Текст книги "Захватить живой (СИ)"
Автор книги: Ксения Чернова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Людей было немного.
Александра начала считать автоматически.
Два поста у восточного въезда.
Трое возле склада.
Четверо у барака.
Несколько водителей.
Два человека у пилорамы.
Ещё кто-то внутри конторы.
Около двадцати.
Может, двадцать пять.
Не крепость.
Но и не место, из которого двое пленных могут просто уйти через заднюю дверь.
Вайс сразу занял контору. Часть документов понесли туда, другие ящики оставили на складе. Задержанных разместили в бараке, где раньше жили рабочие лесозаготовки. Там стояли двухъярусные нары, большая железная печь и длинный стол, покрытый старыми зарубками. Окна заколотили досками не немцы – вероятно, ещё осенью, – поэтому внутри царил полумрак даже до наступления настоящей ночи.
Павла оставили с остальными ненадолго.
Потом переводчик пришёл и позвал его.
– Опять дороги, – сказал лесник, поднимаясь.
Александра посмотрела на него. – Что им ещё нужно?
– Дальше два выхода. Один на западный тракт, второй к старому складу и потом к деревням.
– Будешь тянуть?
Павел усмехнулся. – А куда торопиться?
Охранник велел идти.
Старик вышел.
Александра осталась у стены.
Она уже почти не чувствовала пальцы ног. Халат намок снизу, спина болела после долгой дороги, правая кисть всё ещё ныла после удара. Но голова работала ясно.
Самое важное она увидела ещё во дворе.
Немцы не собирались оставаться надолго.
Грузили.
Перекладывали ящики.
Проверяли машины.
Один водитель снимал брезент с кузова исправного грузовика.
У полевой кухни никто не разводил большой огонь.
Это был транзитный узел.
Не место для ночёвки всей группы.
Если Вайс собирается продолжить допрос, у него всего несколько часов. Потом либо фронт подойдёт ближе, либо он уйдёт дальше.
Следовало сообщить Наде не просто направление.
Срочность.
Но как?
Три царапины означали принудительное движение.
Ветка – маршрут.
Камень – изменение пути.
Отдельного знака «торопись» они не придумали.
Потому что два дня назад подобная тонкость казалась ненужной.
Александра мысленно выругалась.
Всю жизнь – первую или вторую, теперь уже неважно – самые важные вещи обнаруживали необходимость уже после того, как возможность спокойно их подготовить исчезала.
Она посмотрела на барак.
Под столом лежала тонкая щепка.
Возле печи – уголь.
Окно заколочено.
Дверь охраняют.
След на дороге оставить можно только при следующем выходе.
Значит, придётся ждать.
Павел вернулся через час.
Лицо у него было усталым, но довольным.
Он сел рядом с Александрой на нары и несколько минут грел ладони над печью.
– Что?
– Вайс хочет ночью идти дальше.
Александра напряглась. – Точно?
– Спрашивал западную дорогу. Сколько до тракта, есть ли мост, где можно пройти грузовиками.
– Что ответил?
– Правду.
Она посмотрела с раздражением.
Павел усмехнулся. – Ты сначала дослушай. Западная дорога хорошая. Только в трёх километрах мост через овраг, а у него одна балка треснула ещё летом. Пустая машина пройдёт. Гружёная – не уверен.
– Это правда?
– Да.
– Отлично. А второй путь?
– Через юг. Длиннее на пять километров.
– И?
– Там дорога хорошая.
Александра вздохнула. – Ты отвратительно помогаешь побегу.
– Я не организую побег. Я заставляю их выбирать.
– Между плохим и нормальным?
– Между быстрым, но рискованным, и надёжным, но долгим. Какой бы выбрали твои?
Вопрос заставил её замолчать.
Громов выбрал бы надёжный, если задача позволяет.
Колесов посмотрел бы на время.
Надя начала бы считать наблюдение.
– Вайс?
– Пока думает.
Павел потёр руки и посмотрел на дочь. – Ты опять всё глазами меряешь.
Александра почувствовала раздражение. – Что теперь?
– Посты, двери, окна. Сколько человек во дворе, когда менялись.
– Нормально для пленного.
– Для тебя теперь нормально.
Он сказал без упрёка.
Только фиксируя.
Александра посмотрела на огонь.
– Ты продолжаешь сравнивать.
– Да.
– С Лидией.
– А с кем ещё?
Она не ответила.
Павел помолчал. Потом неожиданно спросил: – Помнишь старый мост у Волчьего хода?
– Каменный?
– Нет. Деревянный, ниже.
Александра попыталась.
Ничего.
– Не помню.
– Там ты первый раз одна пошла по следу кабана. Я велел ждать у моста, а ты полезла дальше.
В памяти что-то дрогнуло, но картины не возникло.
– И?
– Заблудилась на два часа.
– Похоже на меня.
– Нет.
Александра посмотрела на него.
Павел улыбнулся едва заметно. – Вот это как раз не похоже. Лидка после того случая неделю в лес одна не ходила. А ты рассказываешь про это так, будто смеёшься над чужой дуростью.
Он снова попал.
Не в факт.
В реакцию.
Александра почувствовала, как хочется отшутиться, но сейчас любая шутка подтвердит наблюдение сильнее признания.
– Я этого не помню, – сказала она.
– Знаю.
– Тогда как мне реагировать?
Павел пожал плечами. – Не знаю.
И это было первое «не знаю», которое он произнёс про дочь.
Они сидели рядом, слушая, как за стеной разговаривают немцы и как ветер время от времени бьёт снегом в заколоченное окно. Павел больше не пытался объяснять всё ударом по голове. Не отказался от этой версии окончательно, но перестал доставать её всякий раз, когда появлялось несоответствие.
Александра понимала.
До вопроса «кто ты?» оставалось не так много.
И она не знала, чего боится больше: самого вопроса или необходимости ответить.
Дверь барака открылась.
Охранник вызвал двоих мужчин на улицу таскать ящики.
Александра поднялась вместе с ними.
Немец сразу ткнул пальцем обратно.
– Я могу помочь, – сказала она, показывая на руки и ящики.
Он не понял слов, но понял жест.
Поколебался.
Потом махнул наружу.
Видимо, пленная женщина под наблюдением была полезнее сидящей без дела.
Александра вышла во двор.
Темнело.
У склада стояли сани.
Из конторы выносили бумаги.
Вайс действительно готовился к движению.
Она взялась за край небольшого ящика вместе с другим задержанным и понесла к саням. Охранник шёл рядом.
У восточного въезда она увидела дорогу.
Где-то там должен появиться последний знак.
Не просто направление.
Надя должна понять, что ждать нельзя.
На втором заходе Александра заметила возле развилки молодую берёзу.
Нижняя ветка.
Тонкая.
Можно сломать.
Но обычная ветка означала только путь.
Она придумала на ходу.
При третьем ящике Александра намеренно зацепилась сапогом за санный полоз, пошатнулась и схватилась за берёзу свободной рукой. Ветка треснула.
Охранник обернулся.
– Scheiße, – выругалась Александра достаточно убедительно, чтобы немец понял эмоциональную часть.
Он усмехнулся.
Но ветка осталась надломленной.
Александра сделала ещё одну вещь.
Не три царапины.
Пять.
Быстро провела металлическим углом пряжки ящика по коре, прежде чем поднять груз снова.
Надя увидит лишние две.
Поймёт, что знак изменён.
Не обязательно расшифрует точно.
Но поймёт: что-то новое.
Что-то срочное.
Александра понесла ящик дальше.
На крыльце конторы стоял Вайс.
Он смотрел в её сторону.
Слишком внимательно.
Сердце ударило сильнее.
Увидел?
Майор перевёл взгляд на берёзу.
Потом на Александру.
Она не изменилась в лице.
Вайс что-то сказал охраннику.
Немец подошёл.
Посмотрел на дерево.
Провёл пальцем по царапинам.
Александра почувствовала, как внутри всё сжалось.
Вот и конец системе.
Охранник посмотрел на пряжку ящика.
Провёл по ней ногтем.
Пожал плечами.
Пять царапин могли выглядеть следом от груза.
Вайс продолжал смотреть.
Потом отвернулся.
Не доказательство.
Но теперь рисковать ещё раз нельзя.
Надя увидела берёзу уже почти ночью.
К станции группа Колесова не подходила напрямую. В трёх километрах от вырубки они встретили Круглова, который ждал в маленькой ложбине вместе с двумя людьми. Младший лейтенант успел выйти к западной дороге и наблюдал за объектом издалека.
– Станция работает, – сказал он, разложив карту прямо на снегу. – Людей около двадцати, может чуть больше. Три машины, одна разобрана. Сани. Посты на востоке и западе. За последний час привезли ещё двоих гражданских с бумагами.
Колесов присел рядом. – Уезжают?
– Похоже. Грузят ящики.
Надя почувствовала холод внутри. – Ветрову видел?
– Нет. Издалека лиц не разобрать.
– Задержанные?
– Барак у южного края. Один раз выводили двоих мужиков таскать груз.
Колесов посмотрел на западный выезд. – Дорога?
– Одна широкая, вторая южнее. Западную проверяет пост.
– Значит, штурмовать шестерыми точно не будем.
Надя ничего не сказала.
Она уже знала.
Громов был прав.
Операция нужна.
Не бросок.
Колесов отправил одного человека обратно к передовому пункту с подтверждением станции и просьбой подтянуть стрелковое отделение. Круглов остался держать западный подход. Сам сержант повёл Надю и Митрохина к восточному краю, чтобы закончить маршрут и проверить последние следы.
Берёза стояла у развилки.
Надя заметила ветку.
Потом царапины.
Остановилась.
Одна.
Две.
Три.
Четыре.
Пять.
– Стойте.
Колесов подошёл.
– Что?
– Это Александра.
– Опять уверена?
– Да.
Она потрогала линии.
Свежие.
Совсем.
Одна ещё хранила маленькую полоску древесной пыли.
– Но знак другой.
– В смысле?
– Мы делали три.
Колесов посмотрел.
– Здесь пять.
– Я вижу.
– Может, сорвалась рука.
Надя покачала головой. – Нет. Она умеет считать до пяти даже в плену.
Митрохин тихо усмехнулся, но сразу стал серьёзным.
– Значит, что?
Надя смотрела на дерево.
Три означают: ведут против воли.
Две лишние.
Нового знака не существовало.
Но Александра не могла передать длинное сообщение.
Только изменить знакомое.
Сделать его неправильным специально.
– Срочно, – сказала Надя.
Колесов нахмурился. – Почему?
– Потому что маршрут уже подтверждён. Она знает, что мы можем идти следом. Ей незачем снова сообщать то же самое пятью линиями. Значит, изменилось что-то ещё.
Круглов, подошедший сзади, посмотрел на станцию. – Там грузятся.
Надя кивнула. – Уходят.
Колесов медленно провёл ладонью по подбородку. – Логично.
– Не только логично. След совсем свежий.
Сержант присел у дороги.
Посмотрел на снег.
Возле берёзы были следы ящиков, сапог и саней.
– Недавно таскали груз.
Надя почувствовала, как сердце начинает стучать быстрее.
На этот раз она не сказала «час».
Не сказала «два».
Ждала.
Колесов потрогал края следа, потом кивнул. – Свежо. Не скажу насколько.
– Спасибо.
Он усмехнулся. – Учишься.
С запада донёсся звук двигателя.
Один.
Потом второй.
Немцы прогревали машины.
Надя посмотрела на тёмные крыши станции между деревьями.
До неё несколько километров.
В бараке, вероятно, сидела Александра.
Рядом Павел.
Вайс собирал бумаги.
А их люди только начинали подходить.
– Посыльный успеет? – спросила Надя.
Колесов посмотрел на дорогу, по которой уже исчез красноармеец.
– Должен.
– Если они выйдут раньше?
– Тогда будем вести.
– Не атаковать?
– Если появится возможность без самоубийства – ударим по хвосту. Если нет, пойдём следом.
Надя сжала карабин.
Хотелось возразить.
Но теперь она уже понимала цену каждого «если».
Колесов посмотрел на пять царапин ещё раз. – Хорошо придумала.
Надя едва заметно улыбнулась. – Я её плохо учу.
– Похоже, обе друг друга портите.
Они начали отходить к наблюдательной позиции.
На станции взревел двигатель грузовика.
Потом погас.
Кто-то выругался.
Двигатель снова попытались запустить.
Немцы ещё не уходили.
У них оставалось немного времени.
Надя обернулась на берёзу. Пять свежих линий белели на тёмной коре, слишком маленькие для любого человека, который не знал, что именно искать. Александра не могла написать, сколько вокруг солдат, не могла сообщить, где сидит Вайс и куда собирается двигаться колонна. Она просто испортила знакомый знак двумя лишними царапинами.
Этого хватило.
Надя поняла главное.
До рассвета станция опустеет.
Глава 8.
К полуночи лесозаготовительная станция окончательно перестала притворяться местом, где собираются провести ночь. Днём немцы ещё топили барачную печь, сушили возле неё рукавицы, ругались из-за застрявшей на зимнике машины и позволяли себе сидеть возле полевой кухни с жестяными кружками, но после наступления темноты вся эта обманчивая размеренность исчезла. Во дворе без конца хлопали двери, солдаты вытаскивали из конторы ящики и папки, возле западных ворот уже стояли запряжённые сани, а исправный грузовик то заводили, то глушили, словно водитель никак не мог решить, стоит ли тратить горючее сейчас или лучше дождаться окончательного приказа. Из трубы пилорамы шёл тонкий дым, над складами горели два керосиновых фонаря, и при их свете снег казался не белым, а грязно-жёлтым, испещрённым отпечатками сапог, колеями и тёмными пятнами пролитого топлива. Сама станция была невелика: контора, длинный рабочий барак, пилорама, два склада, несколько сараев и старая ограда, которую прежние хозяева ставили от скота, а не от вооружённых людей. В другом месте подобное хозяйство можно было бы захватить десятком решительных солдат, но здесь вокруг лежал лес, а за каждой чёрной стеной начинался ещё один путь для отхода, скрытого поста или чужого выстрела.
Александра знала устройство станции уже почти наизусть. За несколько часов, проведённых в бараке, она научилась различать охранников по шагам, поняла, что у восточных ворот обычно стоит один человек, а второй большую часть времени греется возле склада, запомнила, в каком окне конторы чаще всего появляется Вайс и сколько секунд проходит между открывшейся наружной дверью и появлением переводчика. Всё это происходило само собой, без отдельного усилия, и именно на такие мелочи Павел теперь смотрел с особенным вниманием. Он сидел на соседних нарах, грея связанные руки под мышками, и время от времени замечал, куда поворачивается дочь, хотя делал вид, будто занят собственными замёрзшими пальцами. Александра знала этот взгляд. Не немецкое холодное наблюдение Вайса, где всякая реакция становилась ещё одной строкой в блокноте, а куда более неприятное отцовское узнавание, постепенно упиравшееся в пределы собственной памяти. Лидия могла потерять имена, забыть школьные годы и не вспомнить тётю Машу; значительно труднее было объяснить, почему она считала охранников, отмечала углы прострела и всякий раз, услышав во дворе новые шаги, сперва смотрела на выходы и только потом на человека.
– Ты опять считаешь, – негромко сказал Павел, не поворачивая головы. Он сидел, вытянув вперёд ноги в тяжёлых сапогах, и говорил так тихо, что пожилая женщина на соседних нарах продолжала дремать, прижав платок к щеке. – Сколько их там теперь, двадцать три или двадцать четыре?
Александра покосилась на отца и с некоторым раздражением ответила: – Двадцать два точно видела. Ещё трое могут быть внутри конторы или у западной дороги, поэтому от двадцати двух до двадцати пяти, если тебе так хочется знать, – она слегка повела связанными запястьями, стараясь удобнее устроить между ладонями короткий ржавый гвоздь, найденный Семёном под досками нар. – И хватит смотреть на меня так, будто я неправильно ем ложкой.
Павел усмехнулся, провёл языком по сухим губам и только тогда перевёл взгляд на неё. – Ложку ты как раз держишь нормально, тут немцы ничего не испортили. А вот людей раньше не считала всякий раз, когда входила в комнату, – спокойно произнёс он, после чего едва заметно кивнул на гвоздь. – Верёвка поддаётся или только руки себе распарываешь?
– Поддаётся, – сказала Александра, вновь принимаясь тереть волокна у самого узла. Верёвка была не особенно толстой, но за день успела натянуться, а тупой гвоздь скорее мял её, чем резал; на большом пальце уже выступила кровь, смешиваясь с ржавчиной. – Если ничего не изменится, к утру я либо освобожусь, либо заболею столбняком, а немцы получат ещё одну медицинскую загадку в дополнение ко всем остальным.
– Не болтай про болезни, – недовольно бросил Павел. Он придвинулся ближе, прикрывая её руки полой собственного полушубка от возможного взгляда через окно в двери, и продолжил уже серьёзнее: – Самим отсюда не уйти. Даже если развяжешься, во дворе посты, за оградой тоже люди. С юга есть канава, я тебе говорил, но до неё сперва надо добраться.
Александра кивнула. О старой водоотводной канаве Павел рассказал ещё вечером. Когда-то её прокопали вдоль южной стены, чтобы весенняя вода от пилорамы не затапливала рабочий двор, а потом часть ограды просела вместе с землёй. Под двумя нижними досками оставалось пространство, через которое взрослый человек мог протиснуться, если не боялся ободрать спину и набрать снега за воротник. Проблема заключалась в расстоянии от барака до стены: около тридцати метров открытого двора, где ночью горел фонарь, а возле южного склада время от времени проходил часовой. Выбраться вдвоём при удаче ещё можно было. Вывести пожилую женщину, Семёна, двух задержанных за помощь партизанам и молодого паренька означало превратить тихий побег в медленное шествие прямо под немецкими автоматами. Павел понимал это не хуже Александры и потому не предлагал красивых подвигов; его канава пока оставалась не путём спасения, а возможностью, для которой требовалось ещё одно событие снаружи.
Событие это приближалось через зимний лес, но Александра не могла знать, насколько близко. Пять царапин на берёзе были последним знаком, который она рискнула оставить после того, как Вайс почти заинтересовался предыдущими следами. После этого охрана стала смотреть внимательнее, а майор дважды велел одному и тому же солдату идти рядом с ней во время переноски ящиков. Александра не знала, нашла ли Надя изменённый знак, поняла ли две лишние линии и вообще дошла ли группа до станции. Оставалось надеяться на вещь, которую сама она терпеть не могла: на то, что другие люди примут правильные решения без её участия. Вторая книга учила этому долго и болезненно, но экзамен всё равно оказался мерзким – особенно теперь, когда от ответа зависела собственная шкура.
Тем временем за пределами станции Надя лежала в снегу и смотрела на барак через бинокль. Отсюда строения казались почти игрушечными: тёмные прямоугольники на белой вырубке, два фонаря, длинная чёрная линия ограды и крошечные люди, которые появлялись между зданиями, не подозревая, что их уже несколько часов пересчитывают. Позицию для наблюдения она выбрала сама, однако Колесов утвердил её только после того, как лично прополз вдоль края склона и убедился, что отступать можно через низину за спиной. Раньше Надя, скорее всего, раздражилась бы на такую проверку, увидев в ней сомнение в собственном решении; теперь только подвинулась чуть левее, освобождая сержанту место, и снова взяла бинокль. Война довольно быстро объясняла разницу между доверием и необходимостью убедиться, что земля за твоей спиной существует.
– Смена у барака, – прошептала она, когда один охранник наконец ушёл от двери и уступил место другому. Новый немец сначала долго хлопал руками по плечам, разгоняя холод, потом спрятался под маленький навес, откуда видел только центральную часть двора. – Тот, что был раньше, пошёл к конторе. У южного склада сейчас один человек, но он ходит туда-сюда. Восточный пост тоже один.
Колесов лежал рядом, прикрывая лицо краем белого капюшона. Он смотрел без бинокля, потому что уже запомнил расположение зданий и теперь больше следил за движением между ними. – Власов должен выйти к северной вырубке через десять минут, – тихо ответил сержант, после чего посмотрел на небольшие часы под рукавицей. – Круглов западнее уже сидит, но дальний съезд не успел перекрыть. Там старая дорога к складам, он только двоих туда отправил.
– Если немцы начнут уходить раньше? – спросила Надя, не отрываясь от бинокля. В этот момент из конторы вынесли очередной ящик, и двое солдат потащили его к грузовику. – Они грузятся быстрее. Первый кузов почти полный.
Колесов провёл ладонью по подбородку и некоторое время ничего не отвечал. Группа находилась в том неприятном состоянии, когда план уже существовал, люди занимали места, но противник имел полное право не дождаться удобного для русских момента. – Тогда начнём раньше, – сказал он наконец. – Но не по твоему желанию увидеть Александру до рассвета, а если они действительно начнут выводить пленных или машину с документами.
Надя опустила бинокль и посмотрела на него. – Я уже поняла разницу, Николай.
– Хорошо, – Колесов едва заметно усмехнулся и поправил автомат на снегу. – А то твоя рыжая напарница долго училась не путать желание с задачей. Не хотелось бы повторять весь курс с нуля.
При упоминании Александры стало больно, но боль уже не мешала думать. Надя снова подняла бинокль и увидела высокого худого офицера, появившегося на крыльце конторы. Вайс был слишком далеко, чтобы различить лицо, однако фигуру девушка запомнила на Вязовской переправе и теперь узнала почти сразу. Майор говорил с переводчиком, время от времени поворачивая голову к западной дороге. Рядом стоял ещё один офицер и явно торопил его: несколько раз показывал на часы, потом на грузовик и сани. Даже отсюда было понятно, что немецкая охота за Лисицей снова упирается в более крупную войну, которой решительно плевать на интеллектуальное любопытство одного майора.
– Вайс у конторы, – сообщила Надя, а Колесов чуть приподнялся и попытался рассмотреть фигуры сам. – Переводчик с ним. Ещё один офицер, тот всё время торопит.
– Уйдёт раньше – не бежим всем лесом за ним, – сказал сержант, словно заранее закрывал спор, которого ещё не было. – Наша задача станция, люди и бумаги. Если Вайса можно взять вместе со всем остальным – отлично. Если нет, значит, поживёт ещё.
Надя молча кивнула. Месяц назад подобный приказ казался бы ей почти бессмысленным: вот же противник, вот человек, устроивший им столько ловушек, почему не бросить все силы именно на него? Теперь девушка понимала, что немецкий майор потому и оставался опасен, что сам редко позволял личному интересу окончательно подменить войну. Чтобы победить его, нельзя было становиться глупее только ради мести.
Ниже склона тихо зашуршал снег, и к ним приполз связной. Последние метров двадцать он преодолел на животе, спрятал шапку под капюшон и только возле Колесова позволил себе поднять голову. – От Громова, – шепнул красноармеец, тяжело дыша после быстрого перехода. – Власов на месте через пять-семь минут. Савельев со второй группой у восточного подхода, дальше без сигнала не идёт. Круглов основную западную дорогу держит, но южный съезд пока только наблюдают.
Колесов посмотрел на Надю, потом на станцию, где как раз начали заводить грузовик. Мотор схватил не сразу, несколько раз кашлянул, выплюнул облако сизого дыма и наконец заревел достаточно громко, чтобы звук докатился даже до наблюдательной позиции. – Передай капитану: грузятся, машина готовится к выходу. Ждём Власова, но если начнут выводить людей, атакую сразу. И скажи, что южный съезд мне не нравится, пусть Круглов не увлекается главной дорогой.
Связной кивнул и пополз назад. Надя снова всмотрелась в барак и неожиданно подумала, что сейчас, возможно, Александра слышит тот же самый двигатель изнутри. Расстояние между ними составляло меньше километра, но поговорить они не могли. Одна женщина лежала в снегу с биноклем, другая сидела за деревянной стеной со связанными руками, а между ними находились немецкие посты и весь тот странный опыт последних месяцев, благодаря которому обе примерно понимали, что будет делать другая.
В бараке мотор действительно услышали все. Пожилая женщина проснулась, испуганно посмотрела на дверь и перекрестилась, молодой парень вскочил, будто уже ожидал команды выходить, а Семён перестал бессмысленно ковырять ногтем край нар. Александра ещё раз потянула ослабленную верёвку и почувствовала, как правая ладонь наконец проходит через петлю. Гвоздь выпал на пол, звякнул почти неслышно, но ей этот звук показался громче мотора. Она быстро спрятала свободную руку под полой маскхалата, оставив левое запястье внутри петли, и посмотрела на Павла. Старик понял сразу, едва заметно наклонил голову и передвинулся так, чтобы закрыть её от окошка в двери.
– Одну сняла, – тихо сказала Александра, осторожно разминая затёкшие пальцы. – Вторую можно выдернуть, если понадобится. Твою потом разрежем или развяжем, там узел проще.
– Снаружи мотор, – заметил Павел, будто она могла не услышать. Он прислушался к шуму, затем к шагам во дворе и добавил: – Грузовик прогревают. Значит, скоро повезут.
– Я поняла.
– И что?
Александра раздражённо покосилась на него. – А что ты хочешь услышать? Что сейчас выломаю дверь, задушу охранника верёвкой, захвачу контору и арестую Вайса?
– Нет, – Павел едва заметно усмехнулся. – Хотел проверить, не появилась ли такая мысль.
– Появилась.
– Вот теперь узнаю свою дочь.
Шутка ударила неожиданно. Александра несколько секунд смотрела на него, не зная, что ответить, а Павел уже отвернулся к двери. Он по-прежнему называл её дочерью, по-прежнему защищал перед немцами и при этом всё чаще произносил такие фразы, из которых следовало: совпадений становится меньше, чем должно быть. Старик ещё не задавал прямого вопроса, но постепенно подходил к нему тем же способом, каким всю жизнь читал лесной след – не по одной идеально сохранившейся отметине, а по множеству мелких несоответствий.
Первые два выстрела прозвучали со стороны пилорамы. Одиночные, с короткой паузой между ними. Немецкий охранник за дверью резко что-то крикнул, где-то во дворе ответил другой голос, а через несколько секунд север станции разорвала короткая автоматная очередь. Александра замерла. Нельзя было знать наверняка, кто стреляет, но порядок огня показался знакомым. Не непрерывная пальба испуганного поста и не бессмысленная стрельба в лес; несколько выстрелов, пауза, перенос огня и ещё одна очередь уже с другого места.
Павел повернул голову. – Твои?
– Очень надеюсь, – ответила Александра, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она прислушалась ещё раз, и с восточной стороны почти сразу ответила винтовка, за ней другая, а потом послышался характерный треск автомата. – Теперь почти уверена. Колесов любит сперва заставить противника смотреть туда, где шумнее, а потом появиться сбоку и испортить человеку остаток дня.
– Значит, всё-таки идут, – Павел произнёс это без торжества, но его плечи на мгновение расслабились. Старик тут же посмотрел на остальных задержанных и добавил уже жёстче: – Тогда всем сидеть тихо, пока не поймём, где стреляют. Если начнут ломиться наружу сами, половину положат во дворе.
Никто не спорил. Даже молодой парень, который несколько минут назад рвался к двери, сел обратно. Александра почувствовала уважение: Павлу не требовалось назначать себя командиром или объяснять людям, почему следует слушаться. Достаточно было интонации человека, привыкшего всю жизнь говорить в лесу только тогда, когда слова имеют практический смысл.
На северном краю станции события развивались значительно быстрее, чем рассчитывал первоначальный план. Сержант Власов увидел, как двое немцев тащат к исправному грузовику большой ящик, а водитель уже сидит за рулём, и решил, что ждать ещё несколько минут опаснее, чем начать с неполным кольцом. Его первый стрелок снял часового возле пилорамы. Второй выстрел пришёлся по человеку у северного склада, но тот успел уйти за стену. Затем автоматчик Власова дал короткую очередь по штабелям досок, заставляя охрану пригнуться и повернуться к северу.
Колесов услышал начало, коротко выругался, но тут же понял причину. – Власов начал, – сказал он Наде, не повышая голоса, после чего махнул Митрохину. – Значит, идём и мы. Крылова остаётся здесь, двор держишь целиком. Если пленных поведут – сразу связисту и мне сигналом, сама вниз не лезешь.
Надя почувствовала старое желание возразить. Александра находилась там, внутри, а ей снова предлагали лежать на склоне и смотреть. Но именно смотреть она умела лучше всего, и спор умер раньше, чем дошёл до языка. – Поняла, – ответила девушка, передвигаясь немного выше, чтобы видеть восточный въезд. – Южный склад сейчас держит один. Барак – один у двери. Возле конторы трое, если переводчика не считать.
– Переводчика не считай только в стрельбе, – Колесов усмехнулся и пополз вниз вслед за Митрохиным. – Савельев тебе потом спасибо скажет, если оставим целым.
Разведчики исчезли среди деревьев, а Надя осталась одна с биноклем, карабином и связистом чуть ниже. Станция ожила. Немцы бегали от здания к зданию, один человек упал возле пилорамы, другой занял угол склада и открыл огонь на север. Грузовик снова заглох, потому что водитель выскочил из кабины и спрятался за колесом. Из конторы показался Вайс. Майор не метался и не кричал – быстро посмотрел на пилораму, потом на восточный лес и что-то сказал находившемуся рядом офицеру. Уже через несколько секунд тот погнал двоих людей к восточным воротам. Вайс не знал плана русских, но мгновенно понял, что северный удар может быть не единственным.
Колесов добрался до ограды почти одновременно с немецким подкреплением. Первый солдат успел выскочить из ворот и поднять автомат, но Митрохин выстрелил раньше. Немец рухнул на спину, второй исчез за столбом и ответил короткой очередью. Пули прошли над головами разведчиков, выбили щепу из старой доски, после чего один из людей Колесова бросил гранату не во двор, а чуть в сторону ворот. Взрыв ударил по снегу и ограде, подняв облако белой пыли. Под его прикрытием группа сместилась к сараю и получила первый настоящий вход на станцию.
Надя наблюдала за ними, пока внезапное движение у южной стены не заставило резко перевести бинокль. Сначала из-под ограды появилась женщина. Не солдат, не немец, а та самая пожилая задержанная, которую Надя несколько раз видела возле барака. Она выползла на животе, зацепилась платком за доску, рванула его с головы и скатилась в тёмную канаву. Через несколько секунд за ней показался молодой мужчина, потом ещё один. Они не бежали по двору, не шли к западным воротам и явно двигались не по немецкому приказу.
– Пленные выходят на юге! – сказала Надя, почти падая к связисту. Она показала рукой на стену, пока тот хватался за трубку. – Передай Громову: южная канава, гражданские выходят сами. Власову пусть не переносит огонь на барак, Колесову нужен южный сектор!
Связист уже крутил ручку аппарата и повторял сообщение. Надя вернулась к биноклю. Из пролома появился третий человек, потом пауза. Возле южного склада немец услышал шум и начал поворачиваться. Девушка положила бинокль, взяла карабин и легла удобнее. До человека было значительно дальше, чем ей хотелось бы, а стреляла Надя всё ещё хуже Александры. Но сейчас необязательно было попадать. Нужно было не позволить немцу выйти к канаве.
Первый выстрел ушёл ниже, ударив в снег возле склада. Немец отскочил за угол. Надя не стала торопливо стрелять вслед; вместо этого выждала, пока он снова высунется, и ударила в деревянную стену чуть выше плеча. Щепа разлетелась прямо перед лицом солдата, заставив спрятаться окончательно. С севера почти сразу пришла очередь Власова, и теперь склад оказался прижат с двух сторон.
