Текст книги "Дегустация"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Егор вернулся домой, с тоской думая о том, что единственный путь не быть уборщицей в прачечной – освоить JavaScript.

Возле дома пнул велосипедную парковку.

Решительно ничего не получалось, но хоть было кого винить в своих неудачах. Егор старался рассматривать свидания Елены как социальный эксперимент и пробовал снова и снова, чтобы как можно дольше оттягивать момент поиска нормальной работы.

Луи, в безупречно белом пальто с кашемировым шарфом, идеально намотанным вокруг шеи, назначил встречу в саду Тюильри, принес пирожные и все время поглядывал на часы. Конечно же, скоро выяснилось: женат. Не признался сразу, потом-таки поведал о своей très compréhensive femme[1]1
  Очень понимающая женщина (фр.).


[Закрыть].

– Моя жена – потрясающая женщина, – быстро объяснил он, прикуривая тонкую выпендрежную сигарету. – Она понимает, что каждый мужчина должен иметь хобби. Похоже, мое хобби – крутить романы с девушками с розовыми волосами.

Луи сказал, что Бог создал французов для того, чтобы все остальные испытывали комплекс неполноценности. Что он одержим выставками (тут Елена порадовалась, но недолго), театром и всем, что можно назвать «искусством для продвинутых».

И добавил для протокола, что развестись не может:

– Сложная история с жильем и налогами. А еще у нас дети, собака, кошка и даже рыбки.

После свидания Луи отправил Елене фотографию ночного Парижа с подписью: «До новых встреч, mon coeur[2]2
  Мое сердце (фр.).


[Закрыть]».

Егор его заблокировал как бесперспективного.

Дальше Елена отправилась на свидание с самым необычным визави – Бенжаменом. Бенжамен был младше всех предыдущих кандидатов, работал в доставке еды: ездил на мопеде, носил шлем со стикером «Че Гевара» и очень рассчитывал на чаевые.

На встречу в самом дешевом кафе 17-го аррондисмана Бенжи пришел с котом в рюкзаке. «Шарли – часть моей жизни, не оставляю его дома, чтобы не скучал», – объявил он, и Егор понял, что со свиданиями пора завязывать.

– Знаешь, как быть богатым в Париже? Очень просто. Не надо покупать кофе в кафе, – сказал Бенжи и потребовал у бармена горячую воду, чтобы развести instant-капучино, припрятанный в термосе.

Провожая Елену до метро, Бенжи зачитал ей рэп, все время активно жестикулируя, – кажется, энергии у него было больше, чем у кипящего чайника.

В какой-то момент он спросил:

– А ты кем хочешь работать? Могу подкинуть пару заказов на доставку!

– Я хочу работать поваром, – неожиданно сказала Елена.

Да, точно, именно этого мы и хотим, подумал Егор.

Он удивился, впервые употребив это «мы». Елены в нем было много, слишком много. Но, кажется, у него появился шанс вырваться вперед.

Первое блюдо

Глеб пишет роман каждый день. Садится под платаном во дворике книжного и перебрасывает на бумагу все, что кажется ему интересным в реальной жизни. В ход идут посетители книжного (одна из них – мама с маленьким мальчиком, полная крепкая женщина в цветастом платье; Глеб знал, что ее звали Евой, сперва ему показалось, что имя ей совсем не подходит, а теперь ничего – привык), обрывки диалогов, тарелки с едой, которые ему приносили в кафе во время обеденного перерыва, улицы, где он ходил. Кстати, про улицы. Егора пора было перевезти из Москвы. Глеб жадно впитывает все происходящее, понимает, что описанная им Москва будет фальшивой, потому что то, что он видит здесь, – происходит здесь.

Линда, которая все еще неохотно разговаривает с ним после случая с кейтерингом, смотрит на него снисходительно, даже с презрением, иногда говорит тихо, стоя в дверном проеме между магазином и садом:

– Что с тобой происходит? Тебя как подменили.

Глеб отмахивается, ему и самому неловко, он старается сделать вид, что все это не всерьез. Тогда ему впервые приходит в голову, что их время с Линдой заканчивается. Что он больше не хочет показывать ей написанное, делиться личным, пускать ее в темное и неизведанное пространство текста, которое он сам только что обнаружил и был в нем одиноко, но беспредельно свободен и счастлив.

Линда не может этого не чувствовать, ее ужасно злит эта новая, затворническая жизнь. Когда она пытается вытащить его на ужин с друзьями или на выставку, Глеб просто врастает в землю: я не могу, говорит он. Пишу.

С каких пор ты писатель, спрашивает Линда. И Глеб не решается рассказать ей о том, что чувство, будто он был им всегда – где-то в другой жизни, – полностью забило его голову, как сныть.

Еще он ловит себя на том, что стал внимательнее. Не к Линде, к ее сожалению, а к миру вокруг. К событиям, словам и женщинам, которых он рассматривает теперь с интересом, с жадной мыслью: а вдруг есть другой вариант?

Случай с женщиной в баре окончательно выбил его из колеи, он пытается и не может найти объяснение всему происходящему. Он вспоминает тот вечер снова и снова, не может забыть ее лица, – как она взмахивала рукой или накручивала на палец прядь, и это не влюбленность, нет, это было именно узнавание, – и Глеб не может понять, почему это так его мучит. Вообще ведь у него плохая память на лица. Да и на имена. На разных мероприятиях люди часто подходили к нему здороваться, и он знал, что лицо знакомое, но никак не мог вспомнить имени. Или наоборот: помнил имя, но не узнавал в лицо. А еще неловкие ситуации, когда подходили двое и нужно было их представить, а он не мог – просто не помнил, как их зовут, – и выглядел невежливым идиотом.

Нет, тут другое. Мысль о том, что он проглядел что-то важное, что никак не сходилось у него в голове, чешется и зудит, и Глеб, конечно, знает, что придется с этим разобраться.

Он начинает с вопросов. Сначала – к себе. Перебирая воспоминания, он замечает странные разрывы в памяти. Он помнит себя урывками, лоскутным одеялом: первое воспоминание где-то в четыре. Московский зоопарк. Обезьянка сидит у него на плече. Помнит ли он это по-настоящему, или это воспоминание, восстановленное по фотографии? Следующее – он в первом классе, сидит за партой в третьем ряду. Опять же – точно есть такое фото, не факт, что воспоминание честное. Потом провал. Довольно долгий. А дальше сразу же пятый класс – сажали деревья во дворе школы. Он точно помнит, как втыкал в землю саженец – вишню-дичок.

Что же дальше? Довольно мутно. Глеб ловит себя на ощущении: все, что он помнит, – скорее плод его воображения, потому что каждое из воспоминаний всплывает в мозгу как украденное где-то, как сторонняя картинка с набором внешних деталей, и нет у них ни запаха, ни вкуса, ни эмоции.

Глеб фиксирует эти странности: заводит тетрадь, куда вносит людей, которых встречал и не узнавал, пытается описывать что-то, что, как ему казалось, с ним происходило, вносит вопросы к самому себе, надеясь найти ответ. Он гуглит болезни мозга: опухоли, шизофрению и Альцгеймера. Он идет к психиатру, но тот говорит, что не видит в ответах Глеба ничего особенного, разве что легкую депрессию.

Однажды, прогуливаясь вечером с Бетти по набережной Сены, он застает себя за довольно странным занятием: добрые сколько-то минут стоит и смотрит на свое отражение в воде, пытаясь разглядеть в лучах закатного солнца лицо другого, того, кто живет с обратной стороны реки. Бетти потянула его, а он вздрогнул и даже засмеялся – настолько абсурдной ему показалась собственная мысль. «Может, я сошел с ума?» – спрашивает он себя. Но ответить все еще некому.

Глеб думает о Мише. О романе. О том, может ли такое быть, что где-то есть другой Глеб Корниш, не он сам или, скажем, иная версия…

Вскоре он уже читает все, что может найти о параллельных мирах, – от фантастических рассказов до квантовых теорий. Ищет в интернете форумы, где люди обсуждают дежавю, фанфики про путешествия в прошлые жизни и истории вернувшихся. После долгих и невнятных поисков он приходит к мысли, что нужно обратиться к серьезной науке. Подняв свои связи в университетских кругах, он находит русскоговорящего ученого, живущего в Париже, специалиста по квантовой физике профессора Левина. Тот принимает Глеба у себя в квартире – в темном чулане на Монмартре, до которого едва ли дотягиваются солнечные лучи.

– Расскажите мне про многомировую интерпретацию квантовой механики, – выпаливает Глеб фразу, выученную заранее.

Левин усмехается и закуривает. В комнате повисает облако сизого дыма.

– Смотрите, – говорит Левин и начинает чертить в воздухе понятные только одному ему знаки. – Допустим, есть радиоактивный атом, он может случайным образом распасться в любой момент времени. То есть теоретически у атома есть два состояния: «распался» и «не распался». Так? Ну вот, и пусть у нас есть детектор, который фиксирует распад. Перед измерением состояния мир находится в суперпозиции обоих случаев. Так?

Глеб усиленно моргает и, кажется, даже слышит, как в его голове скрипят шестеренки.

– Согласно многомировой интерпретации, когда идет измерение (или, проще говоря, физическое взаимодействие с окружающей средой – декогеренция), происходит не выбор одного из исходов, а расщепление, или ветвление, Вселенной: в одной ветви мира атом распался (детектор сработал), а в другой – не распался (детектор молчал). Так?

Глеб молчит, как и детектор в своей версии вселенной, поэтому Левин шумно отхлебывает чай и продолжает:

– Выходит, каждый вариант становится реальным в своей собственной ветви вселенной. И если бы мы провели эксперимент с очень большим числом таких атомов, все возможные комбинации их распада и нераспада тоже происходили бы в одновременных альтернативных мирах. Понятно?

– Не очень, – признается Глеб.

Как теория вероятности допускает его, Глеба, перемещения в пространстве, на примере с атомами он понять не может, как ни старается.

– Простыми словами, друг мой, когда вы выбираете с утра футболку – синюю или зеленую – и в конце концов решаете надеть зеленую, то в одной реальности вы все равно надели синюю и вас хорошо видно на фотографии гуглмэпс. А в своей зеленой вы пойдете на День святого Патрика и выиграете конкурс «Лучшая футболка».

Глеб смотрит на свою футболку. Она не зеленая, скорее хаки. И в правом углу маленький крокодильчик.

– Короче говоря, квантовая теория альтернативных реальностей говорит о том, что на каждой случайной развилке рождаются новые вселенные, где происходят все возможные варианты исхода. Мы ощущаем только один вариант, но альтернативные «я» живут в других реальностях с другими вариантами событий. Так?

Глеб кивает:

– Могут ли эти вселенные пересекаться? Может ли существовать какой-то… ну не знаю… портал?

Глеб весь сжимается от глупости и детскости своего вопроса, но Левин остается серьезным, лишь поднимает бровь и затягивается сигаретой.

– Согласно многомировой интерпретации, нет. Когда происходит квантовое ветвление, состояние всей Вселенной делится на независимые части. Это и есть декогеренция. Но. Между параллельными вселенными, возникшими из альтернативных исходов событий, могут существовать порталы, поскольку просто не доказано, что их нет. Впрочем, не доказано и обратное. Так?

Левин хлопает Глеба по плечу:

– Как ученый, я не должен такого говорить. Но, как физик-мечтатель, я вполне допускаю, что есть, например, какой-нибудь суперкомпьютер, который манипулирует волновой функцией до момента декогеренции и перемещает человека между мирами.

Глеб задумывается. Где он мог встретить суперкомпьютер, было совершенно неочевидно. Но именно Левин сказал ему, что если есть выход и Глеб действительно оказался здесь – если принять это как данность, если предположить, чем черт не шутит? – то там же, соответственно, должен быть и вход.

Выйдя от Левина, Глеб думает об атомах: представляет их расщепление, оно видится ему бликами света, каустикой. Кстати, об этом: кажется, связь с порталом надо ловить не в глубоких далях на дне реки, а в моментах, когда ему отчетливо кажется, что что-то не так, когда мир дрожит, как воздух над разогретым асфальтом. Так думает Глеб, глядя на игру солнечных лучей на желтой поверхности Сены.

С этого дня он буквально коллекционирует такие моменты. Поначалу это лишь вспышки – секунды, когда реальность кажется выцветшей или, наоборот, вдруг обретает ослепляющую яркость. Когда звуки начинают замедляться, а его отражение в витрине на мгновение не совпадает с жестами.

Глеб записывает в свою тетрадь время, место, каждую такую «дрожь». Часто возвращается на те же перекрестки или в те же кафе – в надежде поймать повторение, прореху, скол в привычном. Но каждый раз ускользающая реальность лишь издевательски усмехается над ним: вроде бы все по-прежнему и только внутренне он все больше чувствует отчуждение от этого конкретного мира, проглотившего его с ботинками.

Еще хлеще, чем писательство, Линду бесит новое увлечение Глеба. (Впрочем, сложно назвать это увлечением).

– Ты одержим, – говорит она Глебу. – Мне кажется, у тебя крыша едет.

Глеб кивает. Едет – и что?

– Я пишу роман.

– Ты не только пишешь роман, – говорит Линда с горечью. – Ты шастаешь по подвалам в поисках порталов и сумасшедших, которые в это верят. Что ты ищешь? Что в этой реальности тебя не устраивает, давай об этом поговорим.

И Глеб говорит, – пожалуй что, откровенно:

– Дело ведь не в том, что меня что-то не устраивает, просто я чувствую, что эта реальность не моя…

Он понимает, как это звучит.

– Если эта реальность не твоя, то где тот, кто должен быть здесь? Разве твой чокнутый профессор не сказал тебе, что атом существует в обоих измерениях? Ну вот ты атом. Если ты тут, то где второй ты?

Глеб пожимает плечами:

– Там?

Линда машет рукой и отправляется варить кофе.

– Очень странно, – говорит она, – что психиатр тебе ничего не прописал. Меня всерьез начинает это беспокоить. Знаешь, у мужиков есть разные дурацкие хобби – рыбалка, бабы, пьянки, но я еще не слышала, чтобы кто-то в здравом уме искал портал.

По привычке Глеб проматывает форумы. Встречает людей, которые ищут «трещины» в реальности. В подвале антикварного магазина, между коробками с виниловыми пластинками и пыльными книгами, ему показывают карту города с отмеченными «слабыми» точками – «Карфур» на станции метро «Шатле», лестница в старом доме, фотобудка в торговом центре. Никто не знает, как работает переход. Утверждают, что кое-кто исчезал. Иногда, правда, и возвращался, но был «немного другим и ничего не помнил». Полная чушь, думает Глеб с раздражением, вслушиваясь в подробности воображаемых перемещений. После одной из таких встреч он почти не спит – мысли гудят в висках, будто кто-то жужжит внутри.

Утром Глеб встает с твердым намерением прийти в себя и починить стиральную машину, чтобы Линда была хоть немного им довольна. Он звонит в ремонтную контору и долго ругается, и – о чудо! – один из мастеров как раз оказался совершенно свободен. Сможет ли он дойти до Глеба прямо сегодня? Да, месье, сможет; и это воистину чудо. Глеб быстро идет в душ, напяливает футболку и шорты и садится ждать. Ожидание, знает Глеб, может быть долгим. То, что мастер согласился прийти, совершенно не означает, что он придет сию секунду, как доставки из многочисленных российских магазинов. Он может прийти после обеда, завтра, или не прийти вовсе, или прийти и ничего, например, не сделать. Поэтому Глеб решает все же немного пописать роман. Он только ловит волну, нащупывает направление, как раздается резкий звонок в дверь. Глеб подскакивает и впускает мастера. Довольно молодой человек в синем комбинезоне бодро приветствует его и шлепает прямо в ботинках в ванную – столько лет уже, а Глеб все не может привыкнуть к тому, что обувь в домах здесь снимать не принято. Пол, конечно, холодный – каменный или плиточный, и все равно это кажется странным. Пока мастер ищет причину поломки во вскрытых внутренностях машины, Глеб продолжает искать слова. Слова поддаются не сразу. Он примеряет их к предложению, следит, как они встраиваются, входят ли в пазы. Писать текст для него – все равно что собирать конструктор лего, не всякая деталь подходит.

Минут через сорок мастер объявляет, что все готово, и запускает пробную стирку. Раздается привычный щелчок, шумит вода, барабан начинает вертеться и взбивать пузыри. Глеб вместе с мастером стоит напротив и напряженно вглядывается в круглое стекло. Оно гипнотически вращается, и Глеб вдруг замечает, как его отражение в стекле удваивается, а потом дрожит и преломляется, как будто прямо сейчас он смотрит на себя из другой жизни. В животе тревожно тянет.

– Подпишите, – выводит его из ступора мастер и протягивает листок.

Кроме перечня проделанных работ, реквизитов и цены, на листке какой-то логотип, который кажется Глебу очень знакомым.

– Что это? – спрашивает Глеб.

– А?

Мастер заглядывает в листок:

– Договор. Цена.

– Нет, вот это. – И Глеб указывает пальцем на логотип.

– Не знаю, да ничего. Просто наш логотип.

– Логотип чего?

– Нашей конторы, чего, – начинает терять терпение молодой человек.

Теперь у Глеба сходится: он вспоминает, что каждый раз, когда фиксировал странные сбои в памяти и «дрожь» реальности – мерцания света, внезапные дежавю, ощущение, что кто-то говорит с ним оттуда, – все это происходило рядом с прачечной на углу его улицы.

И на ней – такой же логотип.

– Вы как-то связаны с прачечной на этой улице? – спрашивает Глеб.

– В каком смысле – связан? – удивляется мастер.

– Ну они принадлежат вам, или вы их обслуживаете.

Мастер пожимает плечами.

– Все как-то связано, – неопределенно говорит он и, распрощавшись, выходит за дверь.

Глеб возвращается к машине. Та невозмутимо вхолостую жонглирует водой.

Он быстро переодевается, выбегает из дома, добирается до прачечной. Там, бросив два евро в машину, запускает стирку. Пожилая арабка с удивлением наблюдает за его действиями.

– Простите, а что вы стираете? – спрашивает она, не заметив ни корзины, ни пакета.

– Память, – коротко отвечает Глеб.

Все происходит так же, как и у него дома. Щелчок, вода, барабан. В стеклянной дверце отражаются фары машин, флуоресцентные полосы, его собственное лицо; вихревая спираль закручивается все быстрее, превращая отражения в дрожащее месиво. Глеб прижимает пальцы к стеклу, и вдруг его словно бьет током – он только что вспомнил: однажды ночью он уже видел себя выходящим из прачечной… но в другой футболке, другой походкой, с небритым лицом. Глеб резко выпрямляется, арабка на всякий случай отходит от него подальше. Сердце стучит бешено. Портал, говорит он сам себе, здесь – в прачечной. Арабка достает телефон, Глеб думает, что сейчас она наберет девять один один и скажет, что с ней рядом маньяк или псих.

– Я не псих, – на всякий случай сообщает он женщине, как бы подтверждая ее догадки.

Та испуганно улыбается.

В голове тем временем все встает на свои места (образуя все больший хаос).

Жуткий затхлый запах порошка, гул барабанов, бесконечные смены циклов – именно там, среди этих вращений, и спрятана граница, ведущая к другому миру, к другому Глебу. Он больше не сомневается.

Глеб настолько потрясен своим открытием, что почти не слышит, как хлопнула дверь, – арабка, сложив свои вещи в тряпичный мешок, вышла на улицу. Стирка закончилась, барабан затормозил, но эхо вращения еще звенит в его голове.

Глеб долго сидит в тишине, прислушиваясь к шуму собственной крови, потом достает телефон, находит в заметках даты и обстоятельства своих «аномальных» ощущений. В половине случаев он действительно был рядом с прачечной: то сдавал белье, то просто проходил мимо с пакетом из магазина. Даже тот бар, в котором он встретил женщину, казавшуюся совершенно точно знакомой, стена к стене прилегал к ней. Его взгляд то и дело цепляется за рекламный брандмауэр на углу: «Откройте для себя чистый мир». Чистый или другой?

Глеб встает. То, что раньше казалось страхом, превратилось в тревожное, нетерпеливое ожидание. Нужно… Он не знает, что именно нужно сначала: собраться? Проститься? Сразу пойти туда?

Глеб смутно догадывается, что в этой реальности, скорее всего, не изменится ничего, даже если он ее покинет, просто потому, что по закону многомировой интерпретации другая его версия все равно останется здесь.

Глеб думает, что сначала нужно увидеть Линду. Неизвестно, есть ли она в другой ветви реальности, или здесь он простится с ней навсегда.

Он возвращается домой, чтобы переодеться, бегом отправляется в книжный. Под ногами мелькает асфальт – с трещинами и расщелинами. Глеб представляет, что где-то в пространстве и времени есть такая же щель – в которую он провалится, как в кроличью нору. Ему кажется, что всякое движение – шелест листьев, мигание сигнальных огней на машине полиции, порыв ветра в арке, грохот метро – складывается в приглашение. Реальность как будто сходится нитями к нему, зовет его с собой.

Линда скучает под платаном. Глеб засматривается на ее профиль – ему всегда нравился ее профиль, какой-то породистый. Глеб всегда говорил ей, что она похожа на иностранку. Хотя что значит «всегда» в его ситуации?

Глеб загрустил оттого, что любовь прошла. И хотя прямо сейчас он испытывает нежность к этой женщине, он точно знает, что это всего лишь версия из бесконечного перечня версий.

Под ключицей ноет волнительное ожидание будущего.

Глеб подходит к Линде и кладет ей руки на плечи. Она не шевелится, как будто все вдруг замерло вокруг него. Воздух застыл, птицы распластались в небе, как на расписном потолке. Он больше не может задерживать течение жизни. Глеб наклоняется и целует Линду в висок. Она пахнет сандалом.

– Увидимся позже, – говорит он ей на ухо и бежит обратно – в сторону прачечной.

Шум и движение снова возвращаются, ветер режет уши, дыхание сбивается.

Глеб врывается в прачечную ровно в тот момент, когда начинается новый цикл стирки. Машина гудит, перед ней сидит пожилая арабка с тряпичным мешком.

– Стирать будете? – спрашивает она удивленно.

– Нет, – отвечает Глеб, пытаясь отдышаться. – Я… просто посмотрю.

Он придвигает пластиковый стул к работающей машине. В отражении стекла заметно, как вспотел. Глеб проводит рукой по волосам, и теперь они торчат в разные стороны.

– Простите, а что вы делаете? – снова обращается к нему любопытная арабка, и так уже точно было, или это дежавю, но снова и снова – ей явно не нравится, – раз за разом, – что какой-то безумец пялится на ее грязное белье.

– Прошу прощения, – говорит Глеб, встает и вместе со стулом передвигается в другой конец прачечной.

Выбрав машину, он нащупывает в кармане два евро и запускает стирку.

– А что вы стираете? – не унимается арабка.

– Память, – отвечает Глеб.

Все происходит так же, как и у него дома. Щелчок, вода, барабан. В стеклянной дверце отражаются фары машин, флуоресцентные полосы, его собственное лицо; вихревая спираль закручивается все быстрее, превращая отражения в дрожащее месиво. Глеб прижимает пальцы к стеклу, и вдруг его словно бьет током – он помнит: однажды ночью он видел себя выходящим из прачечной… И та женщина из бара – Глеб знает – это его жена. Он резко встает и выпрямляется, стул, завизжав, отскакивает назад, арабка на всякий случай пятится от него подальше. Сердце стучит бешено.

Он достает телефон и пишет в заметках: «Геля – жена. Линда – жена в другом измерении».

– Я вернусь, – обещает он сам себе.

Арабка тоже достает телефон, Глеб уверен, что сейчас она наберет девять один один и скажет, что с ней рядом маньяк или псих.

– Я не псих, – на всякий случай сообщает он женщине, как бы подтверждая ее догадки.

Та испуганно улыбается.

– Извините, мне надо… – Глеб показывает ей знаками, что она должна уйти.

Та отходит обратно к своей машине, но продолжает за ним наблюдать.

Глеб снова пододвигает стул к машине и впивается глазами в барабан. Остается только дождаться момента цикла, когда невидимая дверь откроется, и сделать шаг – в мир, где все, возможно, сложилось иначе.

***

Глеб выходит из прачечной с ощущением глубокого, долгого падения. Сначала его оглушает стерильная тишина – будто кто-то в ноль убавил звук. Потом шум постепенно прибавляет в мощности и нарастает, пока не возвращается в норму. Раннее утро. Навстречу гремят скейтами двое подростков, наслаждаясь пустой дорогой, из-за Глеба им приходится спешиться, и один из них ругается по-французски.

Ладно, говорит сам себе Глеб, по крайней мере, я все еще в Париже.

Вдруг на Глеба водопадом обрушивается сознание – в этот раз он помнит все: Гелю, которую оставил в Москве, Линду, которая в одном измерении была ему только любовницей, а во втором – женой, и то, что он действительно был писателем – там, откуда явился.

Глеб полагает, что все наконец наладилось, надо просто пойти в отель, взять свой рюкзак, поехать в аэропорт. И позвонить Геле, позвонить и извиниться. Спросить, что ей привезти.

Глеб достает телефон из кармана.

Ни одной Гели на букву Г, ни одной Линды на букву Л.

И еще – никаких заметок.

Глеб открывает фотографии. На них он один, он с разными девушками, он на каких-то приемах и вечеринках. Ясно одно: в отель идти смысла нет. Это снова какое-то измерение.

Судя по фоткам, дела здесь идут неплохо. На карте резидента, которую Глеб выуживает из холеного кожаного кошелька, он читает свой адрес и направляется туда. Удивительно, что это все еще в шаговой доступности от прачечной, хоть и несколько ближе к центру. По пути он узнает книжный магазин – останавливается и глазеет на платан. Вокруг него рассыпаны маленькие железные столики. Вместо магазина – кафе, еще закрыто.

Глеб вздрагивает, всем телом ощутив утреннюю сырую прохладу, и сворачивает за угол.

Квартира этого Глеба поражает воображение. Роскошные апартаменты с огромной гостиной, кабинетом, спальней и кухней, все залито солнечным светом – Глеб удовлетворенно думает, что ни в одном из измерений он себе не изменил.

Судя по всему, живет один.

В квартире вообще как-то пусто и по-отельному чисто, как будто он снял ее всего на несколько суток: ничего личного, даже книги в кабинете расставлены по цветам, как в арендованных квартирах, – скорее для интерьера, чем для чтения.

В зеркале в ванной – он сам, но другой: да, небритый, но стильно одетый в белую льняную рубашку и джинсы цвета индиго.

Память возвращается рваными лоскутами. В голове мигают двумя слоями воспоминания: последние месяцы с Гелей (и бесконечные скандалы, разочарования и обиды), недавние дни с Линдой (и бесконечные скандалы, разочарования и обиды – он даже смеется тому, насколько эти воспоминания оказались схожи), роман, который он начал писать, по всей видимости, еще там, в исходной жизни.

Глеб вздыхает, наливает запотевшей колы из холодильника, потом раздумывает и добавляет в стакан виски. Кола на мгновение прижимается к краям стакана, уважительно пропуская плотную янтарную жидкость.

В продолжение экскурсии Глеб входит в кабинет, открывает ноутбук и видит текст. Да, это, без сомнения, тот же самый роман, остановленный в том же месте. Роман «Дегустация» был константой – во всех измерениях Глеб писал его и должен продолжать писать.

Глеб гуглит Гелю. Судя по всему, с Гелей в этом измерении их не связывает ничего. Ни одного общего друга в соцсетях, ни одного публичного воспоминания. Покопавшись в ее скудных фото, он находит свадебное – с каким-то чужим мужиком. Ревность больно бьет Глеба в ребра.

Линда тоже находится не сразу. Здесь она владелица той самой кофейни, где раньше был магазин, по вечерам устраивает поэтические вечера, и, кажется, они совсем не знакомы. Что ж.

А он сам? Глеб роется в ноутбуке и узнает интересное. Здесь он вовсе не писатель – он сценарист. Недалеко ушел, но все же. Причем богатый, востребованный и, стало быть, одинокий.

Стало быть, Глеб продолжает писать роман. А какие у него варианты? Он пишет – с удвоенной яростью, будто текстом хочет выцарапать дорогу туда, где течет его «главная» жизнь. Он понимает, что помнит не все, воспоминания рассыпаются на фрагменты, но постоянным мучительным рефреном в голове звучит: «Как вернуться назад?»

Глеб пишет час и другой, спина уже затекла, и вдруг – вспыхивает телефон: «Папа, когда ты приедешь?»

Номер не определяется. Глеб перечитывает СМС снова и снова, убеждая себя: может быть, это совпадение, случайный набор цифр, ошибка… Но он знает этот стиль, точно, узнавание в его голове как внезапно всплывающие подсказки. У него есть ребенок. Только не в этой жизни.

Глеб осматривается, как будто впервые за этот день: стиральная машина гудит в ванной, должно быть, уборщица закинула отложенную стирку. Такой вот смешной рефрен. Глеб физически ощущает это: реальность чужая, а тоска – настоящая, как боль за грудиной.

Он тут же пишет ответ: «Привет! Наверное, ты ошибся номером. Но я уверен, твой папа не станет задерживаться».

Через несколько минут – смайлик и «Да, ошиблась, простите».

В одном Глеб теперь почти уверен: в этих версиях никто случайно не ошибается.

«Ошиблась».

У него есть дочь.

Именно этого Глеб почему-то не помнит. Гелю, Линду, скандалы, книжный магазин, университет – какие-то важные события, он роется в воспоминаниях, будто в захламленном шкафу.

Почему он в прошлый раз все забыл, а в этот раз многое помнит? Может быть, стена или граница – как сказать? – между реальностями слабеет, истончается и становится прозрачнее с каждым разом? И возможно, в следующую итерацию он вспомнит вообще все и вернется домой?

В первое время после перехода Глеб чувствует себя пришельцем. Новую реальность нужно познавать шаг за шагом, по возможности не сравнивая ее с прежней (это удается плохо): как управлять дорогим автомобилем, как готовить себе завтрак (кофемашина вместо старой подгоревшей турки, тостер, умный пылесос и умные шторы, которые, кажется, умнее Глеба), заучивать новый пароль от ноутбука. Но самое трудное – это пустота вокруг, ощущение, что он один в чужом городе и ему ни за что отсюда не выбраться. Только помощница по хозяйству, приходящая дважды в неделю, чтобы постирать его вещи и приготовить еду, скрашивает будни. Однажды он даже испытывает острое желание попросить ее остаться, но пугается, что она воспримет это как попытку неуместного сближения.

Текст не складывается – или складывается слишком рвано, с перебоями. Персонажи в истории Глеба все чаще напоминают ему людей «оттуда».

Время от времени он проверяет социальные сети: Геля в этой жизни, как было сказано, замужем, и не за ним. Ведет тихую жизнь, и информации о ней в открытом доступе мало. Линда, напротив, остается на виду – помимо кафе под платаном стала довольно уважаемым и острым на язык ресторанным критиком. Глебу удается несколько раз встретиться с ней на каких-то закрытых светских вечеринках, куда он выбивает себе проходки как известный сценарист, – но вряд ли между ними в этот раз возникнет что-то большее, нежели просто пространство для смол-тока двух публичных людей. Он по-прежнему с вожделением смотрит на ее невероятно дерзкий рот, но ближе они не становятся – во всяком случае не настолько, чтобы она могла вспомнить прошлую, интимную близость, которую теперь помнил только он.