Текст книги "Дегустация"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Ксения Буржская
Дегустация

Аперитив

Самолет немного потряхивало. Глеб ждал, что командир сейчас включит табло «Пристегните ремни», поэтому поспешно встал и отправился в хвост, заперся в туалете и уткнулся лбом в вибрирующую стену. Открыл воду и сполоснул руки, потом лицо, вода была теплая – комнатной температуры, такой невнятно никакой – ни прохладной, ни горячей, – легче точно не стало. Затем разгладил пузыри на вельветовых штанах, расстегнул и застегнул ремень, подумал, не нужно ли отлить, но желания такого не было. А какое было? Прислушался к себе. Потом он скажет, что сделал это от скуки и нетерпения, – возможно, так оно и было, никто не узнает наверняка, но в следующее мгновение он обнаружил себя мастурбирующим в хвостовом отсеке самолета, попавшего в зону турбулентности. Командир включил табло, бортпроводница стучала и просила выйти и занять свое место. «Блюю, – отозвался Глеб сдавленно, не прерываясь. – Не могу выйти». Я дам вам пакет, настаивала бедная девушка. Потом он скажет, что она следовала инструкции и он, конечно, почти не злился. На самом пике, он даже сразу не понял, произошло это на самом деле или самолет просто в очередной раз сильно тряхнуло; он ударился локтем о раковину. Вода была все такая же теплая, Глеб хорошенько намылил руки. Когда он вышел наконец из туалета, у двери топтался недлинный хвост очереди, и самая нетерпеливая старушка бросила ему: «Обосрался там, что ли?» – «Дрочил», – коротко ответил Глеб, потом он скажет, что это была всего лишь шутка, но в каждой шутке… Старушка смерила его презрительным взглядом, парень в висящих штанах засмеялся. Глеб невозмутимо прошел к своему месту и сел в кресло. Командир как раз объявил, что самолет приступил к снижению. И хотя он удивился, что время пролетело так быстро, потом он скажет, что не обратил на это внимания. Прилетел – и ладно. В конце концов, он уже сбросил всякое напряжение и был безоблачно, безобразно спокоен.

Прачечную Глеб заметил еще по пути в отель. Отложил на подкорку: вот тут можно постирать, пригодится. У него не было с собой почти ничего: свитер, футболка, пара трусов. Что там поместится в рюкзак? Не хотелось тащить с собой много. Самая безумная поездка в Париж. Почему он вообще его выбрал? Вбил в агрегаторе первое, что пришло в голову, попался дешевый билет на лоукостер. Еще эта гребаная пересадка в Стамбуле. Ночь в аэропорту – спал на лавке, положив под голову куртку. Идиотизм, конечно. Отель заранее не снял, а ночью уже не хотелось морочиться. Он сбежал, а бегство – не про комфорт.

Позвонил другу. Друг сказал, любовь – это игра. Больше всего, сказал друг, любят тех, кто находит для тебя час в своем плотном графике. А когда вот так страдаешь, – друг тяжело вздохнул, как бы сочувственно, – это утомительно и не сексуально. Любовь все равно проходит. Пусть будет долгая игра.

Глеб усмехнулся: когда человеку сорок, уже не до игр. Вроде бы половина жизни прошла, а все еще как черновик пишешь. А когда уж набело?

В Париже лил дождь из низко висящего неба. Глеба вытряхнуло из метро где-то в районе вокзала Монпарнас. Вечерело. Он сам удивился, как ловко и недорого снял отель, и даже не в самой жопе.

В лобби отеля – бар. Глеб накидался быстро, усталость от перелета дала о себе знать. До номера добрался на автопилоте, лег и вырубился. Мгновение – три часа ночи. Молниеносно сменяются дни, Глеб даже слышит щелчки, как на старых табло в аэропорту.

Теперь уж и не заснешь. Свет с улицы пробрался в просторную комнату и упал на паркет клочьями. В свое время Глеб взял квартиру из-за этих фокусов. По той же причине не вешал шторы. Ему не нравилось, когда тряпки полощутся по полу. Геля все это ненавидела. Говорила: зачем тебе трехметровые потолки, ты что, бегать по ним будешь? Еще говорила: давай повесим шторы, лучше всего блэкаут, тут южная сторона. Хуюжная, отвечал про себя Глеб. Геля в завершение таких разговоров всегда говорила: давай разведемся. А Глеб молчал. Его тактика – молчание и оскорбленный вид.

Так же он реагировал на все, с чем был не согласен в жизни. На то, что Геля без конца носит деньги своей беспутной младшей сестре, например. «У нас своих проблем навалом, может, нам поможешь?» – спрашивал Глеб. Геля отвечала что-то вроде: доберусь до своих потом. Ее способность все время откладывать счастье на какое-то светлое будущее раздражала Глеба невыносимо. «Раздражала невыносимо» – в принципе та эмоция, которая теперь чаще всего была между ними.

Линду Глеб встретил в лобби дешевой гостиницы. Впрочем, в дешевых гостиницах нет лобби, там холл. Он сидел на продавленном диване и ждал организаторов книжного фестиваля, которые должны были вынести ему талончик на обед. Глеб мог бы и сам оплатить себе обед, но халява – дело принципа. Поэтому он напряженно смотрел на двери лифта, который был аккурат напротив дивана. Двери открылись, из лифта вышла она. Далее по́шло. Это был выстрел. Удар молнии. Разряд дефибриллятора. Что там еще такое же в этом списке?

Глеб мысленно перебирал метафоры. Одна банальщина. И все же словно впервые в жизни.

Как рассказать жене о том, что полюбил другую? Для такого не придумано слов.

Зато слова есть для другой – тут немота отступает, и они льются как из ведра.

Позже он скажет жене, что ничего не случилось. Как прошел фестиваль – нормально. Кто был – никого не было. Как обычно все. Те же, там же.

Он не скажет жене и очередную пошлость, которая пришла ему в голову через месяц в другом номере – другой гостиницы, подороже, куда они отправились уже с Линдой после его презентации в ее книжном магазине. Он выйдет покурить на балкон и скажет в ветер: я просто человек. Я просто человек. Я зверь. Я нюхаю ее волосы, и мне от этого хорошо.

Все хорошо, но становиться ближе Линда отказывалась. Линда не хотела быть с ним по-настоящему, целиком, полностью, и это тупик. Глеб столько раз предлагал ей все сделать по уму: съехаться, пожениться, что сбился со счета. А она говорила: не надо. И ты не разводись. У нас все хорошо и так. Точнее: только поэтому все и хорошо. Что мы с тобой радуемся: фейерверк и праздничек – и не успеваем устать друг от друга, и быт нас не разрушает. Ты бы ценил это лучше, а ты не ценишь.

Глеб, по заявлениям женщин, вообще ничего не ценил. Ни долгих лет жизни вместе, ни фейерверков, ни даже возможности молча давать денег – это уже от дочери претензия, Ариши. Глеб, по заявлениям женщин, ценил только себя и свои книжки, если они писались, конечно, а писались они далеко не всегда. Сейчас вот он должен был наяривать новый роман, потому что уже подписал договор, а роман не наяривался. Глеб себя убеждал, что ему некогда. Сначала разборки с женой, потом с любовницей, потом самолет, даже два самолета, а сейчас вот в отеле стол неудобный. Ничего не влезает на этот стол: ни печатная машинка (зачеркнуто) ноутбук, ни локти (один из них все еще саднил после самолета), ни даже стакан с вискарем, который был наполовину пуст со вчерашнего вечера. Глеб крутил его в руках, пока не расплескал на клавиатуру, пришлось вскакивать, материться и вытирать.

Что Глеб писал? Конечно, великий роман. В данный момент – роман номер пять. Предыдущие четыре не сделали его великим писателем, и даже богатым не сделали, и даже не позволили ему перестать работать копирайтером в рекламном агентстве. Господь (мой брокер), думал Глеб, как я устал.

Когда на пороге возникло ощутимое утро, он выставил комп на подоконник сушиться и решил пройтись. Носки воняли. После двух самолетов и… В общем, надо было взять хотя бы две пары, но Глеб напихал в рюкзак сигарет, как будто собирался здесь только курить. Он всегда много курил, когда писал, и Гелю это ужасно бесило. А что не бесило Гелю? После двадцати лет совместной жизни осталось только раздражение.

Глеб натянул штаны, сунул в карман пачку сигарет – отстойно топорщилась, но положить ее больше некуда, – сунул в пакет трусы и носки и пошел по улице, где, как ему казалось, он вчера видел прачечную.

По ходу движения, кроме бомжей и попрошаек, ему попался какой-то арабский базар, он зашел туда и прихватил синюю футболку поло с крокодилом, имитирующим дорогой бренд. Крокодил был кривой и грязно-зеленый, маленький червячок, проедающий ткань его сердца. Глеб вглядывался внутрь и ощущал бардак. Надо начать писать, говорил он себе, надо начать писать, чтобы собрать все в единое целое. Хотя где-то в глубине души он знал наверняка, что эти детальки – от разных конструкторов.

Прачечная нашлась. Не такая красивая и сияющая, какой он запомнил ее с вечера, но все же сносная: длинные ряды серебряных машин стояли вдоль стен, а между ними – два ряда пластиковых кресел. Глеб наугад выбрал машину, забросил туда свой скупой стафф и засунул в щель монетку в два евро. Машина щелкнула, загудела и потащила барабан по кругу. Глеб выдохнул и сел в кресло напротив. Упершись ладонями в колени, он уставился в барабан. Тот устраивал аттракцион его носкам и трусам: их колошматило по сверкающим стенкам. Вода стала мыльной и спрятала в пене цвет. Машина то шумела, то останавливалась, и тогда он снова слышал гул с улицы – сигнальные гудки и голоса из кафе напротив. Потом она разгонялась, набирала скорость, наяривала и наяривала круги, Глеб с почти маниакальным интересом следил за происходящим, как за вторым таймом футбольного матча.

Круг. Странная форма, нет выхода и входа, любое кольцо – бесконечно. Носки как жеваные, высохнут – станут деревянными, и, главное, где их сушить? Господи, что делать дальше – у меня из планов на сегодня только стирка, как я дошел до того, что стирка – вообще мой план. Геля злится. Не отвечает. И нос морщит, когда раздражена, я прямо вижу. Ну ок, блядь, пускай позлится. Ариша так же морщит нос, пятнадцать лет, а туда же. «Че, сбегаешь?» – «Уезжаю». – «Ясно». Ясно ей. Раньше она меня обнимала, клала мне в сумку розовую игрушку-свинку. Талисман. Она говорила: папочка, все будет в порядке, Свинский тебя защитит. Где Свинский? Кстати, где Свинский? Я давно не помню его. Линда меня не любит. Конечно, не любит. Всегда говорят, что мудак – мужчина, что мужчина – не разводится. Что мужчина… Я сказал ей сразу: давай вместе. Давай я разведусь – сегодня, сейчас. И мы с тобой… Она сказала: ты дурак или ты дурак? Я уже была замужем и пока больше не хочу это повторять. Мы же не школьники. И че? Че, только школьники имеют право на счастье? Я хочу быть с тобой. Ты целуешься лучше всех. Она говорит: честно, ты как ребенок. Я даже заплакал от нежности. Ох, Линда. Какая ж ты сука. Теперь я вижу трусы. Они прилипли с той стороны плотного стекла. Постучу по нему, как по аквариуму. Эй, плывите, полощитесь, мойтесь до дыр!

В Москве я был никем, я нигде никто, вот ведь замечательно – нечего терять, если нечего терять. Линда сказала, что читала мой первый роман дважды. Геля вообще плевать хотела на мои романы, она сказала: ну вот уже четыре романа – и что? А что должно было произойти, по ее мнению? Я должен был стать Рокфеллером? Я и так неплохо зарабатываю хуйней. За хуйню мне платят в восемь раз больше, чем за романы. Я пишу хуйню, за которую мне стыдно, потом эту хуйню печатают на заборе, то есть на билбордах, так это называется. Потом люди покупают всю ту хуйню, про которую я хуйню написал, и я получаю бабки. Нормально. Зато я могу сесть и писать роман. Роман номер пять. Я его сейчас пишу. Не пишу. Думаю. Сначала всегда надо подумать. Это хуйню можно написать с наскока, да и то не всегда. А когда я сижу и думаю о романе, Геля говорит: опять хуйней страдаешь? Геля, ты путаешь хуйню и дело. Дело, говорит Геля, – это что-то другое. Она не жена писателя, да я и не просил.

А о чем я просил? Наверное, я просил о свободе. Хотя свобода мне не нужна. Вот у меня сейчас свободы – хоть жопой жри, я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а сам сижу в прачечной 14-го аррондисмана и не знаю, что делать, хочу написать Линде какую-то сентиментальную ерунду о том, что вот, глянь, до чего я дошел: сижу и смотрю, как барабан машины выжимает черносмородиновые соки из моих носков. Цвет именно такой – фиолетовый, или мне кажется. Или мне кажется. Или мне кажется.

***

…Линда ворчит, что снова не убрал ничего с вечера, на полках бардак и книжки в библиотеку не отдал, забыл. Сегодня в магазине останется допоздна, надо все подготовить, решили завтра делать распродажу в саду, как бы не пришлось переносить, обещали дождь.

Ключи опять потеряла – наша проклятая французская привычка, уже третья связка за месяц. Собака Бетти живо носится по лестнице, хоть и немолодая, французские псы привыкают жить в парижских квартирах быстрее, чем люди. Хорошо тут, старый дом – пятый этаж без лифта, а белье наверняка снова сядет, и это плохо, каждый раз забываю, какую выбрать программу, потом Линдины льняные штаны какие-нибудь опять подойдут лишь Дюймовочке и она меня съест. Линда вообще в последнее время раздалась, не хотел ей говорить, да мне и все равно в принципе, мы друг друга почти не видим: то она на книжном фестивале в каком-нибудь Гюжан-Местрас, то у меня учет. Вести бизнес – это вообще непрекращающийся чертов учет.

Ремонтник стиралок не пришел, парижские ремонтники, как обычно, тянут, наша-то очередь только через две недели, зато прачечная под окнами, можно запустить вещи на двадцать минут. В магазине волна свеженьких эмигрантов – все хмурые, раздраженные, как будто вчера сошли с поезда и до конца не поверили в то, что это произошло; кто здесь давно, тот привык и ничему не удивляется. Спрашивают новинки российской прозы – ну а откуда у нас новинки? Мы можем специально заказать под запрос, или если кто-то добренький привезет. Я стараюсь, конечно, по возможности рынок мониторить и с любой оказией добывать, но теперь не навозишься. И все же у нас они как дома. Мы с Линдой им помогаем: с документами вечный швах у всех, а я на этом уже собаку съел. Кстати, про собаку – Бетти надо было взять с собой, прошвырнулась бы до прачечной. Тем более она сегодня в настроении, надо захватить ее, когда пойду в магазин.

Какая странная женщина – не видел ее здесь раньше. Впрочем, я и в прачечную раньше не ходил. Поздоровалась, акцент, понятно. «Давно здесь?» – спросил я и не ошибся. «Елена». Протянула мне руку, как мужик, рукопожатие крепкое. Фартучек с логотипом прачечной при этом туго обтягивает грудь. Нелогично, но: точно мужик, жесткая такая энергия, улыбка въедливая; возможно, переделанная, тут таких много. Знаю я вас, Елен. Наверное, поэтому и уехала. Расспросить бы ее, да неловко. У меня по такому поводу всегда тревога – чужая, как сквозняк.

Смена пола – мне-то что, казалось бы, но почему-то не могу принять, не могу… Неловкая пауза, надо быть вежливым. «А надолго?» – спрашиваю зачем-то самое глупое, что в голову пришло.

Иногда думаю – кем нужно быть, чтобы остаться здесь навсегда? Наверное, мной.

Елене работать в прачечной не очень-то нравилось, так она и сказала. Жизнь заставила – тоже ее фраза. Еще не так раскорячишься. Уезжала, конечно, от… «ну вы сами понимаете». И вот уж четыре года мыкаюсь, четыре года. Все деньги закончились и… Глеб сказал, что готов помочь. Она спросила: материально? И очень громко засмеялась. Смех был тоже тяжелый, мужской, или Глебу показалось. Он часто замечал за собой, что дофантазировал любую историю, крепил деталь к детали, когда ему в голову въедалась какая-нибудь идея. И так у него хорошо получалось, так складно, что он и сам начинал верить вопреки здравому смыслу и даже порой реальности. Из него бы вышел хороший писатель. Вот и сейчас.

Глеб вздрогнул – запищала его машина и он дернул плечами, чтобы прогнать этот морок, историю, которая уже вовсю жила в нем: мужчины в теле женщины, которая приехала в эмиграцию, будучи, к примеру, искусствоведом, а работает в прачечной. Про прачечную все правда, про мужчину вряд ли. Хотя кто знает.

Елена помогла ему вытащить вещи – машина была забита до предела, – покачала головой.

– В следующий раз загружайте две, так и вещи портятся, и машина, видите, указан максимальный вес? – И тыкнула пальцем в борт машины.

Глеб послушно кивнул:

– В следующий раз так и сделаю.

– Сушить будете?

Глеб снова кивнул.

– Тогда сюда кладите. – И она распахнула перед ним дверцу другой машины, на этот раз без прозрачного окна. – Так, говорите, у вас книжный магазин?

– Да, – зачем-то рассмеялся Глеб, хотя ничего смешного не было. – «Книжный магазинчик Блэка», знаете?

– Что? – спросила Елена. – Это название такое?

– А… Нет, не берите в голову. – Глеб махнул рукой. – Был такой сериал.

На этот раз кивнула Елена и вытерла влажные руки о фартучек с логотипом.

– Блин, никак не привыкну… – сказала она, задумчиво глядя на свои руки.

– К чему? – поинтересовался Глеб, которому предстояло еще пятнадцать неловких минут в обществе псевдо-Елены.

– А… Ну. К работе этой. Бессмысленной.

– Почему бессмысленной? Никакая работа не бессмысленна! – глубокомысленно изрек Глеб и тут же почувствовал себя напыщенным идиотом.

– Ха, – сказала Елена не улыбаясь, а потом внимательно посмотрела на него. – А вы женаты?

Глеб опешил от резкого перехода к такой неожиданной теме и почему-то начал путаться в показаниях:

– Нет. То есть да, да, конечно, давно.

– Звучит неуверенно! Все вы, мужики, такие! – снова загоготала Елена, и Глеб невольно засмеялся в ответ. – Простите, всегда хотела так сказать.

Все же странная.

– А что ж жена не занимается стиркой? – Елена снова разрушила хрупкое молчание, и Глеб, уставший искать глазами хоть что-то интересное, с облегчением включился в этот вынужденный смол-ток.

– Ну… Как-то у нас нет такого разделения, – замямлил он. – Просто она сегодня на работе, а я нет, и я…

– В книжном магазине?

– В нем.

Елена удовлетворенно кивнула:

– Ладно, пойду я. Была рада и все такое.

– Куда? – внезапно выпалил Глеб, который, вообще-то, только что не мог дождаться блаженного одиночества.

– Ну туда. Сюда. – Елена задумчиво пыталась распутать тесемки фартука, но сзади они были стянуты в плотный узел, который никак ей не поддавался. – Поможете?

Она повернулась к нему спиной, и Глеб, помучившись несколько секунд, развязал их. На секунду представил, как это выглядит со стороны. Как в порно.

Глеб, вообще-то, часто его смотрел. Запирался в кладовке и открывал вкладку за вкладкой. Редко попадалось то, что ему действительно нравилось, а нравились ему простые, естественные вещи. И то, что нравилось, он сохранял в специальной заметке в телефоне. Она называлась «1381» – просто случайные числа.

Но ничего такого. Елена скомкала фартук и направилась вон из прачечной.

Глебу захотелось остановить ее, на минуту показалось, что и правда – а вдруг это тот самый сюжет, и вот там, за маленькой дверкой, на которой написано: «Стафф онли», он наконец узнает…

– А вы не поможете мне… – начал было Глеб, еще не придумав даже, что именно спросит.

– А я здесь больше не работаю, – сказала Елена и вышла.

Забросив комок чистых вещей домой не разбирая, Глеб подозвал Бетти. Та появилась перед ним мгновенно, замахала коротким хвостиком. Толстая тушка ее всегда вызывала у Глеба смесь нежности и презрения.

– Давай, киса моя, собирайся, пойдем проверим мамку на работе, – сказал ей Глеб, и она заплясала между его ногами.

Бетти они завели четырнадцать лет назад. После нескольких неудачных попыток забеременеть. Линда сказала, что хватит. Достаточно мучить ее и вообще. Не всем дано, сказала Линда, ну или хочешь – найди другую. В этом было столько горечи, что он начал горячо убеждать ее, что сам не хочет детей, совсем не хочет, что это не самое главное. И как всегда – сам поверил. И они оба ежедневно искали плюсы в этом решении. Как ежедневно ищут плюсы покинувшие Россию, когда жадно читают российские новости. Вот были бы у нас дети, мы бы не переехали в Париж. Вот были бы у нас дети, мы бы не открыли магазин. Вот были бы у нас дети, мы бы сошли с ума в ковид. Вот были бы у нас дети – и что?

Иногда Глеб смотрел на собаку и думал, что сейчас у него могла быть дочь-подросток.

Он вздохнул и, потянув за поводок, вышел за дверь.

Возле книжного магазина – маленький дворик. Посередине торчал древний платан, под его кроной легко помещались несколько столиков и скамеек, вечером над ними зажигали лампочки, а если дождь – натягивали тент. Линда относилась к дворику как к дачному участку, которого у нее никогда не было и который она всегда хотела: разбила несколько клумб, побросала туда семена цветов. Она не очень понимала, как должен быть устроен регулярный сад, поэтому справлялась с ним так – нерегулярно. Что-то хаотично цвело и прорастало, иногда даже несколько лет подряд. Глеб предлагал ей вызвать ландшафтного дизайнера, но Линда говорила, что четыре сотки – тот еще ландшафт. Линда вообще не стремилась к роскоши – всегда заявляла, что она женщина, которая недорого обходится в хозяйстве. Если считать, что переезд в Париж, аренда квартиры и магазина – это недорого, то так оно и было, хотя Глебу пришлось оставить свою работу преподавателя зарубежной литературы и переводчика, чтобы полностью посвятить себя бизнесу, к которому, как ему казалось, у него отродясь не было никаких способностей. Теперь он целыми днями был завален бумажной работой, пока Линда (а иногда и он сам) сидела за прилавком. Прилавка как такового, конечно же, тоже не было. Как и всякий современный книжный, магазин представлял собой заваленное книгами пространство из двух ярусов: на первом этаже – зал для мероприятий, бар с кофейным автоматом и снеками, оазисы с бестселлерами и стеллажи с актуальным, на втором – просто огромное количество кое-как расставленных книг. Там, между тесными полками, Глеб проводил свои дни. Он воткнул себе кресло в углу, подогнал по размеру маленький приставной столик и горбился над бумагами, иногда просто читал, на звук колокольчика выглядывая вниз, чтобы поприветствовать читателей и коротко объяснить им, что к чему. Найти что-либо без консультации в магазине оказывалось сложно.

Летом читатели тусовались во дворике. Глеб или Линда выносили им книги и кофе, многие приходили сюда просто полистать с утра свежие газеты и съесть круассан, и Глеб задумался над тем, что было бы неплохо сделать подписку на всю периодическую прессу и заказать побольше готовой еды. Он даже сходил и выяснил, сколько стоит аренда вендомата с салатами и бутербродами, но Линда наотрез отказалась делать из магазина «столовку», хотя оставаться открытыми в обед было бы экономически выгодно. Но Линда считала, что нельзя «ломать концепцию». А какая у нас концепция, удивился Глеб. Книги и кофе, отрезала Линда, – хотя этот формат с появлением кофеен и аудиокниг давно уже казался совершенно провальным даже в олдскульной Франции.

Линда старалась привлекать читателей мероприятиями: книжными клубами (на них приходили скучающие домохозяйки, количество продаж – ноль), встречами с авторами (у авторов редко были с собой книги, книги оставались в России, и если им удавалось что-то с собой взять, то количество продаж равнялось количеству привезенных книг – от пяти до десяти), кружком любительской психологии (приходили те же домохозяйки и покупали колоду карт Таро), вечерними презентациями новинок во дворе с просекко (доход – минус десять бутылок просекко). Глеб, который вопреки своему желанию вел бухгалтерию, иногда пытался обсуждать все это с Линдой, но та обижалась и потом двое суток его игнорировала. Глеб знал, что для нее этот магазин – единственный любимый ребенок, и возвращался к этим разговорам все реже и реже.

Сам он на второй год жизни во Франции, когда растаяли последние сбережения, устроился в местный университет читать курсами лекции по литературе Восточной Европы и рассказывал студентам о сложных взаимоотношениях между литераторами Серебряного века. Он редко обсуждал написанное, его увлекала и завораживала сама жизнь писателей, как будто это было тем, по чему он невольно и невообразимо тосковал. Бывает такое ощущение, когда скучаешь по чему-то конкретному, где тебя не было, по времени, в котором не жил, будто и правда была другая какая-то жизнь, иная версия.

Глеб пришел в магазин в начале четвертого, Линда встретила его не в настроении.

– А книги сложно было разобрать? – бросила она сразу же, как он переступил порог, а Бетти смешно его перепрыгнула.

Речь шла о новинках, которые вчера в коробках прислало издательство, разобрать их и правда было сложно – Глеб ушел из магазина в районе полуночи, потому что до этого помогал покупателям и заполнял налоговую декларацию.

– Ну сейчас разберу… – неуверенно сказал Глеб, у которого не было ни сил, ни желания сегодня ругаться. – Ты заказала кейтеринг на завтра?

– Ох, господи, милый, ну как ты думаешь? Я тут с утра на ногах, сегодня было довольно много людей, между прочим, – сказала Линда с таким раздражением, что слово «милый» прозвучало как «мудак».

Глеб терпеть не мог, когда она говорила с ним так: ведь можно же просто назвать его по имени, или вообще никак, или сказать ровно то, что она и думала. Эта ее привычка смягчать любой конфликт ужасно бесила. Иногда ему хотелось, чтобы она просто наорала на него – было бы куда честнее этого «милый», ледяного ведра гвоздей.

Глеб на этот раз удар пропустил. Он сел на ступеньку и потрепал Бетти за ушами.

– Окей, я закажу, – миролюбиво сказал он и поймал ее за ногу, когда она, взяв сумку, выходила за дверь. – А поцеловать?

Линда наклонилась и чмокнула его в лоб, как ребенка.

Как жаль, что между нами давно все закончилось, машинально подумал Глеб. Как жаль, что все всегда заканчивается.

Линда отправилась на встречу с какой-то подругой или нет, – Глеб подумал, глядя ей вслед, что совершенно не помнит этого, хотя она наверняка ему говорила, просто он не слышал, не запомнил или не счел эту информацию важной.

Линда часто пеняла ему на это тоже – что она ему, дескать, говорит, а он не слышит, и Глеб изо всех сил старался все запомнить, начал вести ежедневник и придумал что-то вроде общего календаря, но то и дело забывал туда вносить все события и планы – даже свои, что уж говорить о планах Линды. Он знал, что сегодня нужно прийти и сменить ее в три часа, сразу после обеда – легко запомнить, а вот зачем – это уже задача следующего порядка, и Глеб с ней снова не справился.

Вздохнув, он отправился разбирать коробки, несколько минут искал резак, потом ожесточенно рвал скотч и картон, а потом вдруг вспомнил про кейтеринг.

Глеб открыл ноутбук и вбил название конторы, из которой им всегда привозили свежие маленькие лодочки с рыбой, креветками и ветчиной, кубиками нарезанные сыры и всякую прочую ерунду, которой легко забить желудок.

Изучая меню, он стремительно почувствовал голод, осознал, что не поел, вместо обеда стирал в прачечной; подумал сбегать в соседнюю пекарню за какой-нибудь булкой и даже встал уже и подозвал Бетти, которая, к слову, не повела и ухом, распластавшись возле стеллажа. Еще одна строптивая баба.

Тут прозвенел колокольчик, и перед Глебом возник Читатель. Глеб всегда перед читателями робел. Боялся оказаться глупее, чем они, не знать какого-то автора, не вполне понять, что они спрашивают по-французски, не подсказать правильную книгу. Он бы предпочел, чтобы с людьми общалась Линда, а он бы имел дело только с книгами, но так выходило не всегда. Книги и читатели книг в магазине связаны напрямую, и Глебу приходилось внутренне собираться.

– Уходите? – обратился к Глебу незнакомец по-русски, и тот не сразу понял.

– Что, простите?

– Уходите, говорю? Возможно, я не вовремя…

– А… Нет-нет, что вы. – Глеб положил куртку обратно на конторку с кассой. – Мы открыты до девятнадцати ноль-ноль.

Читатель кивнул и начал прохаживаться по залу, рассматривая книги.

– Ищете что-то конкретное? – спросил Глеб из-за конторки.

– Да, да, пожалуй… – Читатель достал блокнот из внутреннего кармана пиджака и начал торопливо листать исписанные странички. – Сейчас.

Глеб с интересом наблюдал за мизансценой. Исписанный блокнот сейчас нечасто встретишь – проще всего было бы записать в телефон. Пока Читатель боролся с потрепанными листочками, Глеб беззастенчиво рассматривал его: черные джинсы, шерстяной пиджак, – пожалуй, слишком странный для этой погоды, – вычурная шляпа и бородка – все очень выпендрежное, даже блокнот. Читатель решительно не нравился Глебу, как будто было в нем что-то враждебное.

А может, он просто голодный и оттого злой: Глеб снова ощутил свой голод телом, его внутреннее присутствие. Что уж там, голод прямо сжирал его в эту секунду. Глеб вспомнил, что еще и не завтракал.

– А! Вот, – сказал Читатель довольно. – Нашел.

– Я вас слушаю. – Глеб стал поувереннее и решил побыстрее с этим разобраться и пойти наконец поесть.

– «Дегустация». Я ищу роман «Дегустация». Слышали о таком?

Глеб порылся в закоулках памяти и ничего не обнаружил.

– Это русское, французское?

– О, конечно, русское. Разве я похож на человека, который читает по-французски? – И Читатель рассмеялся, довольный своей шуткой.

Глеб улыбнулся краем рта для проформы.

– У нас сейчас не так много русских новинок, – виновато сказал он, – но давайте я посмотрю в системе и скажу вам, где ее можно купить?

– Ну если у вас нет, то вряд ли где-то еще, – хитро улыбаясь, сказал Читатель, и Глеб вдруг подумал, что это может быть вовсе не Читатель, а очень даже Писатель – один из тех сумасшедших графоманов, которые приходят в книжные магазины, чтобы «искать» собственные романы. Следующим шагом графоман должен выложить свои книги и предложить их на реализацию.

Глеб выглянул из-за конторки и на всякий случай снова оглядел Читателя – книг при нем не было.

– Сейчас я проверю, – сказал Глеб и вбил название в поисковую строку. Система ничего не обнаружила.

Глеб развел руками:

– Боюсь, что такой книги вообще нет в реестре. Может быть, вы перепутали название?

– Да нет, все точно, – сказал Читатель, странно рассматривая Глеба. И неожиданно протянул ему руку. – Гарин, Миша, – через запятую представился Читатель.

Прозвучало очень старомодно. Впрочем, чего еще ждать от человека в шляпе и с блокнотом.

– Глеб. – И пожал руку Гарину, Мише.

– Что ж, – сказал Читатель по имени Миша, – тогда я зайду попозже, авось появится.

Глеб нетерпеливо кивнул, надеясь, что сейчас он наконец сможет пойти поесть, и, когда загадочный Миша отправился к двери, вдруг спросил его, сам от себя не ожидая:

– А кто автор?

Миша обернулся – и улыбнулся.

– Я знал, что вы спросите! – воскликнул он громко, как в телевизионном шоу, когда даешь правильный ответ. – Это я, кстати, помню и так. Фамилия автора Корниш.