Текст книги "Дегустация"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

 Счет

Кирилл и Ариша заходят в изящное кафе (оно же книжный кластер, как выразилась Ариша) под вывеской Bonjour Tristesse[20]20
  Здравствуй, грусть (фр.).


[Закрыть] – милое местечко, где можно выпить кофе, почитать книгу или послушать выступления авторов. Свободных столиков уже нет, и молодые люди (некоторым образом Егор снова стал молодым) находят место в углу за баром. Арише Кирилл берет какао и трубочку с карамелью, а себе – какой-то мудреный чай со специями.

– Ну и как мы найдем твою мадам? – спрашивает Ариша, ковыряя ложкой трубочку, которую лучше бы есть руками.

– Сама придет, – уверенно отзывается Кирилл, сканируя зал. – Или нет.

Он нервничает, ждет, но в душе надеется, что встреча с Линдой не состоится. Слишком страшно узнать, что все бессмысленно, – Ариша права. Что Линда его не помнит или окажется совсем другим человеком. Да и как начать разговор? Здравствуйте, раньше я был женщиной и мы встречались в Париже, когда вы были ресторанным критиком? Кстати, все это было буквально позавчера. И нет, я не свихнулся, вот мой диплом врача.

– Хочешь кусить? – совсем по-детски спрашивает Ариша и протягивает Кириллу тарелку с трубочкой.

Он отламывает кусочек.

– Если бы я ее делал, добавил бы больше соли в эту очень сладкую соленую карамель, – говорит Кирилл, поморщившись.

– Ты все думаешь, что ты повар, но ведь теперь ты врач, – замечает Ариша. – Это странно.

– Поверь, ничего не мешает врачу думать как повар. Или наоборот.

– А всех своих аватаров ты любишь одинаково? – невпопад спрашивает Ариша.

– Любопытную Аришу на базаре съели мыши, – парирует Кирилл.

Ему не хочется отвечать. Иногда он жалеет, что не остался Еленой в Париже. Особенно сейчас, когда нет денег, будущее туманно и Линды тоже нет.

– И все же?

– Нет, – признается Кирилл. – Некоторые оказались лучше, чем я.

– Лучше, чем тот, кем ты был изначально, ты хочешь сказать?

– Допустим.

Какое-то время они сидят молча.

– Она ведь тебя не полюбила даже в лучшей версии, так? – продолжает допрос Ариша. – Все еще надеешься?

– Я был совсем не тем, кого она могла полюбить.

– Фигня, – хмыкает Ариша. – Иногда ты прямо ребенок.

Кирилл закатывает глаза, совсем как Ариша недавно.

По залу проносится Линда. Ну вот.

Кирилл чувствует себя как актер на сцене в первом акте. На переднем плане Линда проходит мимо, спешит по каким-то делам – от одной двери к другой – и в ней исчезает. (Мы видим ее ровно столько, сколько позволяет сцена, свет направлен на нее, зрители замерли, массовка продолжает пить и разговаривать, Кирилл жадно смотрит.)

– Ага, – говорит Ариша, выводя его из ступора. – Понятно. Тут побудь.

Кирилл не успевает ничего сказать, тянется схватить ее за руку, но девчонка юрко уворачивается.

(Ариша вихрем пересекает сцену. Кирилл жадно смотрит. Ариша открывает ту же дверь, за которой минуту назад исчезла Линда, и тоже исчезает.

Мы остаемся сидеть в зале вместе с Кириллом. Мы просто зрители, что с нас взять? Мы не знаем, что происходит за сценой, – как Ариша находит Линду и чего ей втирает, как ей удается уговорить Линду выйти в зал и поговорить с Кириллом. Нам остается только догадываться, и мы можем, конечно, предположить, что Ариша и мертвого заставит курить, но пусть это будет на ее, Аришиной, совести; тем более обе они – Ариша и Линда – выходят в эту минуту из одной и той же двери в зал.

Крупный план: мы видим охреневшее лицо Кирилла (или Егора? тут уж без разницы). И знаем, что сейчас будет. Знаем, знаем. Чудес не бывает.

Даже если предположить, что разные бывают чудеса – такие как дегустация, перемещения личности из тела в тело, другие версии вселенной. Такое бывает, мы сами стали тому свидетелями. Но вот таких чудес, когда женщина не любила кого-то, а потом полюбила, – нет, не бывает. Это может быть смирение, привычка или отчаяние. Но никогда не любовь. Кирилл, конечно, этого не знает. Егор внутри него тоже не в курсе. Он свернулся калачиком и дрожит у Кирилла за грудиной. Не будем лишний раз его беспокоить; не спрашивать же, верит ли он взаправду, что вот сейчас, обратившись Кириллом, он действительно получил новый шанс?

Надо сказать, что Линда несколько изменилась. Теперь перед Кириллом красивая немолодая женщина (Линда и была немолодая, тут никакого обмана, просто Елене и самой было тридцать шесть, не забываем) с усталыми глазами за стеклами изящных очков. Линда протягивает ему руку, которая оказывается ледяной. Кирилл пожимает ее, удивляясь размеру (теперь, изнутри Кирилла, Егору все видится иным).

Кирилл действительно высокий. Это почему-то особенно очевидно теперь, когда он смотрит на Линду сверху вниз.)

– Очень приятно с вами познакомиться, – произносит Линда, и Кирилл замирает, а сердце пропускает удар от одного только звука голоса.

(Как же давно он его не слышал, буквально с позавчера.)

– Ваша сестра говорит, мы встречались прежде, в Париже? – продолжает Линда вести светскую беседу с этим изваянием каменным.

– Да, – коротко мямлит Кирилл. Мог бы и получше подготовиться, вообще-то.

Линда смотрит вопросительно – мы (зрители) тоже. Может, скажешь уже что-нибудь, олух?

– Целую жизнь назад, – говорит наконец Кирилл самое глупое, что только можно придумать. – Раньше я готовил. Теперь оперирую.

(Непонятно, кто писал ему этот текст.)

Линда доброжелательно, но непонимающе смотрит на него.

Встревает Ариша:

– Он хочет сказать, что был влюблен в вас, когда был, э-э-э, мальчиком, и однажды даже приготовил вам ужин, вы, скорее всего, не помните, на одной вечеринке. А теперь просто зашел поздороваться, так?

Кирилл краснеет как рак и кивает, раздумывая при этом, как он убьет Аришу, – разные способы приходят ему на ум.

Линда громко смеется.

– Боже, это так мило, – говорит она. – Ну а теперь вы врач, верно?

– Теперь да.

– Не стали продолжать гастрономическую карьеру?

– Стал, но…

– Стал бы, но у нас семья потомственных врачей, – встревает Ариша. – А у вас ничего не болит, случайно? Он мигом вылечит.

Линда снова смеется.

(Ей, очевидно, нравится Ариша. Куда больше, чем Кирилл. На него она даже не смотрит.)

– Но готовит он по-прежнему чудесно, – продолжает Ариша рекламную кампанию. – Говорит вон, что у вас трубочки слишком сладкие. Хотите, он поставит вам кухню?

– Да у нас и кухни нет, – смеясь, говорит Линда. – Мы заказываем пирожные в пекарне. Если вы знаете кого-то получше, мы можем подумать о том, чтобы сменить поставщика.

Нет, она не помнит его. Да и как бы она вспомнила?

– А вы помните Елену? – вдруг спрашивает Кирилл, питаясь последней надеждой.

– Кого? – Линда смотрит на него с какой-то материнской нежностью и совершенно не понимает, чего он от нее хочет.

– Елену, шеф-повара ресторана Le Val sur Seine, которая победила в шоу…

– Нет, простите, совсем не помню, – морщит лоб Линда. – А должна?

– Наверное, нет, простите, – говорит Кирилл и опускает глаза. – Просто подумал почему-то.

– Была очень рада поболтать, ребята, пойду готовить площадку для встречи с писателем, ладно? Обязательно забегайте, будет интересно!

Линда снова протягивает Кириллу ледяную руку, гладит по плечу Аришу и отворачивается, чтобы унестись обратно в ту дверь.

Ариша кричит ей вслед:

– А с кем встреча сегодня?

– С Глебом Корнишем, – говорит Линда, оборачиваясь. – Моим старым другом.

Ариша отчетливо бледнеет.

– Чего? – спрашивает Кирилл, сам бледный, как простыня, после этой испепеляющей встречи.

– Не знала, что отец вернулся, – говорит она. – Пойдем отсюда.

Ариша и Кирилл идут по улице. В лицо летит слепящий снег. Мокрый.

– Если тебе вдруг еще раз захочется все поменять… – осторожно начинает Ариша.

– Нет уж. Я лучше попробую что-то построить здесь, – говорит Кирилл. – Хватит с меня дегустаций. В конце концов, быть врачом не так уж и плохо.

– Перспективно, – кивает Ариша. – Ты прости, что я к тебе прицепилась. Думала, ты поможешь мне разобраться, зачем люди бегут от себя.

– А в итоге ты помогла мне принять неизбежное.

– Надеюсь, ты не злишься.

Они оба смеются, и снег тает у них на ресницах.

– Слушай, Лу, – говорит Кирилл, пряча руки в карманах, – кому точно никогда не нужно меняться, так это тебе.

Ариша останавливается:

– Давай вернемся?

– Куда?

– Туда. Я хочу услышать, что скажет отец.

(Вот здорово. Мы все хотим услышать, что скажет Глеб. Глеб, что скажешь? Какой финал у этой истории? Ты же не будешь утверждать, что есть только один вариант. Вариантов финала романа столько же, сколько версий реальности. Каждый раз, когда ты делаешь выбор – налево пойти или направо, – где-то распадается атом и от мастер-вселенной ответвляется другая. В ней существуешь другой ты, проживающий другую жизнь. Лучше она или хуже – вопрос десятый, все равно это будет жизнь – со всеми ее провалами и кайфулями (так говорят, когда размечают данные). Кроме того, Глеб, было бы неплохо дать слово всем героям. Ведь у каждого из них – своя реальность и своя версия этой реальности, и мы не можем, Глеб, их не слышать. Властью, данной тебе свыше, давай вернемся в зал уютного маленького кафе, Кирилл и Ариша сидят за стойкой, Линда ушла со сцены. Вот с этого момента, Глеб, начинается финал:)

– Была очень рада поболтать, ребята, пойду готовить площадку для встречи с писателем, ладно? Обязательно забегайте, будет интересно!

Линда снова протягивает Кириллу ледяную руку, гладит по плечу Аришу и отворачивается, чтобы унестись обратно в ту дверь, откуда пришла.

Линда

– Линда! – Кирилл бросается за ней следом.

Она останавливается. Кирилл стоит в нескольких шагах, снова не такой уверенный, каким был секунду назад.

– Да? – спрашивает мягко.

– Вы… простите за неловкость, – говорит, спотыкаясь, Кирилл. – Я… правда думал, что вы меня узнáете.

Линда улыбается – в его смущении есть что-то трогательное.

– Это в самом деле так важно? – интересуется она.

Он пожимает плечами:

– Я думал, может быть, вам захочется вспомнить. Иногда ведь даже один ужин может все изменить…

– Иногда ужин – всего лишь еда, – говорит Линда. Потом наклоняет голову и добавляет очень ласково:

– Не сердитесь на меня, Кирилл.

Она касается пальцами его запястья – пальцы холодные, но оставляют на коже ожог – и исчезает за дверью, забирая прошлое с собой.

Быть музой – призвание или наказание? Зачем я вообще связалась с писателем? Можно ж было открыть ресторан. Без книжного. Или вообще салон красоты. А поставщика и правда нужно сменить. Трубочки слишком сладкие – факт. Пойду поздороваюсь с Глебом.

Кирилл (Егор)

– Линда, подождите! – кричит Кирилл, как будто пожар.

Она медленно поворачивается, прижимая к груди папку с бумагами.

– Я понимаю, это все очень странно, – выдыхает он громко, почти не сдерживаясь. – Я думал, вы меня все-таки вспомните. Я так вас любил…

Линда смотрит устало, но не без сочувствия.

– Может быть, вы слишком держитесь за фантазии, Кирилл? – говорит она. – Вы ведь любите скорее воспоминание.

– Но вы изменили мою жизнь, – тихо произносит Кирилл. – Я был совсем другим человеком.

– Вот и хорошо, – перебивает Линда нетерпеливо. – Простите, мне правда надо идти.

Она улыбается сухо, но вдруг, на прощание, добавляет:

– Если увидите меня в другой жизни – снизьте градус драмы. Это просто встреча. Больше ничего.

Кирилл не отвечает. Он смотрит ей вслед, разрешая себе отпустить все, что было и что могло быть, но не случилось.

Ну вот, приехали. Заслужил, сам выпросил. Глядишь, и будет мне теперь наука – держать язык за зубами, если не хочешь опозориться на весь мир. Ладно, братцы, чисто поварская правда: когда чувствуешь себя лишним на собственной кухне, значит, пора мыть противни и убираться восвояси. Драма? Не, из этого даже борща не сваришь.

Вот смешно: сколько людей – столько встреч, а любовь одна. Или нет уже никакой любви, а есть привычка хотеть невозможного? Не так давно я думал – вот, настал мой великий час: любовь, карьера, признание, через кухню к сердцу женщины. А оказалось: женщины, страны, профессии – все фигня в сравнении с собственной несчастной головой.

Лучший рецепт? Перестать надеяться. Просто делать то, что умеешь: чистить морковку или, допустим, лечить. Ты, Егор, идиот, даже если Кирилл. А сердце? А сердце, например, куриное лучше всего, когда в сметане.

Ариша

Линда исчезла за дверью, Кирилл застыл у столика, а Ариша – юркая жизнь.

Она хватает его за локоть:

– А ты что теперь? Опять будешь ходить за ней следом? Я, если хочешь знать, не потому тебя сюда притащила.

Кирилл с изумлением смотрит на нее:

– Ты… а почему?

– Надоело: все бегают за кем-то и забывают, что рядом есть кто-то, кому по-настоящему нужно внимание. Вот ей ты, по-моему, не нужен, зато мне иногда жутко одиноко.

– Ариша, – возмущенно говорит Кирилл, – ну разве можно это сравнивать?

– Еще как, – с вызовом говорит она. – Нет, конечно, если хочешь, продолжай крутить в башке свой несчастный фарш до бесконечности. А лучше побудь реальным. Хотя бы час.

Кирилл улыбается впервые за вечер.

– Ты догнал свою Линду, теперь попробуй догнать себя, – говорит Ариша, страшно довольная собой.

О господи, ну серьезно, взрослые такие странные. Вот он сидит, чуть не плачет, будто ему сейчас кто-то жизнь испортил, а я стою – и мне его даже не жалко. Почему? Потому что все ваши «любови жизни» – это смешно. А можно не ломать комедию? Можно ж просто сказать спасибо за встречу, пожать руку, потом купить пару эклеров и ржать в сети. Но нет, надо страдать, раздувать драму!

Вот бы они все начали жить как люди, а не как цитаты из романов! Пойду напишу об этом пост. А потом позову Кирилла жарить картошку. Потому что мы – здесь и сейчас.

Глеб

– Пришли, – говорит Линда.

Глеб щурится, наблюдая за персонажами. В этой версии, пожалуй, он даст им свободу поступить не по сценарию.

Линда закрывает за собой дверь и оказывается в темной комнате. Следом заходит Егор. Глеб смотрит через стекло, как в комнате для допросов.

– Ты и правда собирался рассказать мне все это прямо в кафе? – Линда смотрит на него в упор.

– Да, – отвечает Кирилл. – А как бы ты поступила на моем месте?

– Я бы позволила себе не оглядываться. – Она осторожно касается ладонью его щеки и поворачивается к нему спиной.

Глеб улыбается: все может быть как угодно. В одной версии Линда вспомнила, в другой не вспомнила, в третьей все повернулось бы неожиданно для самого писателя.

(Например, как?)

Кирилл подходит к Линде и осторожно обнимает ее.

Руки Егора.

Руки Александра.

Руки Елены.

Руки Кирилла.

Руки Глеба.

Глеб помнит, как она пахла. Он сразу в нее влюбился.

Егор целует ее в шею.

Линда поворачивается и говорит:

– Ну хорошо, хорошо, давай попробуем, я же сразу влюбилась в тебя, просто не могла себе позволить. А теперь не стесняйся, мы здесь совсем одни.

Егор сажает ее на стол и начинает расстегивать платье.

– А тебя не занесло, друг мой? – спрашивает Линда и стучит в стекло.

Глеб вздрагивает.

– Сейчас перепишу, – говорит он.

Егор целует ее в шею. Линда плачет.

Прости, говорит она наконец, прости, прости. Ни в одной реальности я не буду с тобой.

Глеб закрывает ноутбук – даже захлопывает. И слышит, как Кирилл говорит Арише:

– Пора домой. Я тебя провожу.

Свет в комнате гаснет.

– Еще увидимся, – говорит Глеб.

Так, а теперь слушайте: вот этот здоровяк Кирилл смотрит вслед Линде, а вокруг него вертится Ариша, а внутри бьет копытом Егор. Они такие живые, что мне не по себе: я придумал их, а они ходят, дышат, пытаются что-то объяснить.

Я мог бы дать им новое чудо – магический катарсис, но – нет. Они расходятся, каждый в свою дверь, живут, ссорятся, учатся любить других и отпускать прежних.

Ариша идет рядом с Кириллом, она такая хорошая девочка, когда улыбается, очень похожа на меня, хотя я улыбаюсь нечасто, кстати говоря. Егору я позволил принимать разные формы, потому что иначе он бы не понял, как здорово быть собой, да и вообще – просто быть.

И если вы спросите меня, зачем все это было: чтобы я – Глеб, автор всего этого безобразия, – наконец попробовал быть с собой честным.

Вот вам и финал.

(Главное, к слову, не финал, а то, как герои умудряются жить своей жизнью, у автора не спрашивая. Поразительно.)

***

Глеб открывает глаза. Машина давно уже достирала. Как умудрился заснуть в прачечной, непонятно. Давала о себе знать вчерашняя усталость, полубессонная ночь и много виски «Слезы писателя». Глеб открывает машину, сбрасывает в мешок свои носки и трусы и выходит на улицу. Навстречу ему приветственно летит мусор, песок вихрится у ног. Глеб идет с пакетом в сторону отеля, курит и смотрит по сторонам. Все это кажется ему до боли знакомым, хотя в Париже он всего лишь второй раз. Первый раз они ездили с Линдой. У нее были здесь какие-то дела, профессиональные и не только, – когда-то она была замужем за французом, это понятно, но Глеб ревновал и думал, что в каждом городе у нее была интрижка; спрашивать не решался. В той поездке он выступал в Русском культурном доме, они гуляли, держась за руки, и Глеб смотрел только на нее. Он, в общем, даже не помнит мест, куда она его водила, а ведь наверняка она показала ему и Лувр, и Помпиду, и (это он помнит, кстати) ресторан Le Val sur Seine – запомнил название, потому что Линда была хорошо знакома с шефом, чьим именем он и назван. И Глеба это заранее раздражало.

Вспомнив про ресторан, Глеб ощущает невероятный голод и прямо возле отеля сворачивает в какой-то подземный переход, где обнаруживается достойная китайская забегаловка с богатым буфетом и низкими ценами. Повесив на стул свой пакет с трусами, Глеб наваливает в тарелку все подряд из всех подряд мисок и тазов – от роллов и креветок до десертов – и все это довольно спешно в себя утрамбовывает.

Когда Глеб приходит в отель, уже вечереет, но он садится за неудобный стол, берет просохший ноутбук и начинает писать. Бутылку с остатками виски бросает в корзину под столом, раздается всплеск – некрепко закрутил пробку. По комнате разносятся алкогольные пары. Глеб открывает окно – на всю ширину, которая возможна. Теперь в комнате зябко и шумно – внизу на улице кипит обычная пятничная возня туристического города.

Глеб накидывает плед на плечи, достает дудку с паром, чтобы не выходить из номера, и начинает писать.

(Он снова начинает писать. Или правильнее сказать – продолжает?)

Глеб бережно и мучительно описывает будни Егора, толкает его к цели, как мяч в конце второго тайма, размышляет о том, что никакой финал тут не будет верным, кроме того, какой автор придумает сам себе.

Тренькает телефон. Глеб отрывается от текста и видит, что это сообщение от Ариши. Давно не писала, Глеб рад. По правде сказать, он и сам ей давно не писал – тут они квиты. Но нельзя же всерьез обижаться на ребенка, тем более что его ребенок, оказывается, куда мудрее, чем он.

«Пап, ты забыл Свинского, – пишет Ариша. – У тебя все в порядке?»

Глеб снова и снова перечитывает это сообщение, он не знает, чем заслужил такую дочь.

«Спасибо, милая, – отвечает Глеб. – Да, я забыл его, и это очень плохо. Завтра же вернусь. Как ты?»

«Все норм, – тут же отвечает Ариша. – Мама на тебя злится, но ты сам виноват».

Да, кивает Глеб, я сам, сам во всем виноват. И конечно, нельзя было уезжать без Свинского. И просто нельзя было уезжать.

Глеб встает и начинает хаотично собираться. Пытается найти мешок с постиранными трусами, внезапно вспомнив о нем, но понимает, что тот висит себе на спинке стула в китайской забегаловке. Глеб смотрит в окно. Забегаловка, скорее всего, уже закрыта. Да и не такие уж ценные там трусы.

Глеб сворачивает файл с романом и открывает вкладку браузера. Он ищет билет в Москву на завтра. Цены конские. Глеб занимает денег у приятеля, который то и дело подкидывает ему хорошо оплачиваемую хуйню.

«Буду должен», – пишет ему Глеб.

«Отработаешь, – отвечает приятель. – Ты, кстати, когда в Москву?»

«Завтра, – пишет Глеб. – Но пожалуйста, давай не сразу. Мне нужно закончить роман».

«Заканчивай с романами! – смеется приятель. – Говорят, ты так на своей писанине свихнулся, что даже умотал в Париж».

Глеб кивает экрану – возразить тут, конечно, нечего – и возвращается к пустому рюкзаку. Складывает туда ноутбук, зарядку, бритву и шампуни в маленьких баночках. Глеб не знает, зачем каждый раз забирает их с собой. Никогда в жизни потом он ими не воспользуется. Они просто высохнут и коркой пристанут к стенкам баночек. Но он все равно забирает их все – не пропадать же добру? Не берет только шапочку для душа и палочки для чистки ушей – бесполезное.

Рейс в девять утра, а сейчас одиннадцать вечера, но Глеб выходит из номера, идет вниз по улице к метро и едет в аэропорт. Сначала он бесцельно бродит между бессмысленно дорогими магазинами и ларьками с едой, которая не выглядит как еда, а затем вдруг вздрагивает от мысли – нельзя вернуться к Арише без подарка. Что можно привезти пятнадцатилетнему подростку, Глеб не знает и с ужасом думает, что давно не спрашивал, чем она интересуется, что любит? Полностью занятый своими драмами и текстами, он напрочь забыл, когда в последний раз они делали что-нибудь вместе. Вроде бы Ариша увлекалась анимацией, но чем конкретно, Глеб бы точно ответить не смог. (Отец года!) Глеб осматривается, – кроме шмоток, цацек и сувениров, в аэропорту нет ничего, но даже в этих категориях он бы не смог выбрать правильно. Глеб мотается из стороны в сторону, пока не выдыхается, и вдруг замечает на полке в одном из магазинов маленький живой кактус в горшке, усыпанном блестками. Глеб в шутку думает, что это и есть Ариша, очень похоже, сувенир со значением. Он спрашивает у продавщицы на ломаном французском, сколько стоит растение, и та, надменно переходя на английский, отвечает, что кактус не продается. Плиз, говорит Глеб, ай вери нид. Продавщица разводит руками, сопровождая жест дежурной улыбкой, а потом отходит помогать другому покупателю, от которого уж точно больше пользы. Глеб продолжает стоять возле кактуса. Размера тот невеликого, колючки тонкие и короткие. Глеб примеривается, влезет ли он в карман пиджака, потом хватает, сует его в карман (кактус больно впивается в ладонь и цепляется что есть силы за шерсть пиджака, оставляя рваные зацепки, но Глеб побеждает – не может же в самом деле кактус долго сопротивляться взрослому мужику, у которого нет пути назад) и торопливо выходит из магазина.

Дальше Глеб долго ходит из угла в угол на воровском адреналине, каждую минуту ожидая, что его найдут по камерам и заметут за кражу.

Однако за ним никто не приходит, и самолет вылетает по расписанию, и в нем Глеб сидит с краю, он всегда выбирает место с краю, чтобы посматривать назад и вперед, а еще вытягивать в проход ноги. Глеб ощущает почти детское волнение от возвращения – не просто в Москву, а домой, к дочери и своей собственной ничем не примечательной жизни. Где-то над Варшавой в салоне раздается тревожный шум, поплохело какому-то пожилому немцу, и, как обычно бывает в таких ситуациях, по громкой связи спрашивают, есть ли в салоне врач. Пока Глеб думает о том, что жизнь очень непредсказуема и все надо делать вовремя и что к врачу бы надо зайти, когда он разберется с остальными своими проблемами, врач находится и спешит мимо куда-то в хвост, где на пустующем последнем ряду ждет пациент. Глеб выгибается и смотрит в спину высокому молодому человеку с красивыми волнистыми волосами, пожалуй, очень молодому, даже интересно, когда он успел стать врачом.

Через некоторое время врач в пижонских рыжих ботинках проходит назад, его провожает, рассыпаясь в благодарностях, бортпроводница, а Глеб открывает ноутбук и продолжает писать роман.

Москва такая же, как и раньше, – мокрый снег, ветер, толкучка в ожидании такси. Глеб вынимает кактус из кармана и теперь несет его как букет. Еще в Стамбуле он написал Геле, что едет, и та ответила в том смысле, что ей по барабану. Хорошо, написал Глеб, заеду хотя бы вещи соберу. Геля прислала ему коротенькое видео, гифку, на которой собака, похожая на овчарку, закатывает глаза.

Глеб добирается домой ближе к вечеру.

Геля стоит в дверях и спрашивает:

– Тебе сразу сумку принести или поужинаешь?

Где-то он уже как будто это видел, какое-то дежавю. Не выпуская кактуса из руки, Глеб второй обнимает жену. Она вся напрягается и стоит как каменный столб.

– Прости, не видел тебя давно, – извиняющимся тоном произносит Глеб.

– Угу, – кивает Геля и уходит на кухню. – Я разогрею.

Глеб с грустью смотрит ей вслед. Все же они были неплохой командой, и когда-то он очень ее любил, ну правда, честное слово, но время идет, люди взрослеют – вместе и друг об друга, становятся чужими, и им больше не хочется делиться друг с другом всем. Не хочется вместе путешествовать по другим версиям вселенных или даже в этих версиях их встречать. Потому что каждый раз выясняется одно и то же – время ушло.

Глеб нашаривает в свалке обуви свои тапки, плетется на кухню. Его ждет тарелка подогретых макарон с сосисками. Геля сидит за столом с отсутствующим видом и складывает из салфетки кораблик. У Глеба от этого сердце щемит.

– Я сегодня в аэропорту кактус украл, – говорит он, уставившись в тарелку.

Сосиски дышат паром ему в лицо.

– Денег не хватило? – без всяких эмоций спрашивает Геля.

– Хватило. Он не продавался. А я хотел для Ариши.

– Ворованный кактус для дочери. Здорово.

– Гель, ну ты ж понимаешь…

– Тебе есть где жить?

Глеб смотрит на Гелю. Она красивая. Он думает о том, что какой-то мужчина будет ей нравиться больше и лучше ей подойдет и даже, очень возможно, ей повезет и он не будет дурацким писателем.

– Я что-нибудь придумаю, – говорит Глеб и идет обратно в прихожую.

Сосиски остаются нетронутыми, как в первый день творения.

– Только Аришу подожду, ладно?

– Хочешь лично вручить ей свой кактус?

– Хочу лично ей все объяснить.

– Не доверяешь мне? Думаешь, я не справлюсь?

– Гель. Ну давай по-человечески как-то, а. Ну не чужие ж мы друг другу, и я тебе не враг.

– Она, кстати, дома вчера не ночевала. А ты стал мне чужим, когда с этой своей закрутил, – с отвращением говорит Геля, машинально следуя за ним по квартире, и Глебу нечего возразить.

Как объяснить жене, что полюбил другую? Как объяснить, что ты бы, может, и не полюбил ее никогда, если бы тут, с ней, с женой то есть, не было такого сильного, почти критического дефицита нежности, принятия и любви.

(Но все равно нехорошо, конечно. И нечестно. И не объяснишь.)

Тут ключ в двери поворачивается и в прихожую вваливается Ариша. Иначе это не описать: Ариша входит шумно, сбрасывает увесистую звенящую торбу, снимает ботинки, цепляя носком пятку, и потом, подбрасывая, кидает в угол шарф и куртку – комком.

Геля и Глеб – оба – стоят и смотрят на нее.

Ариша скидывает на плечи большие, будто строительные, наушники и наконец замечает родителей.

– Опа, кого я вижу, – говорит Ариша. – Вернулся, что ли?

– Как и обещал.

Глеб делает попытку обнять дочь, но та выскальзывает змеей и со словами «Подвиньтесь» просачивается в комнату.

Глеб заходит следом и говорит:

– Смотри, я тут кое-что тебе привез…

– Кактус, серьезно? Я думала, ты мне книжку привезешь или просроченный сыр! – смеется Ариша.

– Учту твои пожелания на будущее. Не хочешь прогуляться со мной?

На входе в книжный, словно фейсконтроль, стоит Линда – элегантное пальто по фигуре, серебряные волосы, ехидная улыбка.

– Какие люди, – говорит она, улыбаясь. – А я думала, ты эмигрировал.

– В этот раз нет, – отвечает Глеб честно, и Линда беззлобно смеется.

– Что ж, я рада тебя видеть.

– И я.

– Выглядишь так себе.

– А ты, как всегда, прекрасно.

Линда вздыхает и порывисто обнимает Глеба.

– Я скучала, – шепчет она ему в ухо. – А ты?

– А мне некогда было скучать, – шутит Глеб (хотя мы точно знаем: это не шутка). – Я почти закончил роман.

– Да ты что! – говорит Линда, подпрыгивая. – Дашь почитать?

– Я подумаю.

Линда улыбается и гладит его по щеке:

– Все-таки здорово, что ты писатель. Есть в этом что-то.

– Да, – соглашается Глеб. – Я тоже стараюсь так думать: что-нибудь в этом есть. Особенно когда вижу людей нормальных профессий – поваров, врачей, даже менеджеров.

Линда смотрит на него с нежностью несколько секунд, а потом говорит:

– Я буду рада прочесть твою книгу. И поболтать с тобой как раньше. Если хочешь – на той неделе.

– Да, – говорит Глеб спокойно. – Внеси меня в календарь, и пусть твой ассистент меня предупредит.

– Зря ты злишься, – качает головой Линда. – Колючий. Я правда очень скучала.

– Я не злюсь, – разводит руками Глеб. – Мне кажется, я никогда не был так близок к смирению.

Все это время Ариша топчется где-то за спиной отца, наушники закрывают уши полностью, играя роль шапки.

– Знаешь, – добавляет Линда вполголоса, – Ариша чертовски на тебя похожа!

– Знаю, – отвечает Глеб. – Она тоже кактус.

Глеб вызывает такси.

– Куда теперь? – спрашивает Ариша, снимая один наушник.

– На лекцию к одному профессору, тебе понравится.

– Ой, прям обожаю лекции! – цыкая, говорит Ариша.

– На такой ты еще не была.

В зале пахнет пылью и старым деревом. Лекция уже началась, и Глеб с Аришей, стараясь не шуметь, пробираются на камчатку.

За кафедрой у доски стоит Левин и монотонно произносит, как будто гипнотизирует аудиторию:

– …А если мы допускаем наличие мультивселенных, то парадокс Шрёдингера перестает быть парадоксом, а становится бытовым фактом. В одном мире вы совершаете ошибку, в другом не можете ее исправить, однако можете не совершать.

Профессор делает паузу, проводит ладонью по седым волосам, осматривает аудиторию. Глебу кажется, что он ищет кого-то конкретного, например его.

Левин продолжает:

– Запомните: то, что кажется невозможным, вполне может быть просто непрочно зафиксированным в вашей памяти… или очень хорошо в ней запрятанным.

Студенты сидят в телефонах, кто-то хихикает и переговаривается, один громко щелкает ручкой, а Левин объясняет механику разветвлений – с ироничной интонацией человека, который не нуждается во внимании.

Когда лекция заканчивается, все спешат к выходу, а Глеб подходит к Левину:

– Здравствуйте, профессор. Скорее всего, вы меня не помните, но я однажды приходил вам, чтобы разобраться с квантовой запутанностью. Я писатель.

Левин хитро улыбается, Глеб такого еще не видел.

– Почему ж не помню? Помню. Как ваш роман?

– Отлично, – радостно говорит Глеб. – Почти дописал.

Левин хлопает его по плечу:

– Что ж, я очень рад за вас! Нашли вы то, что искали?

Глеб не совсем понимает, о чем спрашивает Левин, и даже задает себе вопрос: а не было ли еще каких-нибудь версий его вселенной, которые безнадежно утрачены или плохо зафиксированы памятью, так что теперь они с Левиным говорят о разных встречах и разных поисках?

– М-м, не совсем уверен, но, кажется, все, что я осознал за время моих, э-э-э, так сказать, путешествий, – самое главное искать и не нужно.