпками пальцы. Обморожение. Мужчина держался прямо, однако шагал осторожно, словно земля под ногами могла в любой момент открыть ещё одну неприятность, которых ему и без того хватило.
К нему вышел Колесов. Сержант коротко расспросил проводивших бойцов, потом повернулся к каменной ограде и махнул Александре с Надей. Немецкого движения впереди не было, поэтому пару сменили двое разведчиков. Александра поднялась, отряхнула белый халат и повесила винтовку на плечо. Надя убрала бинокль под телогрейку, защищая стекло от резкой смены температуры, и первой спустилась к дороге.
– Из Кривого Брода, – сообщил Колесов, когда они подошли. Он кивнул на гражданского, который стоял рядом и пытался не смотреть на советские винтовки слишком долго. – Зовут Степан Лукич Гриднев. Вчера вечером вылез к нашим севернее старого тракта. Говорит, там ещё люди были, но разошлись по лесу. Одного красноармейца вывел сюда.
– Не я вывел, – возразил мужчина. Голос у него оказался хриплым, как будто последние дни он либо слишком много молчал, либо слишком часто кричал. – Я его только от последнего оврага довёл. До того другой человек вывел.
Колесов посмотрел внимательнее.
– Какой человек?
Степан Лукич пожал плечами, но движение получилось скованным. – Лесник. Старый уже, хотя не дряхлый. Он многих через лес водит.
Александра услышала сообщение как обычную часть войны. За последние недели через разведку прошли десятки похожих историй. Кто-то прятал окруженцев в сарае, кто-то давал хлеб, кто-то показывал тропу вокруг немецкого поста. Не все рассказы оказывались правдой. Иногда человек приписывал одному проводнику помощь целой деревне, иногда местного пьяницу после освобождения внезапно объявляли организатором подполья, потому что он дважды ругал немцев возле колодца и один раз не отдал им самогон. Савельев относился к подобным героям осторожно, что местные воспринимали как чёрную неблагодарность, а Александра уже успела понять: в реальной войне хороший поступок не всегда превращает человека в надёжный источник остальных сведений.
– Где лесник? – спросила Надя, встав чуть сбоку от Гриднева, чтобы не заслонять ему дорогу и одновременно видеть руки.
– Был в Чёрной Пади. Сторожка там старая, ещё княжеская вроде, хотя какой у нас князь был – чёрт знает. Он там красноармейцев держал, кто от частей отбился. Потом семьями людей выводил к востоку.
– Партизаны? – спросил Колесов.
Степан Лукич покачал головой. – Не командир он. И отряда никакого у него нет. Ружьё есть, лес знает, людей знает. Этого иногда хватает больше, чем красной повязки на рукаве.
Последние слова прозвучали с лёгкой злостью. Колесов заметил, но не стал цепляться.
– Сам откуда его знаешь?
– Лес возил до войны. Он участки принимал, следил, чтобы мы молодняк не резали. Поругались раз десять, значит, знакомы хорошо.
Надя усмехнулась. – Убедительно.
Степан Лукич впервые посмотрел на неё прямо. – Хорошего человека по ругани и узнают, девонька. Плохой улыбается, пока не может сделать гадость, а потом уже поздно разбираться.
Александра почувствовала, что мужчина ей нравится. Не настолько, чтобы верить каждому слову, но достаточно, чтобы не раздражаться от долгого рассказа.
– Где сейчас этот лесник? – спросила она.
Гриднев перевёл взгляд на её лицо, задержался на веснушках и рыжих прядях, выбившихся из-под шапки. Несколько секунд смотрел странно, будто хотел вспомнить что-то, но потом только вздохнул. – Немцы взяли. Дня три назад или четыре. Я время уже плохо считаю.
Ветер прошёл по дороге, поднял сухой снег и бросил его в лица. Мужчина закашлялся, прикрыв рот локтем. Колесов посмотрел на посёлок и кивнул бойцам.
– В дом его. Сначала фельдшер, потом поговорим нормально. Здесь замёрзнет раньше, чем успеет всё рассказать.
– Я нормально стою, – возразил Степан Лукич, но послушно сделал шаг к дороге.
– Все нормально стоят, пока не падают, – ответил Колесов. Он повернулся к Александре и добавил уже тише: – Громов с утра собирает сообщения про какого-то проводника. Похоже, тот же человек.
– Почему мне ничего не сказал?
– Потому что ты в карауле была. К тому же до сегодняшнего дня никто не знал, человек это или три разных деда, которых местные объединили в одного лесного духа.
Надя поправила ремень карабина. – А сейчас?
– Сейчас есть имя свидетеля и возможность спросить.
Они пошли следом.
Командный пункт устроили в доме бывшего счетовода лесозаготовительной артели. Хозяин ушёл вместе с немцами или погиб раньше, никто точно не знал. В двух комнатах разместились Громов, связисты и часть разведки, в маленькой кухне работал фельдшер, а сарай за домом использовали для хранения патронов и трофейных вещей. Печь топили сырыми дровами, поэтому в помещении было одновременно жарко, дымно и влажно. Снег на одежде таял, вода стекала на пол, а потом люди выходили наружу и почти сразу покрывались тонкой коркой льда. Александра уже начала считать, что сухой мороз лучше такого тепла. По крайней мере, на холоде одежда не пыталась замёрзнуть на человеке второй раз.
Степана Лукича усадили возле печи. Фельдшер развернул тряпки на пальцах, посмотрел на кожу и выругался без повышения голоса, что прозвучало значительно страшнее обычного крика. Мужчина пытался убедить его, что пальцы чувствует, но проверка иглой показала обратное. Фельдшер растёр руки, наложил чистые повязки и приказал дать человеку горячую воду, а не водку, которую кто-то из разведчиков уже собирался предложить из лучших побуждений.
– Водка сосуды расширяет, после неё замёрзнете быстрее, – сказал фельдшер, заметив недовольство свидетеля. Он затянул узел на повязке и добавил: – Если хотите остаться с пальцами, слушайте меня. Если не хотите, скажите сразу, я сэкономлю бинт.
– Характер у вас тяжёлый, – заметил Степан Лукич.
– Зато руки целы.
– Пока.
– Именно поэтому я здесь главный.
Мужчина замолчал.
Громов пришёл через несколько минут вместе с Савельевым. Капитан снял шапку, стряхнул снег с плеч и сначала посмотрел на Александру. Она стояла возле окна, прислонив винтовку к стене. В его взгляде не было вопроса о том, почему её позвали на разговор с местным жителем. Он уже знал ответ или решил узнать по ходу. Савельев, напротив, сразу осмотрел Степана Лукича, фельдшера, повязки и кружку с горячей водой, словно пытался определить надёжность будущих показаний по тому, насколько человек согрелся.
– Слышал, вы были задержаны немцами, – сказал оперуполномоченный, усаживаясь напротив. Он не достал блокнот сразу, что Александра давно научилась считать признаком осторожности. Люди начинали говорить свободнее, пока не видели бумагу. – Расскажите сначала, как вышли.
Степан Лукич поднёс кружку к губам обеими перевязанными руками. – Из сарая ушёл. Нас там шестеро сидело. Немцы утром начали собираться, потом ваша артиллерия где-то за дорогой ударила. Охрана забегала. Один сарай открыл, вывел троих, остальных, видимо, забыл или не успел. Дверь плохо закрыл. Мы доску оторвали и ушли через задний двор.
– Кто ещё?
– Дед Молчанов, женщина из Заболотья и два парня. Шестой лежал, идти не мог. Его оставили.
Савельев не изменился в лице. – Где остальные четверо?
– У оврага разошлись. Женщина к сестре пошла, дед сказал, что знает тропу на восток. Парни со мной были до Чёрной Пади, потом услышали стрельбу и свернули севернее.
– Почему вы продолжили один?
Степан Лукич посмотрел на кружку. – Я не один был. Красноармейца встретил, про которого уже сказал. Нога у него прострелена, но идти мог. Потом лесник вывел нас на старую просеку и показал, как обойти немецкий пост.
Савельев впервые достал карандаш. – Лесник был свободен?
Мужчина покачал головой. – Это раньше. Я сейчас с конца рассказываю, потому что в голове всё перемешалось. Проводил он людей до того, как его взяли. Красноармеец про него рассказал, а дальше мы шли по его меткам и словам.
Громов подошёл к столу. – Начните с того момента, когда впервые его видели после прихода немцев. Не торопитесь.
Степан Лукич сделал несколько глотков. Александра слушала, всё ещё воспринимая лесника как неизвестного местного человека, который мог оказаться важен для разведки. На карте вокруг посёлка существовали десятки старых троп, не обозначенных ни на советских, ни на немецких листах. Лесозаготовители прокладывали зимники только на несколько сезонов, ручьи меняли русла, мостки сгнивали, болота промерзали по-разному. Человек, который знал, где можно провести сани после снегопада или вывести группу вокруг немецкого поста, был ценнее красивой штабной стрелки на бумаге.
Гриднев начал говорить.
Лесник жил в сторожке у Чёрной Пади. До войны следил за двумя участками, принимал вырубку и ругался с артельщиками, когда те пытались свалить лишнее дерево или оставить ветки возле дороги. После прихода немцев он не ушёл. Сначала потому, что в доме оставалась больная родственница, потом потому, что лес стал единственным местом, через которое люди ещё могли двигаться без разрешения комендатуры. Павел – пока свидетель называл только имя – не объявлял себя партизаном, не носил красной повязки и не рассказывал в деревнях, сколько немцев собирается убить к весне. Он просто делал то, что умел.
Двух красноармейцев, отставших от разбитой части, спрятал в сторожке и держал почти неделю. Одному перевязал руку, второго потом вывел по старому противопожарному просеку к дороге на восток. Семье мельника показал проход через болотный остров, когда староста внёс их в список на отправку. Несколько раз предупреждал местных, какой дорогой пойдёт немецкий патруль. Откуда знал – Степан Лукич не спрашивал. Может, видел следы. Может, слышал машины. Может, кто-то из работников лесничества передавал. Большой подпольной сети за этим не стояло. Только человек, который много лет смотрел на лес и понимал его лучше тех, кто пришёл с чужими картами.
– Оружие у него было? – спросил Савельев, когда рассказ дошёл до сторожки.
– Охотничье ружьё. Ещё винтовка вроде появилась потом, но сам не видел. Говорили, один красноармеец оставил.
– По немцам стрелял?
– Не знаю. Может, и стрелял, если прижали. Но разговоров про убитых не было.
– Связь с партизанами?
Степан Лукич усмехнулся. – У нас теперь любого, кто ночью из дома вышел, немцы в партизаны пишут. Отряд где-то севернее есть, это все знают. Павел мог им передать, что видел на дороге. Мог не передать. Он лишнего не рассказывал даже своим.
Александра почувствовала, как имя «Павел» задело что-то внутри, но пока не связалось с определённым лицом. Павлов вокруг хватало. Лидия Павловна тоже носила отчество, которое давно перестало казаться Александре личной подсказкой. Она знала, что отец Лидии был лесником. Знала из фотографии, рассказов Анны и редких вспышек памяти. Но огромный зимний лес был полон лесников, а разум не хотел хвататься за совпадение раньше времени.
Громов, похоже, подумал о том же. Он посмотрел на Александру коротко, затем снова повернулся к свидетелю. – Как Павел попался?
Степан Лукич опустил кружку. – Староста сдал.
– Имя старосты?
– Кирилл Мокеевич Жданов. До войны кладовщиком был, потом немцы его поставили. Он лесника не любил ещё раньше. Павел поймал его на краже леса, дело до района дошло. Кирилл думал, забыли. Такие не забывают.
Савельев записал имя. – Что именно сообщил немцам?
– Что в сторожке красноармейцев прячут и по ночам люди ходят. Жандармы приехали с утра. Павла дома не было, но нашли хлеб, бинты, котелок армейский и следы возле задней стены. Подождали. Он вернулся к вечеру.
– Один?
– Один.
– С оружием?
– Ружьё за плечом.
– Сопротивлялся?
Степан Лукич задумался. – Говорили, одного немца ударил. Не выстрелил, а именно ударил, когда тот тётку Марью за волосы дёрнул. Потом его скрутили.
Александра почувствовала ещё один короткий толчок памяти.
Не картинку.
Движение.
Широкая мужская ладонь перехватывает ремень старого ружья у самой пряжки. Пальцы тёмные от смолы и земли, ноготь на большом пальце треснут. Рядом пахнет хвоей, табаком и мокрой шерстью. Низкий голос говорит совсем близко:
«Не хватай ствол грязной рукой, Лидка. Потом сама же будешь чистить и ругаться».
Воспоминание оказалось настолько телесным, что Александра посмотрела на собственную ладонь. Несколько секунд ей казалось, будто под пальцами лежит тот старый ремень, жёсткий и натёртый воском. Потом кухня вернулась. Печь дымила. Степан Лукич продолжал рассказывать, Савельев держал карандаш над бумагой, Надя стояла рядом с окном.
Надя заметила первой.
Она не спросила вслух. Только шагнула ближе и положила на край стола кружку, которую Александра до этого вообще не держала. Жест получился нелепым, но понятным: вот реальный предмет, вот тепло, вот настоящее помещение. Александра коснулась металла и коротко кивнула.
Громов тоже увидел.
– Что вспомнила? – спросил он, не делая вид, что разговор можно отложить.
Степан Лукич поднял голову.
Александра посмотрела на него. – Пока ничего, что относится к делу. Рука. Ремень ружья. Голос.
Мужчина нахмурился.
– Чей голос?
Савельев опередил ответ. – Сначала закончим ваш рассказ, Степан Лукич. Потом вернёмся.
Гриднев посмотрел на Александру ещё внимательнее. На этот раз взгляд задержался не только на волосах. Он словно пытался поставить её лицо рядом с другим, хранящимся в памяти, но не решался произнести вывод.
