Текст книги "Дегустация"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Позже, вернувшись домой, в маленькую сумрачную квартирку, он понимает: тело изменилось, имя изменилось, но способность влюбляться – эта смешная, беззащитная человеческая жажда близости – осталась той же. И теперь он будет готовить только для Линды – и, о господи, это такое ребячество и так нелепо.

Егор долго не может заснуть, возбуждение гуляет в его груди и животе. Чтобы отвлечься, он пытается навести порядок в своей памяти и не может. Там, где должны были быть только его воспоминания – летние ночи в подмосковных лагерях, первые блюда для первой любви, московские кухни и рюмочные, – теперь теснятся другие: как будто память слоится, как тесто или коктейль, и то и дело накатывают большие, остро прожитые пласты чужой жизни.

Он вздрагивает от некоторых сцен: отчаянная обида, плач где-то на лестничной клетке, бытовое насилие; внезапная радость от первого комплимента, смех и объятие, когда казалось, что тебя любят просто потому, что ты есть. Он мечется между этими слоями, пытаясь в каждом движении понять – кто он теперь: мужчина, готовый яростно добиваться любви, или женщина, так долго ее ждавшая?

Но одно он знает точно: независимо от тела и памяти – ему нужна Линда.

Путь к сердцу, может быть, и правда лежит через желудок. И он это обязательно докажет.

***

…Глеб снова садится за роман. Он пишет о Линде, о русской девке с розовыми волосами, о своих фантазиях. Он думает: с какой бы стороны он ни входил в реальность, он оказывается в той же точке – в точке одиночества, тоски, невыносимости любви. Да, он так и назовет это, пожалуй: невыносимость любви.

(Горе луковое.)

Глеб думает о том, что помощи ждать неоткуда, что даже Левин наверняка не знает, где выход, а Левин вообще-то знает все. По крайней мере, по сравнению с Глебом. Хотя и это смешно. Глеб чувствует себя героем фантастической повести, Марти таким Макфлаем, который надеется только на безумного ученого.

Но тем не менее все время думает о его словах. О маяке, об истинной любви. Глеб спрашивает себя, какая из его любовей истинная – к Геле? к Линде? а может, к кому-то еще? Глеб перебирает в памяти всех своих женщин, как будто листает записную книжку.

(Глеб признает, что ничего не знает о любви.)

А если бы знал, то не мог бы рассказать. Но он же писатель. И в его романе…

Он решает писать об истинной любви. О любви, преодолеющей всё – пространство, время, гендерные стереотипы… Глеб думает о том, что Линда, конечно, идеальный прототип. Вот этой женщины, которая…

Глеб выписывает ее внимательно, наслаждаясь каждым словом. Он думает встретиться с Линдой. Хотя она его, скорее всего, не помнит.

Зато он помнит хорошо: вот она стоит в летнем платье, длинном, с разрезами, сквозь них видно ее загорелые ноги, он старается не смотреть на ее ноги, он смотрит в хищное ее лицо – и это еще опаснее, он начинает дышать – прерывисто, как собака, – а ведь в какой-то реальности у него была собака.

Он старается скрыть свое волнение, свой нарастающий интерес, свое неожиданное скучное желание, которое он не сможет ей объяснить, все сразу становится пошлым.

Помнит, как они заговорили, и она тоже задержала на нем свой взгляд, и в этом взгляде было разрешение, приглашение даже. Он передал ей солонку на общем обеде, выскакивал вместе с ней курить, смотрел, как она смеется, поддакивал. Линда села потом рядом с ним, он чувствовал жар от ее бедра, а может, это была его собственная кожа, как будто он ранен близостью – боялся пошевелиться.

Помнит, как впервые она шагнула к нему, выйдя из такси, поцеловала его не дружески, а с намерением, и он сорвался. Обнял ее крепко, поднял над землей, еще мгновение – и закружил бы, но она засмеялась, защекотала ресницами его шею.

Потом он пришел домой. Как рассказать жене о том, что полюбил другую?

Временной сбой.

Проблема в том, что Глеб помнит, как Линда стала его женой. Там, в другой реальности, такая же, но другая, она наскучила ему, как будто у любви и правда есть срок годности, и всякая любовь, начинаясь, стремится к финалу, и финал у любой такой истории – один и тот же. Глеб помнит всю эту возню вокруг книжного магазина; к продажам, отчетам у него никогда не лежала душа, как он устал от упреков, претензий, разности ожиданий.

И вот уже ее платья не вызывают у него приступа удушья, и вот уже ее утренний запах не кажется ему манящим, и вот уже он устал, просто устал.

И следующим шагом, конечно, Глеб знает это теперь, – он бы просто увидел кого-нибудь снова и провалился бы напрочь.

Вместо этого он затерялся в портале.

Нет, это не истинная любовь, говорит себе Глеб. Это любовь, кто поспорит, но у этой любви есть срок, а так не должно быть.

(Мнение автора может не совпадать с мнением редакции – стоит это отметить.)

Глеб пишет:

Да будет сказано: ничто так не удерживает и не возвращает к исходному, как маяк – огонь в ночи, проблеск в тумане или песня, услышанная в забытом сне. Но маяк я должен найти сам – во мне самом или где-то за пределами мира, который дрожит перед исчезновением, как вода, готовая замерзнуть, застыть до весны. Мне сказали: «Любовь – это маяк. Истинная любовь – та, что соединяет миры». Я скептик, я циник, я писатель, застрявший между реальностями, привыкший жить между строк, – и как мне в это поверить? Мне нужно взвесить каждую свою любовь.

С чего начну? С истлевшей, исчезнувшей во времени любви к дому – дому, он пах сырым деревом и горелым сахаром в кухне.

Да разве не первая это любовь – возвращаться взглядом в свое детство, искать в любом незнакомом здании только одно окно, прелесть которого заключается лишь в том, что оно когда-то было твоим? Дом, где я слышал стук дождя по железной крыше, – не там ли впервые появилось чувство защищенности? Быть может, любовь к дому – это тоска по ясности, по предсказуемости, по вечному возвращению? Но ведь это скорее привычка. Дом – это не маяк, а бухта. Вот где я укрывался бы всякий раз, когда вокруг бушует шторм, но я потерял свою бухту.

Любовь к городу. К тем улицам, что живут во мне, словно карта вен? Я совсем потерял свой город. Мой город, тот, что я покинул – вынужденно ли, в поиске ли лучшей жизни, – это суета, бесконечность лиц, запахов, переулков, спутанных в клубок. Я любил его за возможность растворяться, сбрасываться до базовых настроек, заряжаться в местах силы. В каждом городе, где я когда-либо жил, я находил что-то свое: в одном я был человеком утренней восходящей надежды; в другом – нервным ночным сторожем. Такая любовь неустойчива, неотделима от тоски: меняется город – меняешься ты. Я любил города, но города меня забывали. Значит, и это – любовь мимолетная, разделенная с кем-то еще, и тех – слишком много.

Любовь к детству. Что это? Попытка удержать ускользающее время?

Кажется, если крепко зажмуриться и вспомнить хоть что-то из своего длинного, изогнутого, бесконечного детства, бездонного и бесстрашного, время повернется вспять и я снова проснусь тем мальчишкой, который видел, что впереди – дорога, убегающая за горизонт. Я мог стать кем угодно, но стал собой. Я мог бы вернуться туда, но все это слишком наивно: любовь к детству – это всего лишь желание начать сначала, иметь право на ошибки без последствий. Эта любовь всегда направлена назад, она не зовет вперед, сопротивляется взрослению, а значит – бессильна вырвать застрявшего между мирами.

Бабушка. Ее руки пахли крахмальным бельем, мукой, мылом. Она смотрела на меня, как будто я был музеем, драгоценностью, телепрограммой. Я был самой интересной точкой на карте, и только туда она хотела поехать. Любовь к бабушке – безусловная, но с привкусом уходящего. Бабушка – мой первый маяк, конечно, но ее свет не был постоянным: она ушла, забрав с собой непрошибаемую уверенность, что кто-то всегда ждет, и ждет – истинно. Может ли эта тоска быть маяком? Вряд ли: тоска толкает к прошлому, а мне нужно в будущее.

Мама. Всегда недосказанность. Я подозревал, что она любила меня больше, чем я позволял себе думать. Неуверенно, иногда неуклюже, иногда слишком навязчиво или иронично, я не пытался понять, как хрупка ее нежность. Ее любовь пугала меня своим постоянством: я испытывал к ней раздражение подростка, сторонился, стыдился своих ошибок и только много позже понял ее силу, истинный масштаб. Мама любила меня, несмотря ни на что. И все же я до сих пор не знаю, что для нее синоним слова «любовь» – забота, победа, страх потери или надежда? Маяк ли это? Нет, скорее якорь. Любой ребенок должен сепарироваться, отшвартоваться, чтобы искать свой путь. Я знаю, что есть эта станция… Надо ей позвонить. Завтра же позвоню. В этой реальности или нет – алло, мама? У меня все в порядке, да, правда, в порядке. Я просто хотел…

Женщины… Часто я любил саму возможность быть влюбленным, ощущать себя нужным, желать кого-то – и упивался этим желанием. Иногда такая любовь ставила меня на колени, иногда заставляла прыгать выше головы. Это всегда любовь к любви, к иллюзии, к искре. Она превращалась в слово, слово за слово – претворялась в историю, история становилась временным счастьем. Я видел, как женщины меняются: приходили – вселенной, исчезали – воспоминанием. Ни одна из этих страстей не была тем маяком, что мог пробить насквозь мрак между реальностями. Потому что в этих отношениях всегда есть мера – мера эгоизма, мера расчета, мера страха быть отвергнутым. Истинная любовь не знает меры, я не сразу это понял.

Любовь к брату, может быть? Тут – совсем другое. Это штука простая, неровная, но упрямая, как веревка на перетягивание: вы тянете в разные стороны, но по-прежнему держитесь за один канат.

Мой брат – антипод: чуждый характер, иной путь, другая скорость реакции. Мы ссорились, спорили, терялись на месяцы или годы, а потом, стоило встретиться, будто не расставались никогда. Любовь к брату не требует слов; она – как кость, вросшая в плоть и плоть на себе нарастившая: можно ли ее вынуть без боли? Это скромная, устойчивая, недосказанная любовь. Это не маяк, а подспорье, страховка. Приятно знать, что никогда не останешься последним на этом празднике жизни, где иногда раздают слишком горькие призы.

Любовь к ремеслу, делу, призванию? Вот, пожалуй, единственное, что никогда не обманывало меня. Писательство: моя форма бессмертия, моя одержимость и проклятие.

Когда пишешь много лет, слова начинают сниться. Иногда они иголкой лезут под кожу, иногда – становятся купелью, где можно утопить свои страхи. Писательство – это фантомная боль: не пишешь неделю – ноет в висках, замыкает рот. Тут любовь – слияние, подчинение, зависимость. Когда я пишу, я свободен и в рабстве одновременно. Любовь к делу строгая, требовательная, иногда разрушительная. Это маяк для тех, кто не боится остаться в одиночестве. Плыть к нему можно вместе с текстом, который все равно придет к финалу – хочешь ты или нет, но он не выведет в реальность, он самый нереальный из всего.

Я вспомнил день, когда впервые увидел дочь. Она не смотрела на меня – новорожденные дети так не делают. Зато я стоял и смотрел, как она дышит, как будто она перестанет, если я отвернусь, и я не мог отвернуться. Я смотрел на нее долго и удивлялся тому, что я причастен к ее красоте. С тех пор все изменилось.

Я думал, любовь к дочери эволюционирует так же, как остальные мои любови: постепенно разгорится, вспыхнет инерционно, потом – ослабеет тлеющим костром привычки. Но я ошибался. Все чаще я испытывал дикий, животный страх, что с ней что-то случится, я боялся отпускать ее одну – в садик, к бабушке, в школу. Я пытался все предусмотреть, но она все равно падала, болела, плакала и обижалась. Да, любовь к дочери не требует ответа. Она не продается и не вымаливается; она есть априори, плоть от плоти. Такую любовь невозможно забыть. Любовь к дочери – это уверенность, что ты существуешь, и существуешь не зря, и все, и более того – ты уже навсегда продолжаешься в ней. Не потому, что пишешь хорошо или зарабатываешь достаточно, не потому, что здоров, силен или уважаем. Ты нужен ей, потому что только ты можешь обнять, защитить, успокоить во сне. Ты – ее маяк, а она твой.

Вдруг я понял: не маяк мне надо искать вовне, он – в этом простом доверии, в этом акте безусловной привязанности, который срабатывает вот так безапелляционно и на всю жизнь. Я – почти единственный свидетель ее начала, она – будущий свидетель моего завершения.

Да, я перебрал все виды любви: к дому, который учит покою; к городу, который внушает силу; к детству, где можно прятаться вечно; к бабушке, разрешившей любить себя; к маме, которая ждет моего звонка; к женщинам, чья любовь как праздник, сменяющийся одиночеством; к брату, чья любовь незаметна, но нерушима; к делу, что требует времени и дарит вечность. Все это этапы пути, лестница, карта размеченных территорий.

А истинная любовь – она здесь. В ней нет расчета, нет ожидания отклика, нет ни малейшего требования что-либо получить взамен. Быть для нее всем кажется абсолютно естественным, и, если она забудет меня, я перестану быть. Она – мой маяк.

Глеб перебирает в памяти лица, как четки, слова, жесты – и видит: все это не то. Он был взрослым, опытным, остроумным, измученным, тщеславным… Но только когда держит ее ладонь – маленькую, теплую, чужую и свою, – он становится наконец человеком – полностью. Глеб останавливается.

Он вышел за пределы своего романа, маршрут перестроен, и нужно вернуться в гранки.

Тренькает телефон. Как давно ему никто не писал – огромную вечность. В этом измерении некому писать. И сегодня суббота.

Глеб смотрит в телефон. Сообщение с незнакомого номера:

«Папа, когда ты приедешь?»

Глеб смотрит в телефон. Нужно двигаться дальше. Она ждет его там – и да, думает Глеб, в той версии реальности тот Глеб – он ведь должен там быть? Он же не исчез совсем, без следа? Он ведь остался там? Кто-то же должен был там остаться, чтобы ответить на сообщение? Чтобы приехать.

«Скоро, – отвечает Глеб. – Скоро приеду, моя звездочка».

«Фу, пап, – моментально приходит ответ. – Ну я ж не маленькая».

Глеб не знает, маленькая она или нет.

Он помнит чувство страха и чувство любви, а больше – совсем ничего. И поэтому нужно вернуться.

Глеб достает из шкафа вещи. Они чистые, аккуратно сложены и выглажены домработницей. Пахнут стиральным порошком и спреем для глажки. Глеб сбрасывает вещи в большой мешок: белые рубашки вместе с черными брюками, джинсами, футболками и так далее.

Глеб идет в прачечную.

Сегодня там оживленно, он подходит к единственной свободной машине. Вытряхивает в ее жерло свои (или не свои) чистые, наглаженные вещи. Засыпает порошок. Машина заводится, начинает шуметь и вибрировать. Перекидывает барабан из стороны в сторону, распределяя нагрузку.

Глеб садится, наблюдает за вращением барабана и думает о том, что будет с ним после перемещения. С ним – с тем, кто сидит сейчас в этой прачечной. Он выгрузит вещи, положит в мешок и пойдет домой, выбросив из памяти полностью эти дни. И только его домработница, когда будет снова гладить все эти вещи, заметит сама себе:

– Странно, я уже гладила это все на прошлой неделе…

Глеб смотрит в стеклянную дверь барабана и смотрит в стеклянную дверь барабана он смотрит в стеклянную дверь барабана и просто проваливается в шум, дрожь и тьму между мирами.

Глеб пишет:

 Специалитет

Теперь Егор идет на работу с удовольствием, бежит туда бегом, радуясь каждому новому дню, и только Жюстиан омрачает радость – бесит, ужасно бесит. Егор думает взять и набить ему морду, он в деталях представляет себе это, думает позвать его разобраться во внутреннем дворике, среди пустых ящиков и мешков с мусором, но потом смотрит на свои руки, сжатые в кулаки, и видит тонкие запястья, тыльную сторону ладоней с выступающими тонкими венами, пальцы, увенчанные кровавым маникюром, и решает, что нужно найти исполнителя. Нет, не киллера, конечно, как в криминальной драме, не бандита, всего лишь друга. Приятеля, который сделает это за него. И даже не изобьет, возможно, Жюстиана, а просто притворится ее парнем, чтобы тот понял: место занято, шансов нет.

Елена идет в прачечную. Там должно быть полно одиноких, растерянных (и нищих, добавляет про себя Елена) мужчин. Замечательное место (думает Елена), почти как библиотека. Такой же потенциал для бессмысленных знакомств. В прачечной в этот час немноголюдно. Елене и не нужно, чтобы было как в автобусе в час пик, нужно только осмотреться и выбрать подходящего. Сначала она видит мужчину, который кажется ей знакомым. Елена вспоминает, что встречала его здесь в первый день после превращения, точно, они еще перекинулись парой фраз. Она даже подается к нему, но он не обращает на нее никакого внимания, просто смотрит в упор на стиральную машину. Когда Елена пытается заговорить с ним, мужчина, не оборачиваясь, останавливает ее жестом.

Она пожимает плечами: псих какой-то.

Из дальнего угла прачечной все это время на нее пристально смотрит странноватый тип в шляпе. Усы у него закручены, как у Бармалея. Елена думает, что он глупо выглядит для того, чтобы быть ее парнем (во всяком случае, чтобы Жюстиан в это поверил), а еще – что она его тоже где-то видела, но некогда вспоминать – мужчина кивает ей, и она решает подчиниться судьбе.

– Зашли постирать? – глупо спрашивает она.

Как будто в прачечную заходят за чем-то еще. Впрочем, и она, и мужчина в шляпе, и даже псих – все явно зашли в это утро сюда не за этим.

– У меня все постирано, – пространно отвечает мужчина и улыбается. – Миша, – представляется он.

Елена пожимает ему руку. Слишком крепко – все никак не может перестать быть Егором, а с другой стороны, кроме Егора, внутри почти никого.

– Лена, – говорит Егор, и ему кажется, что он комик, переодетый мужик.

Псих все еще не обращает на них никакого внимания.

Миша кивает на него:

– Видали?

– Да, – тихо говорит Егор. – Я его знаю. Виделись тут пару недель назад. Что с ним?

Миша неопределенно дергает плечами:

– Перебрал?

Елене не терпится закончить этот разговор и перейти к тому, ради чего она здесь.

– Миша, – мягко говорит она, – вы можете мне помочь? Мне нужен человек, который ненадолго прикинется моим… э-э-э… другом.

– В каком смысле? – спрашивает этот Миша с прищуром, так хитро, как будто заранее знает все.

– В общечеловеческом, – говорит Елена.

Она замечает, что перешла на шепот, как будто псих возле стиральной машины, который, кстати, растянулся на ряду пластиковых стульев и теперь лежит, закрыв глаза, их подслушивает.

– Он там, часом, не откинулся? – спрашивает Елена. – Может, ему нужна помощь?

– Ему не нужна помощь, – уверенно говорит Миша из-под шляпы. – Но, кажется, помощь нужна вам? Пойдемте, по дороге мне все объясните.

Они выходят из прачечной на узкую улицу, по которой тем не менее проворно движутся в этот час автомобили.

– У меня на работе есть один мужчина, коллега, ничего такого, но я чувствую себя небезопасно, – сбивчиво начинает Елена. – Можете ли вы сходить со мной, здесь недалеко. Просто сделать вид, что мы пара, ну… Чтобы он понял, что шансов нет, понимаете?

– Понимаю, – кивает Миша.

Он не выглядит ни удивленным, ни озадаченным. Как будто каждый день к нему на улице подходят с подобными предложениями.

– Вас не затруднит?

– Меня – нет.

Дальше они идут молча. Париж заливает солнцем, тени падают на тротуар красивыми рваными лоскутами. Елена старается не наступать на солнечные полосы, она чувствует себя мальчиком, возможно, это воспоминание Егора. Егор помещает его в папку «Точно мои». (Хотя это не точно. Тут ничего не может быть точным.)

Миша шагает широко, его длинные ноги в вельветовых брюках загребают под себя большие куски асфальта, Елена семенит рядом, короткими быстрыми шажками. Трудно быть женщиной, думает Егор. Даже, можно сказать, нечестно.

На мгновение ему хочется рассказать все Мише, человеку, которого, похоже, трудно удивить, но Егор молчит – нельзя же рассказывать первому встречному, что ты мужчина, запертый в теле женщины, и это не дисфория и не метафора.

Жюстиан, по счастью, курит у входа в ресторан, следит за тем, как официанты накрывают столы перед ужином. Заметив Елену, он подбоченивается, перестает растекаться спиной по стене, делает шаг ей навстречу и застывает. Елена берет Мишу за руку. Получается глупо и как-то по-детски. Высокий, хипповатый, Миша, в шляпе Михаила Боярского, выглядит как отец, который привел ее в школу, – но некогда думать о том, хороша ли их пара.

Перед самым носом Жюстиана (от удивления он даже забыл, что курил, и просто стоит с сигаретой и открытым ртом) Елена встает на цыпочки и целует Мишу в щеку – опять идиотский детско-родительский жест, но не станет же она целовать первого встречного в губы, а Егор (кстати говоря) ловит себя на том, что впервые касается губами шершавой мужской щеки. Отец, заговаривает себя Егор, это вполне мог бы быть мой отец. Или брат.

– До вечера, милая, – совершенно бесстрастно говорит Миша по-французски. – Не шали без меня, я ревнивый.

Тут он, пожалуй, переигрывает, но Жюстиан – неискушенный зритель. Под занавес Елена оборачивается и посылает Мише воздушный поцелуй (и шепчет: спасибо).

Тот мгновенно растворяется в суете оживленной улицы.

Жюстиан щелчком выбрасывает бычок и, расстроенный, идет в ресторан вслед за Еленой.

– Мужик твой? – спрашивает он.

(Довольно грубо, между прочим.)

– Ага, – говорит Елена, не глядя ему в лицо. – Муж, – добавляет для верности.

– Я думал, ты не замужем, – говорит Жюстиан.

Выглядит точь-в-точь как обиженный ребенок, которого обманули.

– Ну вот так вот, – вздыхает Елена и исчезает в раздевалке для персонала. – Вот как-то так.

Теперь, когда одна проблема Елены решена, можно всецело посвятить себя другим. Егор весело и уверенно возвращается на кухню и начинает с удовольствием готовиться к смене. Он думает только о том, что сегодня снова придет Линда и нужно поразить ее воображение. (Ну какая же это проблема? Это счастье.)

Егор думает об этом с дрожью и нетерпением, с этими же чувствами отправляется на планерку, где вполуха слушает Ле Валя. Он думает о том, что возвел страсть к Линде в какое-то болезненное увлечение, но это его совершенно не смущает.

Тем не менее этим вечером Линда не приходит, зато приходит через день.

Она никогда не сообщала Елене, когда явится снова, и каждый день поэтому наполнялся смыслом и ожиданием. Дни проносились быстро, только мелькали в календаре.

Егор смотрел на Линду украдкой, запоминал каждый штрих, каждое мгновение: как она с интересом пробует новое блюдо, приготовленное им, как с легкостью спорит с кем-то о вкусе вина, как улыбается победно или, наоборот, расстроенная, быстро печатает что-то в своем телефоне. Он делал все, чтобы задержаться рядом, когда выходил поприветствовать ее из кухни, молча подавал кофе или рюмку с настойкой, если видел, что она устала, спрашивал, что из поданного ей понравилось, и запоминал это, чтобы снова и снова причинить ей радость. И жесты эти были и мужскими – стремление опекать, удивлять, защищать, и неожиданно женскими – он находил в них уязвимость и мягкую нежность, которые Егору были совсем не свойственны.

Ухаживания Егора становились все настойчивее: пару раз он рискнул прислать ей цветы, как будто в благодарность за хорошие рецензии, иногда писал вкрадчивые сообщения с интересными фактами про гастрономию, порой подбрасывал коробочки с изысканными миниатюрными десертами – с собой, чтобы она ни на минуту о нем не забывала. Он знал, что вода точит камень, и стал водой – совсем, весь целиком.

Время от времени в Егоре поднималась тревожная буря: а вдруг Линда не сможет, не захочет его полюбить? Но он сразу же гнал эти мысли прочь и думал о том, что это теперь и неважно: ведь это не только тяга мужчины к женщине, но и мучительное, новое для него томление стать для кого-то по-настоящему необходимым.

Егор старательно вносил в свой график мероприятия, которые Линда анонсировала в соцсетях: дегустации сыров, презентации ресторанных гидов, камерные вечеринки поставщиков элитного алкоголя. Он появлялся будто невзначай: здоровался, просил познакомить с коллегами, просто стоял рядом – видишь меня, слышишь меня, помнишь обо мне?

В один из таких вечеров, можно сказать даже ночью, потому что Егор прибежал после смены, уже не надеясь ее застать (это был фестиваль независимых виноделов во дворе арт-кластера), он в первую очередь пошел к бару за бокалом граппы, чтобы отдышаться и немного усмирить свое волнение. Атмосфера была знакомой: почти всех участников Егор знал уже по именам, его тоже знали все. За месяцы работы у Ле Валя, после телешоу и десятка восторженных рецензий (не только Линды, но и Линды тоже) Елену считали одним из самых перспективных кулинаров, ее звали в подкасты и звонили, чтобы взять комментарий, и даже ходили слухи – все чаще и чаще, – что Ле Валь скоро сделает ее шефом своего парижского ресторана, а сам поедет в Ниццу – открывать ресторан там.

Егора слухи не волновали, он знал, что хорош и что это – возможно – и правда его будущее, вполне заслуженное, но любая мысль о будущем не была ему в радость без главного ингредиента – Линды, которая непременно должна его разделить.

С бокалом граппы Егор направился к одиноко стоящему высокому столику – из-под натянутой, как юбка, скатерти торчала белая пластиковая ножка. Засмотревшись, Елена столкнулась с идущим навстречу мужчиной и чуть не разлила граппу. Мужчина улыбнулся, и Елена, подняв на него глаза, чтобы извиниться, узнала в нем психа из прачечной, но уже не такого помятого, а наоборот – одетого с иголочки и явно довольного жизнью.

– У вас все в порядке? – неожиданно спросила Елена и сама удивилась своему вопросу.

– Вроде не жалуюсь, – весело ответил тот.

– Хорошо, – почему-то обрадовалась Елена.

– Скучной мою жизнь точно не назвать, – подмигнул ей мужчина и, осторожно обогнув, пошел к выходу.

Странный чувак, подумала Елена. Очень странный чувак.

– Кто этот тип? – спросила она у первого же стоящего рядом приятеля.

– Который?

– Тот, остроносый, в синем пиджаке. – Елена указала направление бокалом с граппой.

– А, так это Корниш. Ваш же.

– В каком смысле наш?

– Ну известный русский писатель.

Елена пожала плечами. Если он и был известным, то только не ей. А впрочем, не так уж много она и читала. Когда работаешь на кухне, читать некогда.

– А у этого известного русского писателя есть проблемы с алкоголем или ну… еще чем-нибудь покрепче?

Приятель засмеялся:

– Тут у всех есть проблемы или с одним, или с другим. Или с третьим. А что?

– Да так. Кажется, встречала его в странном месте в странном состоянии.

– Странные состояния – основа писателя, – философски заметил приятель и спросил: – Тебе еще граппы добыть?

– Да, спасибо.

Приятель ушел, а Елена вдруг увидела прямо перед собой Линду и на мгновение забыла, как дышать.

– Даже не сомневалась, что встречу тебя здесь, – сказала Линда. – Даже наоборот: удивилась, что встретила только сейчас.

– Да я недавно пришла, после смены… – оправдываясь, заговорила Елена.

– Понятно.

– Уходишь?

В руках Линда держала плащ, струящийся, цвета нефти.

– Да, пора бы уже, я все у них выпила! – Линда засмеялась, и Елена засмеялась тоже, стараясь скрыть, что ужасно нервничает. – Прогуляемся?

Елена не сразу поняла, что надо делать, а потом вышла из ступора, быстро схватила куртку и пошла вслед за Линдой.

По пути она встретила приятеля с граппой, который удивленно ей подмигнул.

На улице моросило. Егор пристроился справа от Линды, а она взяла его под руку.

– Плохо вижу, – призналась она. – Особенно в сумерках. Говори, где лужи.

Егор кивнул, весь обратившись в столп. На его теле был только один горячий, пульсирующий участок – то место, где лежала холодная Линдина рука.

– Ну что, – вдруг сказала Линда. – Расскажешь о себе?

– Что именно? – спросил Егор, не понимая, к чему она клонит.

– Ну, например, почему ты подписываешься Егором, когда отправляешь мне свои десерты.

Егор напрягся. Можно ли сказать правду женщине, которую любишь? Или это напугает ее до полусмерти?

Он долго молчал, прежде чем ответить, как будто внутренняя граница между страхом и реальностью вот-вот порвется.

– Если расскажу, ты не поверишь, – наконец сказал он.

– Попробуй меня удивить, – ответила она мягко. – Обычно тебе это удается!

– Когда-то я был мужчиной, – сбросил Егор ношу быстро и сразу вгляделся в лицо Линды, пытаясь понять ее реакцию, но она молчала и беспристрастно смотрела прямо перед собой на мокрый асфальт, явно ожидая продолжения, объяснений. И Егор продолжил: – То есть настоящим – с руками, голосом, мечтами. А потом… кое-что случилось. Я проснулся Еленой – женщиной, со всеми ее воспоминаниями, одиночеством, пустотой, страхами. Плохо?

Линда остановилась и посмотрела на него.

– Не знаю, – сказала она. – Скорее… необычно. Я слышала о таких… вещах. У меня была знакомая, которая стала мужчиной. Ну, знаешь, выглядела как обычная девушка, мы вместе учились, а потом сбрила волосы, начала принимать гормоны…

– Нет, погоди. – Егор повернулся к Линде и внимательно на нее посмотрел. – Это совсем не то. Я не родился таким…

– Так и она не родилась!

– Линда, послушай. – Он сжал ее руки.

– Я слушаю, слушаю. – Линда смотрела на него все так же – легко и с улыбкой.

– Я люблю тебя – так, как может любить только мужчина. Я знаю, о чем говорю, потому что я был им, то есть, я он и есть… Понимаешь? – Егор выпалил это как пулемет – весь магазин разрядил.

– Правда? – Линда осторожно освободила руки. – Так ты сейчас кто?

– Я не знаю. И мужчина, и женщина, я – тот, кто здесь, сейчас хочет быть с тобой, делать тебя счастливой, говорить с тобой, касаться тебя.

В этот момент у Егора голова пошла кругом, он уже едва ли мог отличить свои слова от Елениных – и видел перед глазами только шумную карусель из картинок, как будто кто-то перематывал катушку со старыми видео: как его кто-то целовал на студенческой лестнице, первую ночь, когда она осмелилась плакать в подушку, девочку, которая не стала с ним танцевать, долгое свидание на качелях, чьи-то настойчивые руки. Все перемешалось: как будто его жизнь стала частью жизни Елены, и наоборот, и это необратимо.

Линда с минуту вглядывалась в него, будто надеясь найти простое объяснение.

– Это опасная игра, Лена.

– Но разве мы – все – не такие? – попытался Егор спасти положение. – Я не знаю, кем стану завтра, но точно знаю, кем хочу быть сейчас. Здесь.

Он осторожно приблизился к Линде. Она растерянно молчала. И Егор вдруг поцеловал ее, жадно, упоительно, и время замерло для него. Он дрожал всем своим небольшим и не очень знакомым телом, пока Линда не прервала поцелуй. Она сжала горячие губы и мягко отстранила Егора.