Текст книги "Дегустация"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глеб рассмеялся, но Миша его не поддержал.

– Знаете такого? – серьезно спросил Миша.

– Это какая-то шутка? – ответил Глеб вопросом на вопрос.

– Почему? – удивился Миша. – Вы так засмеялись, я решил, вы знакомы.

– Моя фамилия – Корниш, – сказал Глеб. – Линда заказала вам пранк?

– Я не понимаю, о чем вы, – сказал Миша. – И если вы книг не писали, значит, есть еще один Корниш, который написал роман «Дегустация».

Все-таки сумасшедший, подумал Глеб, не совсем понимая, однако, что этому сумасшедшему нужно.

– И о чем же роман? – спросил Глеб, боясь на этот раз, что Миша решит откланяться.

– Если бы я знал, о чем роман, – задумчиво сказал Миша, – разве бы я стал искать его в книжном магазине?

– Ну вы же что-то слышали о нем? И даже записали в блокнот. – Глеб решил как следует поиздеваться над этим психом, раз уж тот хотел наколоть его.

– Я слышал, это роман о том, что всегда можно стать кем-то другим, – сказал Миша и поднял шляпу. – И я бы с радостью узнал больше, если бы он у вас был. Но у вас его нет. Всего доброго.

Миша слегка поклонился и, развернувшись на каблуках своих выпендрежных казаков, вышел за дверь. Колокольчик брякнул. Бетти, все это время мирно спавшая у стеллажа, вскочила и залаяла.

– Тихо, тихо! – прикрикнул Глеб. – Ты опоздала, старушка. Враг ушел, а ты все проспала.

Глеб сел за конторку. Мысль о том, что надо бы поесть, опять покинула его. Чувствуя себя полным идиотом, Глеб набрал в системе: «Глеб Корниш Дегустация». Ничего. Открыл поисковую строку Яндекса. «Корниш Дегустация». Купить boudoir для любителей Corniche. Дегустация пива за пятьдесят девять рублей. Друзья, не так давно вышла новая линейка шведской часовой марки «Корниш». Дегустация вин сорта рислинг.

Сердце Глеба билось часто. А что я рассчитывал найти, спросил он сам себя и с громким хлопком закрыл крышку ноутбука.

Чушь какая-то.

Отчаянно захотелось курить. По просьбе Линды они оба бросили несколько месяцев назад – появились одышка и кашель, Линда вычистила все заначки из книжного – особенно курить хотелось, когда ничего не делаешь и просто сидишь в ожидании читателей.

Глеб порылся на всех полках, где раньше лежали пачки, и не нашел ничего.

Все-таки придется выйти. Глеб решительно пошел к выходу. На пороге столкнулся с молодой французской парой, которая, видимо, набрела на магазин, подумав, что это кафешка.

– Технический перерыв, простите, – буркнул Глеб, закрывая магазин на ключ. – Но вы можете посидеть в саду, если хотите, я скоро подойду.

Ребята заулыбались и послушно сели под платаном. Заметив, что они собираются закурить, Глеб вынес им пепельницу и попросил:

– Сигаретой не угостите?

Парень протянул пачку Глебу, и тот, выудив сигарету и прикурив, вышел за ворота, направляясь мимо пекарни в парк. Бетти семенила за ним.

Внутри Глеба зрело возбуждение: с одной стороны, он понимал, что это не больше чем шутка (интересно чья?), а с другой – думал о том, что всегда хотел написать книгу, и если ему нужен был знак от Вселенной, то это он.

И в самом деле, почему ему никогда не приходило это в голову? Ведь книгу можно было писать, пока он сидит в магазине, пока едет в метро в университет, пока Линда смотрит сериалы… Времени полно. Глеб всем телом ощутил это время – которое проходит зря. И уже прошло.

Есть уже не хотелось, хотелось писать. О чем Глеб напишет? Откуда ему знать. Так много лет он рассказывал другим о других – писателях, поэтах, людях, которые выбрали делом своей жизни рассказывать истории, и ему почему-то в голову не приходило, что, вообще-то, он может быть одним из них.

Захотелось позвонить Линде и поделиться своим открытием, но все же стремно – а вдруг это ее шутка? И как глупо он будет выглядеть тогда. После некоторых раздумий Глеб все-таки набрал ее номер.

– Да, милый, – привычно отозвалась Линда, и Глебу больше не хотелось думать, какой оттенок у этого слова.

– Скажи честно, ты же прислала ко мне Мишу Гарина?

– Кого?

– Клоуна в шляпе.

– Какого клоуна? Глеб, ты о чем вообще?

– В магазин пришел некий Миша в шляпе и искал мою книгу.

– Твою книгу? Что ты имеешь в виду?

– Ну книгу, которую я написал.

– А ты написал книгу?

– Линда!

– Прости, я ни черта не понимаю. И вообще, ты же знаешь, что мне неудобно говорить.

Он знает, что ей неудобно говорить. Он знает? Он не знает. Он должен бы знать, но он совершенно про это забыл. Глеб шел по минному полю. Еще минута – и он задаст вопрос «почему», и дальше все станет совсем плохо. Глеб прикусил язык.

– Да, прости, прости, очень все странно…

– Ты заказал кейтеринг? – перебила Линда.

– Да, – зачем-то соврал Глеб. – Конечно, не волнуйся. И книги разобрал.

А вот это точно не стоило добавлять.

– Спасибо, милый, до вечера. – И Линда повесила трубку.

Глеб встал со скамейки и побрел к магазину. Молодая пара уже испарилась вместе с сигаретами, а Глеб так и не купил ни еды, ни сигарет и теперь уже точно не мог позволить себе нарезать круги.

Дальнейший вечер он провел в поиске тарталеток, потому что, конечно, заказывать нужно было заранее. Представляя себе гнев Линды, пока он перебирал и перебирал конторы с кейтерингом, Глеб думал о том, что, возможно, будь он писателем, а не владельцем маленького книжного магазинчика в Париже, жена гордилась бы им и ходила вокруг на цыпочках. Мысль эта доставила Глебу удовольствие. Он представил, как встает утром, пьет кофе из чашки с синими завитками, садится за стол и смотрит в окно. Там, за окном, кипит жизнь, которая просто ждет того, кто ее зафиксирует. Художника, который напишет проходящее, фотографа, который поймает исчезающее, писателя, который подслушает диалог.

Но тарталетки, сначала гребаные тарталетки.

Глеб снова вышел из магазина и нырнул в «Пикар» через дорогу. В магазине замороженных продуктов стоял арктический холод. Глеб опознал в морозной дымке холодильник с закусками для аперо и набрал несколько коробок. Коробки стоили дорого – внутри стыли малюсенькие гребешки на хлебе, тоненькие бледно-розовые креветки с кусочками авокадо, желтенькие мидии на сырном креме. Все это нужно было предварительно запечь в духовке, но Глеб подумал, что микроволновка, которая есть на втором ярусе за книжными полками, с этой задачей вполне справится. Потом он забежал в сырную лавку и попросил отрезать ему несколько шматов твердых и мягких сыров от огромных, густо пахнущих головок, решив, что кубиками нарезать он может, вообще-то, и сам.

Минус сто евро в бюджете.

Глеб расплачивался на кассе и писал свой первый роман.

Глеб брел в магазин и писал свой первый роман.

Глеб возвращался с пакетами и писал свой первый роман.

Герой его романа – Егор, имя Глеб придумал практически сразу, потому что оно ему казалось почти палиндромом к собственному, во всяком случае, он видел здесь некоторое сходство, – работал поваром. Почему поваром? Потому что Глеб был очень и очень голодным. Он не ел с утра, и тарталетки, на которые он только что потратил кучу денег, тоже были не для него. Глеб сразу представил, как он готовит завтрашний стол: разогревает, и выносит на больших подносах в сад, и раскладывает под тентом. Как дождь начинается и капает в ведерко с просекко и Глеб говорит: пожалуйста, угощайтесь – и рассказывает про книги, которые лежат в коробках на ступеньках. А что делает Егор? Егор идет с работы домой. Дождь накрапывает. Он не спустился в метро. Почему? Егор устал. Кажется нелогичным, но иногда надо пройтись, чтобы мысли остыли. Город накрыла вечерняя прохлада, нет, дождь прошел. Не надо, чтобы шел дождь. Глеб поражается тому, как легко он может менять погоду, обстоятельства, настроения. Егор рад. Его усталость приятного свойства. Его ресторан считается лучшим. Или нет, Егор ужасно устал оттого, что его вклад никто не замечает. Егор – хороший повар. Ему хочется стать шефом. Возможно, он сушеф. Да, не все сразу! А шеф – взбалмошный, тревожный и строгий мужик. Шеф – самодур, шеф – пьяница. Егор его прикрывает день за днем. Он старается все больше и больше, но ресторан все равно прогорает. Сотрудники постоянно косячат (младший кухонный персонал, не Егор), приходится решать проблему за проблемой. Сегодня очередная: в меню не хватает позиций, неправильно рассчитано количество продуктов, много жалоб; Егору задерживают зарплату, в блюде обнаружили битое стекло. (Нет, думает Глеб, это уже слишком.) Пришла проверка, и на кухне обнаружены жирный налет и пыль. Выговор. Шеф кричит на Егора, как он недосмотрел? Почему я? Спрашивает Егор. А кто! Кричит шеф. Мое дело – еда, твое – администрирование. Разве? Несправедливо, но ладно, Егор давно хотел уходить. Или нет. Надо что-то более драматичное. Глеб перебирает в голове варианты. Находит. Вообще, думает Глеб, Егор в душе мечтает открыть свой ресторан. Он готовил бы тонкие, красивые блюда. Изменил бы меню в сторону comfort food, сейчас это модно. Он бы подавал перед горячим маленькие закуски: нежные кремовые гребешки в соусе, бледно-розовые креветки с кубиками зеленого авокадо, бледно-желтые мидии с сырным кремом. Желудок нужно подготовить к принятию пищи. Он читал об этом. Французы не дураки. Поэтому они так долго едят и пьют перед основной трапезой, это называется аперитив, потому что все должно быть упорядочено. Четкость – это основа. Порядок – это основа. Егор кажется Глебу скучным. Лучше бы он был раздолбай. Раздолбай с мечтой. Сегодня ему снова не повезло, совершил ошибку. Какую? Сейчас Глеб запишет все. Он открывает ноутбук, сворачивает таблицы с продажами и налогами. Вот оно: чистый лист. Последний раз был прошлый, говорит ему шеф. Шеф строгий и всегда трезвый. Егора смущают люди, которые не пьют, как можно быть шефом, если твой желудок не подготовлен к высокой кухне. Егор выходит из ресторана и идет по улице. Улица блестит после дождя. У станции метро «Новослободская» к нему подходят две женщины.

– Не хотите принять участие в дегустации? – спрашивает одна из них.

Холодные закуски

У станции метро «Новослободская» к Егору подходят две женщины. Обычные – такая категория, вы легко можете себе их представить. Непонятного статуса, невнятных лет.

– Не хотите принять участие в дегустации? – спрашивает одна из них.

У нее выкрашенные в каштановый волосы и синий плащ оттенка и фасона «халат уборщицы».

Егор не хочет принять участие в дегустации, но делать ему совершенно нечего и нужно как-нибудь отвлечься.

Вообще-то, он с детства любил готовить. Прямо с утренника в детском саду, когда получил в подарок пластиковую кастрюлю и игрушечную плиту и всю зиму кормил «супом» плюшевых медведей, зайцев и скучающих взрослых. Взрослые делали вид, что прихлебывают, и хвалили Егора, медный танк развозил готовые блюда между их коленями на полу.

Первый настоящий завтрак Егор приготовил лет в одиннадцать, когда мама лежала с гриппом. Яичница с подгоревшими краями и чай, переслащенный донельзя. Но мать съела все до последней корочки, а потом сказала, что поправилась только благодаря этому.

С тех пор кухня стала для Егора чем-то особенным. Он волновался, перелистывая потрепанные мамины кулинарные книги, пробовал новое, всегда искал что-то свое, личное, за границами рецептов. В старших классах, когда все гонялись за девчонками, он гонялся за идеальными пельменями или пирогами с неожиданными начинками. Когда пришло время выбирать, куда идти учиться, в кулинарный техникум его не пустили. Отец твердил, что стыдно парню стоять у плиты, прочил безденежье, мать молчала, глядя в сторону. Уже давно на все семейные торжества, включая Новый год и Восьмое марта, на которое приходили ее товарки, готовил только Егор. Однако он поступил на экономический (не без папиной помощи). Протянул там унылые три года, не понимая, зачем все это, в итоге бросил институт, съехал от родителей и пошел работать – сначала помощником пекаря, потом в маленьком кафе заведовал горячим цехом. «Горячий цех» звучало очень хорошо. Девчонки хихикали, говорили: ну ты точно горячий. Егору нравилось.

За это время он научился стоять на ногах по двенадцать часов, привык обжигаться и резаться, действовать быстро. Егор усвоил главное: на кухне каждый должен знать свое дело и делать его хорошо. Поэтому и рос – медленно, с трудом, но честно.

Годы шли, рестораны менялись – с претензиями на хай-класс, уютные семейные, дорогие-модные, шумные фуд-корты. Всегда хотелось большего: влиять на меню, придумывать блюда, создавать атмосферу. Но чаще всего ему доставались другие роли: заказывать продукты, учить новых ребят резать картошку одинаково ровными кубиками, закрывать смену за нуждающихся в отгулах коллег.

И вот – сушеф. Тридцать семь лет – почти сорок, если быть честным с собой. Под ним – команда двадцатипятилетних подающих надежды, в основном выпускники модных и бессмысленных кулинарных школ, над ним – Аристарх Петрович, шеф с вечно нахмуренным лбом и тоской в глазах, будто каждое новое предложение перестроить меню – личное оскорбление. Брать Егора шефом в другие хорошие рестораны почему-то никто не торопился.

Так что утром Егор надевает свой заляпанный форменный китель, втирает пару капель одеколона, словно этим может замаскировать запах рыбы и чеснока, и идет – опять на смену, делать привычное. Каждая идея разбивается о сухое «нет» сверху. Зарплата – обычная, последняя девчонка бросила его как бесперспективного, а это показатель.

В юности он думал, что все постепенно сложится. Сейчас все чаще сомневался: неужели так и останется? В голове упрямо стучал вопрос – вдруг еще не поздно все изменить? Стать кем-то другим? Хотя бы притвориться.

Ведь он же мог бы, точно знает, что мог бы.

Сегодня вот: гости самого хозяина ресторана заказали что-то особенное, не из меню, дескать, мы у тебя уже все пробовали, а могут твои сообразить что-то особенное? – Мои? Могут. – Тогда давай нам в морской тематике, и чтобы фьюжен и сезонность, ну сам знаешь.

Шефа не было на месте, вышел на полчаса. Подождем, спросил Егор. Чего ждать-то, спросил хозяин. Ты сам не умеешь, что ли?

Да шеф обычно злится, когда не по меню, пытался сопротивляться Егор, а с другой стороны, руки чесались – проявить себя перед хозяином. Я сделаю, сказал он.

Задумал гостям такое: утром поставщик как раз привез под ближайший банкет огромного сине-зеленого палтуса вида совершенно русалочьего. Егор разложил тушу на разделочной доске, бережно прорезал кожу вдоль хребта и отделил филе широким гибким ножом. На крупнокалиберные салатные листья – тонкие ломтики, маринованные всего две минуты в миксе из оливкового масла и сока лайма с щепоткой сахара и цветочной соли – чтобы не скрыть, а подчеркнуть морскую свежесть.

Работая, Егор размышлял о том, сколько раз уже приходилось выкручиваться и делать то, на что никто больше не решался. Все-таки в поварском деле – как ни крути – важны не только техника или рецепты, а умение жить среди людей, угадывать, чего они хотят на самом деле, даже когда сами не понимают. Лавировать между заказами и требованиями, оставаясь спокойным, ловким новатором, который сочетает несочетаемое и так обнаруживает новые, смелые вкусы.

В салат пошли также травы с рынка – молодой зеленый горошек, сибирский эстрагон, чуть-чуть фенхеля для эха морского прибоя, листья ламинарии, быстро обжаренные на сухой сковороде. Все это он аккуратно выложил, добавив маринованный редис и соленые грузди – пускай в блюде будут заметные трамплины вкуса.

Егор всегда мечтал работать на открытой кухне, где обычная суета превращается в спектакль, где он – не только постановщик, но еще и актер, и сценарист, и оркестр, соединяющий все части в единое целое – в танец, в искусство.

Второе блюдо – морской фьюжен-стейк: карамелизованные гребешки с северного моря на подушке из пастернака, припудренного копченой паприкой. В основе соуса – густой грушевый бульон и икра морского ежа, – получилось что-то пикантное, тягучее, с сильным йодистым привкусом.

На гарнир – хрустящие чипсы из топинамбура и моркови, чтобы подчеркнуть нежную текстуру гребешков. Сбоку – крошка черного хлеба с сушеной корюшкой и сферы из омарового биска: лопаются на языке, как брызги соленого моря.

Странно – столько души вкладываешь во все это, а в итоге блюдо живет несколько минут: ложка, взмах вилкой, короткое «м-м-м», да и все. Дежурный вопрос официанта – «Вам все понравилось?». И редко кто отвечает честно. Егор даже не видит их лиц, а они не видят его. Иногда он думает, что труд повара – каждый день начинать с чистого листа: даже если все идет по плану и по меню, все равно ищешь способ удивить, подкинуть миру новый вкус. Егор думает, что еда – это секс. Тот же центр получения удовольствия.

…На десерт или на закуску, Егор не знал, как правильно это назвать, – тартар из свежего авокадо и печени трески с ликером из бузины, лимонно-виноградным муссом и горячей карамелью. Сверху можно добавить крупную соль для текстуры и микрозелень огуречной травы – словно отблески солнца в холодной воде.

Егор проверил сервировку: ничего лишнего, цвета сбалансированы, запахи не спорят друг с другом, все идеально. Он выдыхает, сообщает официантам: «Отдаем на стол». Всё вместе, да, единая картина.

Довольный, Егор даже вышел за бар посмотреть на реакцию. И шалость удалась: девушка, которая пришла с другом хозяина, самозабвенно фотографировала тарелки. Егор вернулся к рутинным делам, чувствуя себя абсолютным гением. Вдруг на кухню влетел шеф и толкнул Егора к плите, тот даже обжегся от неожиданности: горячее масло выплеснулось на руку.

– Ты чего им дал?! – закричал шеф, брызгая слюной. – Какая позиция в меню?

– Это не из меню, – растерянно моргал Егор. – Евгенич попросил что-то особенное. Что случилось-то?

– Ты ж сука. Перечисляй, что в тарелках!

– Гребешки, палтус, еж… Что случилось?

– Мы скорую вызвали, аллергия! Не мог без фокусов, долбоеб?

Егор стал судорожно думать, что могло вызвать аллергию. Ведь если рыба – вряд ли гости попросили бы «морское»; а что тогда? В целом любой ингредиент.

– Они же сами просили не по меню… – развел руками Егор. – Откуда я мог знать?

– Оттуда, блядь. – Шеф орал на всю кухню. – Ты человека чуть не убил своим «Мишленом»!

– Да там же просто все было! Рыба, зелень, овощи… Про аллергию, вообще-то, могли бы сказать…

– Ебаный каравай, – взвыл шеф, закрыв лицо руками. – Ну поэтому я и прошу все делать по меню, вечно ведь срань иначе какая-то.

Фенхель. Потом выяснилось, что это был фенхель. Маленький необязательный акцент для вкуса. Легкий аккорд – придающий оттенок. Кто ж знал.

Скорая приехала быстро, девушку откачали. Егора уволили – одним днем, чтобы не раздували скандал.

Хозяин лично сказал ему, чтобы сваливал с кухни. Шеф не вступился. Больше всего на свете он не любил, когда нарушают правила, Егор знал.

«Ты зла не держи, – сказал ему шеф на прощание, – ты хороший специалист. Но нельзя такие решения принимать самому, бывают последствия. Я – первый пилот, ты – второй. И вот ты уронил самолет, когда я вышел поссать».

Егор молча кивнул. Сложил аккуратно свою форменную одежду, кроксы, нож. А больше у него ничего своего и не было. Три года – и все насмарку.

Но когда он сегодня готовил, понял – азарт никуда не делся. Упрямо живет внутри, несмотря ни на что.

Азарт – вот что толкнуло его согласиться на дегустацию. Тем более женщина сказала, что нужно будет дегустировать новые вкусы, а это то, что он любит больше всего на свете. Поэтому сейчас он покорно прошел за ней в стеклянные двери устаревшего бизнес-центра, такие строили в начале нулевых – бесформенные, обезличенные, сплошь заляпанные вывесками и рекламой. В таких центрах обычно гнездится сразу все: кафе быстрого питания, нотариус, мелкие туристические фирмы, кабинеты психологов. У лифтов стояли видавшие виды кожаные кресла – когда-то символ достатка и важности. Сейчас кожа пошла сухими серыми трещинами, кое-где проплешины и рваные раны.

– Присядьте, – сказала женщина. – Я все объясню.

Она сверилась с бумагами и кивнула:

– Значит, чувствуете себя несчастным?

– С чего вы взяли? – вскинулся Егор.

– Выглядите потерянным.

Егор поморщился.

– Не все ли равно? – бросил он.

Женщина, которая представилась как Инга Валерьяновна, посмотрела на него внимательно, как будто сканировала.

– Сколько вам лет? – наконец спросила она.

– Тридцать семь, – ответил Егор.

– А можете сказать, что тридцать? А то нам не хватает тридцатилетних.

– Могу, – согласился Егор, усмехнувшись.

Так же как и его проводница, он был непонятного статуса и невнятных лет, ему с одинаковым успехом могло быть и двадцать пять, и сорок пять, а неопределенный спортивный стиль в одежде не сообщал о нем ничего конкретного.

– Тогда, – женщина проставила в бумаге какие-то галочки и заговорила скороговоркой, – вам тридцать, вы женаты, работаете в офисе на шестидневке, ездите на машине, несколько раз в неделю едите в ресторанах быстрого питания, раз в месяц бываете в хорошем ресторане, – тут Егор задумался о том, что такое «хороший» ресторан, и потерял нить, – там вы заказываете…

– У меня нет машины, – вставил Егор рассеянно.

– Что? – Женщина отвлеклась от бумаг.

– Я не вожу машину, – повторил Егор.

– Тем более, – почему-то сказала женщина. – В общем, это неважно, тут никто вас не будет экзаменовать. Устраивает вас такой портрет?

– Наверное…

Женщина указала на лифт:

– Тогда пойдемте.

Они поднялись наверх и коридорами мимо вереницы одинаковых дверей вошли в ту, на которой написано: «Дегустация». Незамысловато.

Внутри – замызганный офисный стол и какая-то Церберша. Егору задавали вопросы, на них он сразу посыпался, не смог даже вспомнить свой новый год рождения («Забыли, да? Ха-ха-ха. Так ведь 1995-й. Заработались на шестидневке!» – громко и нарочито весело суфлировала Инга – Харон, что его привела), не смог внятно уточнить, в какой сфере работает («В сфере… экономической, наверное…» – неуверенно промямлил он), не сразу вспомнил о существовании у него жены, но потом все-таки сказал, что жена имеется, и почему-то представил свою последнюю девчонку.

– Должна вас предупредить, что сейчас вы станете частью уникального эксперимента по изменению… – затараторила Церберша.

– Да ладно, – прервал ее Егор. – Где подписать?

Женщина пожала плечами и протянула ему бумажки.

– Прочтите внимательно, – посоветовала она. – Попыток немного.

Егор махнул рукой и не глядя поставил размашистую подпись, подумав о том, что дал ложные показания, а за них что-то там полагается, хотя это не суд и не полиция, а просто обычный опрос.

В зале для дегустации с отдельно стоящими кабинками, куда привели Егора, было тихо и прохладно. Ему предложили сесть в кабинке лицом к стене, в которой открывалась лишь маленькая дверца. Перед ним на столе – коробка с салфетками и пластиковый стакан с одноразовыми приборами, как в забегаловке у вокзала. Егор ерзал, потому что чувствовал себя неуверенно, как на приеме у врача, хотя в этом помещении не пахло ни спиртом, ни тревогой, – таким оно показалось: отчетливо никаким. Окно в стене было гладким и теплым, он коснулся пальцами.

Вдруг дверца резко поднялась, и руки в синих латексных перчатках поставили перед ним пробирку с янтарной жидкостью.

– Сейчас вы должны попробовать то, что в пробирке, – услышал Егор голос. Голос никому не принадлежал. – И отметить в анкете, что чувствуете.

Егор кивнул – сам не зная кому. Потом поднял голову – за ним наблюдал блестящий глаз камеры.

Он взял пробирку, понюхал ее. Жидкость внутри пахла солнцем, и леденцами, и вздохом июльской травы.

– А что это? – спросил Егор никого.

– «Что это?» – ответил ему ничей голос эхом.

Егор одним махом выпил содержимое пробирки.

– Сладко, – сказал он сам себе. Он привык описывать вкусовые ощущения как повар. – Но не приторно. Послевкусие – щепотка копченого розового перца…

– Опишите как ощущение, а не как вкус, – перебил его голос.

Егор задумался:

– Это как?

Ему точно требовалась подсказка.

– Ну что вам напоминает этот вкус? Сладость – она какая?

– Резкая…

– Резкая как что?

«Как пуля дерзкая», – вспомнил Егор какой-то детский дворовый фольклор. Детство. Двор. Резкая.

– Резкая, как поцарапанный в детстве локоть. Как свежий мокрый след на траве, когда выходишь из озера.

– Неплохо, – похвалил его голос. – Дальше.

Дальше дверца снова открылась. Егор хотел вернуть пробирку, но руки отказались ее забирать, указав жестом просто бросить ее в мусорное ведро под столом.

В этот раз руки поставили перед Егором фарфоровое блюдце с фиолетовой каплей. Нагнулся: капля пахла дождевой водой из бочки, мокрыми листьями в конце августа, чем-то ускользающим – вечер у бабушки на кухне, сквозняк треплет пожелтевший от времени тюль. Егор коснулся капли кончиком языка, она оказалась жирной, тяжелой, как ртутная. Вкус – густой и сложный – не сразу раскрывается – от терпкой сладости с едва уловимой кислинкой до горечи в финале. Так бывает, когда возвращаешься в чужой дом, которому рад, но где никто тебя больше не ждет.

– Что скажете? – Голос заставил Егора вздрогнуть.

– Я…

Егор почувствовал жар. Этот вкус надежды. Прилив энергии заставил его думать, что все впереди – раз он умеет улавливать такие оттенки вкуса. Что стоит еще постараться и поискать снова работу – не чтобы кому-то доказать – шефу или последней девчонке, – а себе, только себе самому.

Дверца опять с визгом поднялась. На сей раз бокал. В нем жидкость, внешне напоминавшая «Фейри». Химическое что-то, подумал Егор, вытирая тыльной стороной ладони испарину со лба. Поднес к носу бокал и немного поболтал им, как будто пробует вино. Налитое пахло садом после дождя и яблочной кожурой, Егор на мгновение задумался, влияет ли цвет на то, что он чувствует, когда пробует? Возможно, если бы жидкость была синяя, а не зеленая, он воспринял бы ее иначе… Осторожно отпив, Егор ощутил, как тепло расползается по телу, ноги становятся ватными, а весь мир скручивается в яркий расплывчатый клубок, как если бы выпил что-нибудь крепкое.

– Что это? – сдавленно спросил Егор.

Напиток придавил его к полу.

– Что, например? – вторил ему голос.

– Что-то тяжелое, липкое, как вина, день смерти отца.

Егор произносит это и думает: какого отца? Мой отец жив. Но не успевает ничего сказать, ничего опровергнуть.

Плевать, думает Егор, все равно здесь не я, мне не тридцать лет, я не менеджер, я не женат.

В последний раз дверца открывается медленно, или просто Егору кажется, что все замедлилось, он и сам устал и откинулся на спинку офисного кресла. Руки ставят перед ним тарелку.

– Это последнее, что вам нужно продегустировать, – сообщает голос.

И Егор наконец видит лицо говорящего. Он наклоняется к окошку. Это мужчина с бородкой и подкрученными усами. Еще на нем шляпа, что совершенно неуместно. Егор устало думает сквозь пелену, что на кухне в таком виде работать нельзя. Потом он трогает свое собственное лицо и понимает, что давно не брился. То есть как давно, удивляется Егор сам себе – он ведь всегда бреется перед сменой.

От тарелки, стоящей перед ним, поднимается густой, медленный пар, серый, как дыхание морозным утром. Между горячим и холодным так много общего – тягуче думает Егор. Он берет вилку, которая ему наконец пригодилась, и пробует нечто в тарелке. Он не может решить, что это, как будто картинка до конца не подгрузилась. Сначала это что-то вязкое, горчит травой, на языке – приятно жжет медом. Что-то тянется вдоль позвоночника – тихое и упрямое. Вечер у костра, долгие посиделки в баре, воскресное утро первого января, когда не хочется просыпаться. Егор ощущает похмелье, ноги тяжелые и не гнутся, он хочет вытянуть их, но всерьез не понимает, зачем такие усилия.

В кабинке становится тесно, стены сжимаются, воздух густеет, душно, Егор расстегивает рубашку, пытается оттянуть галстук, но тот крепкой петлей сидит на шее. Егор думает: что за черт? Откуда у меня вообще галстук? Я отродясь его не носил. Он хочет оттолкнуться ногами от пола и выехать на кресле из кабинки в общее пространство, но ноги не слушаются, он выставляет вперед руки, чтобы толкнуть стену, но руки не его – пальцы короче, часы пижонские, кольцо, кольца-то у него точно не было с утра.

Пока он рассматривает свои руки, в двери появляется женщина с бумагами.

– Спасибо вам, Александр, – говорит она уверенно, хотя он точно помнит, что даже не представлялся. – Можете выбрать подарок: пачку печенья, вафли или байховый чай…

Егор все это пропускает мимо ушей и говорит:

– У вас есть зеркало?

Дверца в стене снова шумно открывается, человек с лихими усами протягивает Егору бейдж: «Александр Сиверцев, менеджер по маркетингу».

Он берет бейдж и смотрит с удивлением.

– Спасибо вам, Александр, – повторяет человек, точь-в-точь как женщина. – Ваша дегустация начинается.

Егор теребит бейдж, пальцы дрожат. Вкус надежды сменяется вкусом кислого офисного кофе.

Он выходит, шатаясь, из дегустационной комнаты и бредет в раздолбанный туалет в конце коридора. Двери кабинок болтаются на ржавых петлях. В унитазах журчит вода. Егор осторожно заглядывает в круглое заляпанное зеркало, висящее над раковиной со сколом. Пахнет ржавчиной, мочой и хлоркой. Из зеркала на Егора смотрит незнакомый мужчина лет тридцати, уставший, похмельный и сонный.

«Александр», – тихо говорит Егор, обращаясь к незнакомцу в зеркале. И почему-то точно знает, что пора домой, Евка и так будет ругаться, что его долго не было, и на звонки не отвечал, и к тому же выпил.

Александр. Александр. Имя такое – язык проделывает сложное акробатическое упражнение. Совсем не то что Егор – коротко и ясно.

Я – Саня, думает он. Хотя имя Саня такому чуваку не подходит. Он менеджер. Ходит в костюме, удавка на шее. Конечно, он Александр, Александр до тошноты. Егор (зачеркнуто) Саня (зачеркнуто) Александр поражается тому, что помнит жизнь, какую еще десять минут назад не знал. Он в курсе, что ему нужно ехать в метро на «Юго-Западную». Александр в курсе, что жену зовут Евка. Почему не Ева, кстати? Он восхищается тем, что видит обе жизни сразу – свою, Егора, и Сашину (как жизнь героя, чей облик он принял). Так и в компьютерной игре, кстати, ты выбираешь героя, атрибуты, скиллы и скины. Егор в позднем детстве много играл, в принципе, если б не его страсть к еде, стал бы геймером.

В памяти Егора был только один Саня – сосед по даче. Тот служил скрипачом в оркестре, а в свободное от музыки время делал на дачах ремонты: перекладывал полы, клеил брус, ремонтировал крыши. Руки у Сани росли откуда надо, и как удачно, радовался Саня, что он не был пианистом, пианистом он бы ремонтами заниматься не мог.

Иногда Егор и Саня покупали пиво и шли на карьер. Вообще-то Егор мечтал о других друзьях, но других в его СНТ не водилось. Он знал о том, что где-то существуют большие дачные компании, но ему не свезло, бывает.