Текст книги "Дегустация"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Шведский стол

Вечерняя распродажа настигает Глеба в каморке между полками. Он сидит перед ноутбуком и пытается начать роман. (Вы когда-нибудь пытались начать роман? Попробуйте.) Строчки идут неохотно, со скрипом подбираются слова. Глеб – человек реактивного желания, которому критически важно реализовывать неожиданно пришедшую идею сразу же, потому что в противном случае он может откладывать вечно. (Как вы бы сказали, прокрастинатор.)

Словом, то, что он придумал вечером, когда выбирал в магазине закуски, требовалось сразу записать. Поэтому Глеб рисует в блокноте схему, центральным персонажем которой становится Егор, человек тридцати семи лет, не слишком успешный и довольный собой, а от него лучами расходится витиеватый сюжет. Глеб пока тем не менее не представляет всю картину, не видит ее целиком, но чувствует, однако, что, раз роман называется «Дегустация», значит, Егора нужно отправить что-то пробовать.

Меньше всего Глеб думает о том, чем эта затея закончится и что он будет делать с написанным. Но как минимум, полагает он, когда ты владелец книжного, ты всегда можешь положить свои книги на полку «Бестселлеры».

На улице постепенно становится шумно, Линда, которая покрикивает на мальчиков-волонтеров, чтобы те проворнее выносили во двор складные стулья, в какой-то момент начинает настойчиво звать Глеба, и ему приходится оторваться от романа. Он нехотя спускается, ужасно при этом раздраженный.

Как луч ее освещает – Линда стоит во враждебной позе, и Глеб понимает, что опять в чем-то провинился.

– Где кейтеринг? – спрашивает Линда голосом, полным стали.

– А. – Глеб выглядывает в окно, там вовсю уже собираются читатели. – Ты знаешь, вчера вышла некоторая накладка…

– Какая еще «накладка»? Ты же сказал, что все заказал!

– Да, я заказал, – уверенно кивает Глеб. – Они потом отменили, у них какие-то проблемы на производстве. Но я купил закусок, не переживай, они в морозилке.

– То есть как это – «в морозилке»? – вскипает Линда. – Ты предлагаешь мне сейчас начать что-то размораживать?

– Там не надо ничего размораживать.

Глеб легкой походкой идет к холодильнику, Линда грозовой тучей следует за ним.

– Просто берешь, – Глеб открывает морозилку и достает оттуда коробки, – и в микроволновку.

– Ты издеваешься? – только и спрашивает Линда. – Тут, во-первых, мало, во-вторых, тут половину нужно в духовке запекать…

Глеб пожимает плечами:

– Ну я сделал все, что мог…

– Ты мог хотя бы предупредить! Я бы тогда заранее знала, что в очередной раз проблему придется решать мне.

– Милая, в конце концов, мы же не ресторан и не столовая…

Линда качает головой, как японская куколка, и говорит:

– Знаешь, вот один-единственный раз я попросила тебя помочь. Просто включиться. Это же наше общее дело.

– Я уверен, что вечер будет ничем не хуже и без кейтеринга! Сейчас быстро нарежу багет и сыр, – миролюбиво предлагает Глеб, доставая и то и другое.

– Чем ты занят вообще, позволь спросить?

– Я пишу роман.

– Господи, – говорит Линда брезгливо. – Писатель. – И идет к выходу во двор.

– Хотя бы вино открой! – кричит она Глебу через плечо.

Глеб, к собственному удивлению, просьбу игнорирует, как ребенок, который назло не делает того, о чем его попросили, и возвращается назад к ноутбуку.

Текст замирает, а потом вдруг течет – сначала медленно, затем все ускоряясь и ускоряясь.

Когда Глеб писал, в нем росло напряжение. Он много курил и кашлял с непривычки, ходил из угла в угол, а если фраза особенно удавалась или текст шел, вскакивал и подпрыгивал, будто энергия, живущая внутри него, вдруг вылетала пружиной.

Глеб слышит краем уха, как звучат голоса и звенят бутылки, – значит, Линда решила вопрос с вином сама или просто делает вид, что Глеба не существует. Довольный таким положением дел, он выбегает через черный ход, проскальзывает в сумерках мимо мусорных баков и отправляется в бар.

Багет и сыр так и остаются ненарезанными. (Мы смотрим, как сыр заветривается, на него садятся мухи и пробуют хоботками. Багет уныло черствеет.)

В баре Глеб берет толстенький стакан с ледяным виски и тягуче пьет его маленькими глотками. Он смотрит, как вокруг льда расходятся масляные круги, и следит за тем, как крепкий тяжелый квадрат тает, превращаясь в воду.

Глеб обращает внимание на женщину. Само по себе это неудивительно. Женщина выглядит потерянно и все время оглядывается на дверь, будто кого-то ждет. По акценту, с которым она просит коктейль на английском, Глеб узнает в ней соотечественницу и неожиданно для себя решает вдруг заговорить. Когда она мягко отвечает ему или смеется, он чувствует то же странное узнавание, что и в новом своем занятии писательством, и даже думает: ну вот, такая женщина наверняка бы гордилась мной.

Он так и говорит ей: я писатель.

Она спрашивает: что пишете?

И это дурацкий вопрос, на который он пока не научился отвечать. Не будешь же пересказывать сюжет. А как тогда объяснить?

Пишу роман, просто отвечает он и сразу же ощущает себя графоманом. Ему немедленно хочется исправить положение и добавить что-то вроде «хороший роман», или «нормальный роман», или что-нибудь еще такое же, что позволило бы реабилитироваться, и с ужасом понимает: куда проще было сказать, что он работает в книжном магазине, даже нет, и это неправильно; что у него свой книжный магазин, и это сразу бы сделало его человеком, которому можно и позавидовать.

Но женщина просто кивает и говорит: здорово. Не встречала еще ни одного живого писателя.

(Мы пока не уверены, что и Глеб взаправду писатель, так что не можем подтвердить, что эта встреча в жизни женщины состоялась.)

А вы чем занимаетесь, быстро спрашивает Глеб, чтобы поскорее свернуть с этой скользкой дорожки.

А я тут на отдыхе, говорит она, и Глеб понимает, что подробностей не дождется.

– Знаете, сейчас так сложно попасть в Европу, но именно сейчас мне удалось приехать в Париж, – со смехом говорит она. – Мой друг решил сделать мне такой подарок, и даже визу дали без проблем.

Слова «мой друг» почему-то неприятно кольнули Глеба, но он тут же спрашивает себя: а чего он ждал? Не думал же он, что женщина приехала сюда одна или что всю жизнь она искала только Глеба и вот судьба привела ее в этот бар?

Пока бармен неприлично долго смешивает им коктейли, Глеб неприлично долго рассматривает свою новую знакомую. Фраза «новая знакомая» шла к ней невероятно точно, потому что он и правда как будто заново познакомился с той, кого уже знал, – Глеб даже начинает перебирать в памяти моменты в попытке понять, где он мог встречать ее раньше, в прошлой жизни, например в Москве.

– В каком районе Москвы вы живете? – зачем-то спрашивает он, как будто ему это чем-то поможет.

– Возле метро «Новослободская», – говорит она, и Глеб радуется, он жил совсем недалеко оттуда.

– Может ли такое быть, что мы раньше встречались? – задает он самый глупый вопрос из всех возможных, и выглядит это как нелепый подростковый подкат.

Она смеется.

– Все возможно, конечно, – разводит руками она. – Москва – не такой уж большой город.

Глеб тоже смеется – до чего же глупая история, но чувство узнавания никуда не делось, наоборот, чем дольше он смотрит на нее, тем более знакомой она ему кажется.

То, как она заправляет за ухо прядь (Глеб вообще давно не видел таких жестов, у Линды всегда была короткая стрижка), то, как подцепляет ягоду из коктейля и как облизывает пенку (Линда пила только вино), то, как она сплела ноги в какой-то витой узел и так сидит на высоком барном стуле. Все это Глеб уже где-то видел – он мог поклясться.

Беседу их (и переглядывания) прерывает высокий мужчина в костюме, что в общем антураже бара смотрится довольно нелепо.

Вот кого она ждала, думает Глеб машинально. Глядя на то, как женщина, с которой он провел в баре сорок минут, обнимает этого зануду, Глеб ловит себя на том, что чувствует не ревность или разочарование, а скорее какое-то удивление, как будто в мире все перевернулось с ног на голову. Этот парень ей совершенно не подходит, думает Глеб, он ей не пара и странно ведь, что из всех возможных вариантов она выбрала именно его. А с другой стороны, он же знал, какие еще были варианты и были ли они вообще.

– Александр, – представляется мужчина. – Гель, ты заказала мне что-нибудь?

Я даже не спросил ее имя, думает Глеб с удивлением и пожимает Александру руку.

– Нет, я не знаю же, что ты захочешь пить, – отвечает Геля немного раздраженно, и Глеб решает перевести беседу в легкий смол-ток, чтобы снять возникшее напряжение.

– Бывали раньше в Париже? – вбрасывает он.

– Нет, – отвечает за обоих Геля. – Я вообще мало где была. Все деньги уходят…

– На бедных родственников? – догадывается Глеб.

– Как вы узнали? – Александр тоже подается вперед. – Геля у нас мать Тереза!

Геля закатывает глаза.

– Не знаю, просто подумал так. – Глеб пожимает плечами и сам удивляется, что это пришло ему в голову.

– У меня сестра, как бы сказать… с проблемами. У нее все время то долги, то жить негде. Родители с ней не общаются, а я помогаю. Снимаю квартиру ей, пока она в завязке. Ну кто-то ж должен…

Тут закатывает глаза Александр.

– А вы? – спрашивает Глеб. – Нельзя ведь всю жизнь спасать других.

– Сначала разберусь с чужими проблемами, потом, может, доберусь до своих, – со смехом машет рукой Геля, а Глеб вдруг шепотом вместе с ней произносит эту фразу и ужасается.

Да, он определенно знал, что она скажет. Он сейчас как будто смотрит кино, и к этой картине он точно писал сценарий или, по крайней мере, уже где-то его читал.

– Дежавю, – говорит Глеб сам себе.

– Что? – Геля наклоняется к нему, потому что музыка в баре стала совсем уж невыносимо громкой.

– У вас бывает дежавю? – спрашивает он.

– Я слышал, что это сбой в работе памяти, – встревает Александр. – Когда новая информация ошибочно попадает в отдел долговременной памяти вместо краткосрочной, и мозг считает, что это воспоминание.

Глеб кивает, а Геля вскидывает руку, чтобы подозвать официанта. Официант приносит чек, и Геля тут же, в два профессиональных движения, складывает из чека маленький кораблик оригами. Глеб может поклясться, что видел такое много раз до, именно это – кораблики из чеков, тысячи, миллионы мгновенно сложенных корабликов. Сейчас она оставит его на столе. Оставит. Сейчас. И она оставляет. И еще одно очень странное ощущение: Глеб уверен, что на плече у нее есть маленькая татуировка – колибри – одним штрихом. Эта картина вдруг всплывает в его сознании совершенно отчетливо. Глеб начинает суетливо искать способ проверить свою догадку. Осмотревшись, он видит у бара обильно татуированного парня.

– Во дает, – бросает Глеб небрежно, кивком указывая на него. – Надо ж так себя забить!

– Да-а-а, – протягивает Александр и отхлебывает из бокала пиво.

Геля не реагирует.

– У вас есть татуировки? – спрашивает Глеб в лоб.

– Есть одно напоминание о юности, – улыбается Геля.

– И что там?

– Ой, слушайте, совершенная ерунда.

– Птица?

Почему-то он был уверен. В памяти всплыло четкое изображение.

– Нет. – Геля машинально поглаживает руку. – Неважно.

– Покажете?

Геля смотрит на него странно:

– Зачем?

– Не знаю. – Глеб как будто сомневается в ее словах. – Интересно.

– Оно того не стоит, правда, – говорит Геля и обращается к Александру: – Мне кажется, нам пора.

Александр кивает и, опрокинув бокал с пивом в рот, выходит в уборную.

Геля снова вскидывает руку. Глеб пугается, что она сейчас уйдет, а он так и не узнает, как они связаны. Возможно, это все игра его воображения – за последние несколько дней так много всего произошло, что он уже устал удивляться и просто хотел найти хоть какие-то ответы.

Понимая, что это последний шанс, он вдруг хватает ее за руку.

– Покажите, – говорит он, глядя на нее, как безумный.

– Отпустите, – сдержанно цедит Геля, – вы делаете мне больно.

Глеб разжимает руку и роняет голову в ладони:

– Вы простите меня, я сам не свой в последнее время. Ничего не понимаю.

– Бывает, – холодно говорит Геля, потирая запястье.

Наконец подходит расслабленный официант.

Геля сует ему банкноту, которой едва ли хватит, чтобы покрыть весь счет, и в шутку добавляет по-русски:

– Ни в чем себе не отказывайте.

Глеб докладывает деньги и машинально повторяет эту фразу про себя вместе с Гелей.

– Да что за черт! – восклицает он, и Геля встает от греха.

– Подождите. – Глеб (опять за свое) хватает ее за руку (уж не маньяк ли наш Глеб?). – Пожалуйста, поймите, я не сумасшедший, но я точно вас знаю… Я откуда-то знаю, мне надо понять…

– Вы пьяны, – говорит Геля. – Отпустите меня, сейчас придет Саша и, не дай бог, будет драка.

– Просто покажите, – настаивает Глеб. – Покажите татуировку. Где она? Здесь?

Глеб одной рукой держит ее за запястье, а второй вцепляется и в ворот худи, чтобы оголить плечо.

– Да прекратите вы, что вы делаете, я сейчас буду кричать, – вырывается Геля.

Это замечают расслабленный официант и люди вокруг. Из уборной выходит Александр, и Глеб понимает: у него есть примерно двадцать секунд. В отчаянии он рывком дергает ворот худи и видит то, что искал: маленькую колибри, синий штрих.

Затем – удар в челюсть и темнота.

***

Егор смотрел на свои руки. Нет, это были не его руки. Охренеть просто. Егор смотрел на них и повторял: охренеть, охренеть. Вы че сделали?

Вокруг было пусто. Егор хотел жаловаться, но не знал куда.

В этот раз он нашел себя в кафельном туалете. Пахло стиральным порошком и хлором, как в бассейне. Подрагивала лампа дневного света.

Егор медленно подошел к зеркалу, ожидая чего угодно, но не этого.

Из маленького зеркала, покрытого патиной, на него смотрело уставшее женское лицо. Она сказала, что мужских квот нет, вспомнил Егор, да, она сказала так, когда он выпил, как братец Иванушка, из стакана.

Идиот.

Ее звали Еленой. Как и в случае с Александром, в его голову постепенно подгружалась информация: Елена, тридцать шесть лет, эмигрантка, искусствовед, теперь работает в прачечной. Эмигрантка?!

Егор воровато выглянул за дверь, ожидая увидеть там офисный центр, но увидел другое: блестящие стиральные машины, ровными рядками стоящие по обеим стенам небольшого помещения. И никого. Егор прошел взад-вперед мимо машин и остановился перед стеклянной дверью на улицу. Улица была непривычно узкая, Егор ее не узнавал. Напротив – овощная лавка и ресторан, у входа в который теснились маленькие железные столики. За столиками ели люди – разговаривали и смеялись. Егор пытался уловить обрывки разговоров, прислушивался, но никак не мог понять, на каком языке они говорят. Одно он знал наверняка – это не Москва.

Порывшись в чужой памяти, Егор обнаружил вот что: Елена, чье тело он занял, приехала сюда четыре года назад, заселилась в маленькую угловую квартирку на последнем этаже, затащила по узкой крутой лестнице огромный пузатый чемодан – надо отдать ей должное – без чьей-либо помощи. Спать Елене пришлось в мезонине, надстроенном над кухней из фанеры. Встать в мезонине в полный рост Елена не могла, так что она вползала туда с лестницы и сразу принимала горизонтальное положение. Окон в надстройке не было – ими служили «бойницы» в фанерной стене, что отделяла настил от пространства кухни.

Как бы там ни было, Егор оказался в Париже (не самое плохое место – заметим на полях), где никогда раньше не бывал. И теперь он – Елена, которая пытается свести концы с концами, занимаясь низкоквалифицированным трудом. А она, между прочим, диссертацию защитила на тему «Портретные изображения в позднеантичном и раннехристианском искусстве: пути развития».

Егор вернулся в туалет и сел на кафельный пол. Такие вот пути развития. Несколько мгновений он пребывал в позднеантичном ужасе от всего сразу: и от того, какая жизнь ему досталась, и от необходимости жить в чужой стране, и от нового своего тела, в котором чуждым ему казалось все. Он даже не мог представить самого малого – как ходить в туалет или как одеваться, ведь он никогда не был женщиной и никогда не задумывался, что значит ею быть.

Сперва Егор сидел словно приклеенный к холодному кафелю, не решаясь даже посмотреть на себя, – слишком многое было неясно, непривычно и как-то отчаянно. Но все же в нем зрело любопытство, пугающий интерес: ведь это теперь его тело, другого не будет – во всяком случае в ближайшее время. Он должен был дегустировать Елену, но не так он привык дегустировать женщин.

Егор усмехнулся.

Оттолкнувшись от пола, он встал перед маленьким круглым зеркалом, еще раз внимательно осмотрел свое лицо: очень светлые глаза, небольшой нос, вполне сносные губы. Зубы стояли неровным рядом, как не до конца исправленные в детстве, но все же белые, из косметики – только тушь на ресницах. Егор похвалил Елену за сдержанность, еще не хватало переродиться какой-нибудь шлюхой.

Он распустил хвост и потрогал мягкие волосы, поднял их и ощупал череп – решил, что правильной формы, можно сделать короткую стрижку. До этих пор, будучи Александром, он не думал что-то менять во внешнем виде случайно доставшегося ему тела, но в этот раз решил вмешаться.

Собравшись с силами, Егор медленно начал снимать одежду так, как если бы за ним следила скрытая камера, – сколько раз он смотрел подобное порно. Но одно дело, когда ты, вооружившись салфетками, смотришь это на экране, и совсем другое – когда ты сам стал объектом. Стараясь не разглядывать свое новое тело раньше, чем он будет к этому готов, Егор немного поборолся с лифчиком и наконец сбросил его на пол. Теперь, когда вся одежда лежала у его ног неаккуратной кучкой, он зажмурился, обхватил себя руками и медленно начал скользить по коже, осторожно, будто касаясь чужого. Кончики пальцев нащупали угловатые лопатки, затем – более плавные изгибы плеч. Неловко задержались на груди: чувство было странным, почти неприятным, – тут же он ощутил эту тяжесть, и грудь показалась ему мешающей и нелепой. Сердце стучало оглушительно, но Егор заставил себя посмотреть вниз и увидеть торчащие от холода соски и слегка выпирающий живот, темные кудрявые волосы и ноги; ноги он осмотрел особенно тщательно, пальпируя, как врач, острые колени, крутые икры и ступни с маленькими безволосыми пальцами. Он снова неловко потрогал грудь, сжал соски, ожидая, что испытает отвращение или, наоборот, желание, но вместо этого почувствовал тупое непонимание: как с этим жить?

Кожа теперь была иной – будто стала мягче, не такая грубая, какой он ее помнил. Он потрогал живот – и от этого вздрогнул – и бедра, странно округленные, словно все его тело теперь иначе распределяло свой вес. Мысленно Егор сравнивал ощущения: здесь жира стало больше, тут – уже совсем не те мышцы, а ноги такие гладкие, будто стекло.

Движения не до конца удавались ему: руки взлетали изящнее, плавнее, чем хотелось бы, локти лежали ближе к телу. Даже дышал Егор теперь иначе: сдавленнее и реже, как будто и легкие изменили форму. И голос, о господи, голос, когда он наконец выплюнул его из горла на пробу, звучал иначе. Егор повторил несколько фраз – и снова не узнал себя.

Его охватило острое одиночество и страх. Но вместе с тем – странная решимость узнать, каково это – жить в таком теле. Потихоньку, шаг за шагом, он продолжил его изучать – не ради любопытства, а потому, что выбора не было.

Егор расстелил на кафеле Еленин кардиган, бордово-красный, который, очевидно, служил ей и курткой, и теплой всесезонной кофтой, лег, расставив ноги, и начал трогать себя снова с ожесточенным усердием, удивленно фиксируя открытие за открытием: он до сих пор трогал женщин не там и неправильно, а мышцы внутри его живота неприятно сокращались от каждого прикосновения.

Так он лежал на полу, распластанный и голый: раннехристианский портрет.

А еще месячные, подумал он неожиданно, замерзая, я ведь даже не пойму, когда они начнутся.

На этой мысли колокольчик входной двери тренькнул, заставив его вскочить, чуть не подвернув ногу на скользком кафеле. Егор мигом представил, как бы его нашли позже, – премия Дарвина. Он вытащил из одежной горки трусы, джинсы, футболку и лифчик. Последний покрутил и решил не надевать: достаточно потрясений. Забросил его в шкафчик с уборочным инвентарем и, затянув на себе фартук с нарисованным каким-то Мойдодыром, вышел в зал.

На стуле перед стиральной машиной сидел мужчина. Егор поймал себя на том, что нервничает. Он понимал: дать отпор в случае чего в своем новом теле не сможет. И, сразу же вспомнив все новостные заголовки из серии «Незнакомец изнасиловал прачку», решил на всякий случай притвориться ветошью.

Посетитель нападать не стал, однако отвлек его от грязных мыслей.

Он обратился к Елене по-французски, и Егор, не сразу осознав происходящее, обнаружил, что все понимает. Не своим голосом он ответил на приветствие, и сразу же захотелось как-то оправдаться. «На самом деле я директор, а таксистом работаю для души» – из этой серии.

– Давно здесь? – спросил мужчина уже по-русски, и Егор обрадовался.

– Здесь? – Егор обвел рукой прачечную, все еще удивляясь своему новому голосу. – Я тут ненадолго. Жизнь заставила, пришлось уехать, и вот.

Тут запищала машина, и он, чтобы снять неловкость, помог мужчине вытащить вещи – машина была забита до предела, все вываливалось.

– В следующий раз загружайте две, – сказал Егор со знанием дела и почувствовал некую гордость за себя и Елену, потому что всякую работу нужно делать хорошо (по крайней мере, первые пять минут новой жизни, чтобы не облажаться сразу).

Мужчина послушно кивнул:

– В следующий раз так и сделаю.

Егор расслабился и вдруг подумал: то, что он пробовал изобразить в туалете, конечно, занятно, но интересно же, как это по-настоящему… Нелепая идея заняться сексом с мужчиной немедленно вызвала у Егора смесь отвращения и страха, поэтому он тут же прогнал ее и решил держаться за свое мужское «я» до последнего – даже в этом совершенно случайном теле.

После того как посетитель засунул вещи в сушилку, Егор снова вернулся в туалет и проверил свое отражение.

На этот раз он осматривал себя с претензией. Все-таки надо постричься, потому что вертел я мыть эти волосы и делать из них прически, сказал себе Егор.

Во-вторых, надо сменить стремные тапки на приличные кроссовки.

На словах «приличные кроссовки» Егор подумал о том, хватит ли на такие преображения его зарплаты уборщицы или кто он там теперь.

В-третьих, найти нормальную работу.

Одно тащило за собой другое.

И кое-что еще.

Вдруг поймал себя на мысли, что новое тело не до конца ему подчинилось. Это стало еще более явным месяц спустя.

С Александром все было проще. Он сразу подмял его под себя, следовал собственной памяти и привычкам, лишь изредка позволяя телу перетягивать одеяло (как в случае с влечением к Еве, допустим). Елена точно была сильнее. Егор обнаруживал новые желания, фиксировал внезапные предпочтения в еде (в этой сфере он разбирался лучше и потому отчетливо замечал), то и дело ловил перепады настроения – просыпался злым и раздраженным, не мог заставить себя выйти на пробежку, иногда просто лежал, уставившись в бубнящий что-то телик.

По утрам Егор машинально вставал на весы после душа, цокал по поводу и без, раздраженно закатывал глаза. И часто плакал. Даже рыдал, испытывая испепеляющее необъяснимое отчаяние.

Егору стали нравиться грустные песни о любви (под них упоительно плакалось), он часами смотрел рилсы с раскладами Таро, обязательно читал последнюю страницу бесплатной газеты, где гороскопы, и, между прочим, всегда выбирал Тельца, хотя сам был Овном.

Егор поражался и сочетанию своих новых интересов: если Елена не плакала и не ела, она бежала в музей. Лувр, Орсе, Помпиду, Фонд Луи Виттон, Музей Родена, Палеонтологический музей, Музей искусств и ремесел, Музей в Люксембургском саду, Музей декоративного искусства, ну и так далее и так далее – Егора как магнитом затягивало в болото искусства. Сам Егор в своей жизни посетил разве что – с классом – Пушкинский, Третьяковку и Кунсткамеру на экскурсии в Питере (там уродцы в банках!), а теперь он не просто следовал неожиданному зову, но и врубался, что перед ним, – в самом деле чувствовал разницу между хорошим и плохим. Он вряд ли мог ее объяснить, но как-то понял: если хорошее – мурашки по коже.

По той же странной причине стричься коротко Егор так и не стал – не чувствовал надобности. Он сходил и сделал какое-то более-менее сносное каре, купил в «Карфуре» краску и выкрасил светлые волосы в розовый. Забрел в секонд-хенд и приоделся по мере возможностей в платье и ботинки типа гриндерсов. Вечный подросток в лице Егора внутри Елены бунтовал, старался стереть ее с лица земли, как злую несносную мамашу, которая, ишь ты, таскает его по музеям, заставляет смотреть романтические комедии и плакать, хотя раньше платочки нужны были для другого.

(Штука в том, что, как бы Егор ни старался, гормональный фон изменить не мог, надо было учить биологию в школе.)

Поиск работы Егору тоже давался с трудом. Разрываясь между «хочу зарабатывать много денег» и «не хочу работать вообще, у меня лапки», он даже не пытался составить резюме или подготовиться к собеседованию, поэтому пока что просто транжирил невеликие Еленины сбережения, стараясь, справедливости ради, ничего лишнего не покупать, если не считать лишними пиво и кукурузные палочки.

Время от времени он все же ходил по собеседованиям, надеясь больше на розовые волосы, чем на разговор, но мужчины почему-то на Елену клевали неохотно. Так было и в жизни, не только во время поиска работы. В какой-то момент Егор, грешным делом, подумал, что надо воспользоваться положением и сделать из Елены содержанку, но этот проект тоже с треском провалился, добавив Елене в плейлист грустных песен.

Получилось так: Егор зарегистрировался в приложении для знакомств (конечно же, как Елена), написал, что она хорошо готовит (помимо других достоинств). Про Еленину страсть к музеям тактично умолчал, решив, что это не то, что делает женщину привлекательной. Скорее, рассудил он, это делает ее синим чулком. Параметры Елениного тела он оценил на глаз: размер груди троечка и задница что надо, а губы естественные – теперь это редко встретишь. Егор рассчитывал на успех.

И вот – первое свидание. (Елена – настоящая Бриджит Джонс. Порвала колготки, подвернула ногу на каблуках, но не сдалась. Мы ведь всегда верим, что в конце концов каждая принцесса с розовыми волосами находит своего принца. Например, премьер-министра Великобритании. Поскольку смотрим те же самые фильмы, что и Елена.)

В небольшом кафе у метро «Шатле» (бокал вина – шесть евро, тарелка салата – двенадцать. Егор специально выбрал его на случай, если придется платить за себя самостоятельно) Елену ждал француз по имени Жан-Мишель. Одет так, будто только что закончилась трикотажная революция и он получил медаль за заслуги перед шерстяной промышленностью.

Пока несли кофе, Жан-Мишель выяснял, как Елена оказалась во Франции, почему у нее все еще нет квартиры «в сердце Марэ» (потому что ты мне ее не купил, хотелось ответить Елене, но она только мило улыбалась). Когда разговор зашел на тему еды (тут Егору было проще всего не поскользнуться), Жан-Мишель между делом заметил, что у них может все и получиться, если Елена достойно умеет готовить беф бургиньон.

В ходе свидания выяснилось: у Жан-Мишеля супермодная профессия – культурный проектный менеджер (и разговор временно перетек в сторону искусства), но на деле он живет в квартире своей бабушки в Монруже, в одиночку воюет с кастрюлями (проигрывает) и ищет женщину «для совместного путешествия по жизни». (Елена перевела в уме: домашнюю секретаршу, безотказную любовницу и повариху в одном лице.)

Когда принесли счет, Жан-Мишель нахмурился, а потом сказал:

– Я думаю, каждый за себя? Вы же девушка прогрессивная…

На прощание Жан-Мишель забавно смутился, нелюбезно схватил Елену за локоть и прошептал, как в бреду:

– Я очень люблю Толстого. Он был французом в душе.

Елена возвращалась домой по набережной Сены, плача от ветра, – ресницы склеились, помада стерлась.

Егор сдаваться не собирался.

Следующего звали Романом. На сайте он выглядел степенным, высоким, уверенным… В реальности оказался ниже Елены на голову, одет в щеголеватое, но старое пальто. Давно тут живет? Давно. Уже и забыл, когда уехал. Почему не женился? Женился, потом развелся – и так три раза. Владел бизнесом, был успешен, разорился. Не веришь? Правильно, не верь. Обижен на судьбу.

Встретились в псевдорусском ресторане на Монмартре, сказал, что приглашает, – уже бонус. Откуда деньги? Теперь Роман, оказывается, работал в логистике (и это только называлось так – занимался всякими перевозками, от прошлого бизнеса остался минивэн). Где-то между окрошкой и рыбными биточками Роман рассказал Елене всю свою жизнь, качественно присел на уши.

Ничего не спросил о ней. А зачем? У тебя такие красивые волосы.

К концу вечера Егору стало окончательно ясно: с Романом у Елены романа не случится. Он искал не жену, не подругу, не любовницу даже, а мать, которая будет жалеть и гладить по голове, когда он рассказывает про злого начальника из Клязьмы. Или из Живерни – разницы нет.

Счет Роман тем не менее оплатил. (Вообще-то, это справедливо – вы ведь платите психотерапевту за то, что он слушает ваши заплачки.)

По пути к метро (Елена ожидала доехать до дома на минивэне, но и тут провал) Роман подарил ей крошечную коробочку – три шоколадных трюфеля.

С паршивой овцы хоть шерсти клок, решил Егор.

Профиль Хао был самым интригующим. Он писал, что приехал в Париж в поисках любви. Елена не знала, зачем она приехала в Париж (точнее, не знал Егор), но теперь как будто их цели совпадали.

В жизни Хао оказался миниатюрным аккуратным очкариком, абсолютно невозмутимым. Встретились они на велостанции – Хао выдал Елене шеринговый велосипед для прогулки по Латинскому кварталу, рассказал про Шанхай, спросил, не курит ли Елена, и показал свою коллекцию девушек, с которыми ничего не вышло. Хоть он и пытался объяснить, что это почти как музей законченных любовных отношений, а все равно выглядело извращением.

– Теперь и меня сюда поместишь? – спросила Елена как-то слишком рано, и Хао мгновенно сдулся, видимо обдумывая, как опишет причину, по которой и у них тоже ничего не случилось.

Несмотря ни на что, Хао показался Егору самым адекватным. Он работал программистом в стартапе, любил комиксы и кино, катался на велике по Парижу и даже поспрашивал Елену о ней самой. Напоследок купил ей бабл-ти и лапшу навынос в какой-то китайской забегаловке, но тут уж Егор подумал, что не для того Еленина роза цвела, чтобы есть доширак, сидя на траве в велосипедном шлеме.

Уже в метро, прощаясь, Елена посетовала, мол, никак не могу найти работу, и Хао печально посоветовал ей тоже стать программистом. «Это несложно», – лаконично сказал он и зашел в вагон.