Текст книги "Дегустация"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

 Горячие закуски

Егор – или Елена – давно не испытывал такого гнетущего длящегося отчаяния, такой безнадежности. Несмотря на все успехи (а Елену теперь можно назвать всецело успешной: Ле Валь на днях и правда предложил ей стать бренд-шефом в парижском ресторане), его не отпускало то самое чувство – что он живет не свою жизнь и от этого все беды. Какая жизнь «его» при этом, Егор уже не мог сказать наверняка, каждое новое чужое воспоминание стирало его собственное, ибо память не бесконечная флешка и один кирпичик просто заменяет другой. Он также не знал, обратимо ли это, и, в общем, даже сама эта нестабильность памяти не так тяготила его, как невозможность быть выбранным Линдой.

Как будто, будь он собой, все могло бы сложиться иначе.

Одновременно Егор пытался убедить себя, что, может быть, стоит подождать. Что в конце концов он окончательно превратится в Елену, если примет ее жизнь – всю, без остатка. И пока что (положа руку на сердце) это была лучшая жизнь из тех, что он дегустировал, – потому что, по крайней мере в профессиональной сфере, он достиг всех возможных высот.

В конечном счете Егор думал только об одном: готов ли он окончательно стать Еленой. Быть женщиной, терпеть внимание со стороны мужчин, принимать это внимание и желать его, выходить замуж (если сложится), рожать детей (Егор старался не представлять сам процесс), стареть женщиной и забыть о том, что когда-то он был кем-то другим. Забыть Линду. Отказаться от Линды. Чувствовать себя униженным всякий раз, когда Линда приходит поужинать.

Плакать, читать гороскопы, гадать на картах Таро.

Ловить панические атаки. Как сегодня. Он открыл соцсеть и увидел фотографии с вечеринки типа тех, на которые больше не ходил, стал жадно листать – одну за другой – в надежде увидеть Линду, втайне мечтая о том, что фотограф ее не снял или что она тоже, например, не пошла. Но нет. Он врезался в это фото на всей скорости, прямо в лоб – Линда, сияющая, острая, смеющаяся, за талию ее приобнимает кто-то, Егор даже не пытался вспомнить кто, но вот так просто: он ее обнимает, она смеется. У него есть право ее обнимать, да? Несправедливо.

Егора накрыло мгновенно – липкая горячая волна, руки задрожали. Сердце билось в ребрах, дышал прерывисто, воздуха не хватало. Леа вывела Елену из кухни под презрительную ухмылку Жюстиана и посадила на ящики. Сама села перед ней на корточки и, крепко держа за плечи, повторяла:

– Respire, respire. Respire, ne laisse pas distraire. Regarde-moi et respire. Respire, bébé, allez, respire![19]19
  Дыши, дыши. Дыши, не отвлекайся. Смотри на меня и дыши. Дыши, детка, давай, дыши! (фр.)


[Закрыть]

Егору казалось, что это он сам пытается выбраться наружу, прорвать Еленину кожу, сломать ее ребра, снять, как надоевшую чужую одежду, выйти и дышать, дышать. Так, как просила Леа. Просто дышать – но не мог вздохнуть. Как будто что-то тяжелое, грубое сжало его и придавило к стене.

– Все хорошо, – сказал Егор Леа не своим голосом и по-русски. – Все хорошо. Мне просто нужно в Москву.

Кажется, в ту минуту он и решил окончательно – нужно вернуться обратно, в нулевую точку. Снова стать кем-то другим. Не другой, другим. Найти Линду и попробовать еще раз. Ведь если любовь настоящая, Егор снова найдет ее, верно?

Очередная ересь, проникшая в его мужское сознание и отравляющая все. Он был нормальным, нормальным. Пусть не очень успешным, но.

Елена просит Леа объяснить все это Ле Валю. «То есть что – „все“?» Сказать, что она уезжает. Срочные дела в Москве, семейные обстоятельства. «То есть как, прямо сейчас? Посреди смены?» – спрашивает ее Жюстиан. Какой же он все-таки идиот. Ты не видишь, плохо человеку, может, случилось что – это Леа. Леа прекрасная. Все-таки женщины лучше мужчин. Но Егор ведь и сам мужчина. (Точно: еще не поздно одуматься.)

Ты победил, говорит Елена Жюстиану, держи. Снимает шефский фартук и надевает на него, пока тот стоит как истукан. В каком смысле? Это он спрашивает. Тупой. В таком, что кто-то же должен управлять кухней, пока меня нет. И это я? Спрашивает опять. Совсем тупой, как бревно. А ты надолго? Жюстиан больше не ухмыляется, даже наоборот – испугался и выглядит жалко. Надолго. Я очень надолго. Леа, пока.

Елена последний раз осматривает «свою» кухню. Нельзя привязываться к людям, нельзя привязываться к местам. Особенно когда ты дегустатор. Но Егору до боли жаль, что приходится бросать ресторан.

«Нужно что-то иметь позади», – говорит Елена, и этого точно не мог сказать Егор. Он не читал Бродского, не любил стихов, и, боже мой, ему пора спасать свою несведущую душу.

Дорога в Москву была трудной, хоть и налегке. Егор ничего не взял с собой, потому что знал, что там снова станет другим человеком – со своим багажом – буквально. Он как следует выпил в аэропорту, сбросил восемь звонков от Ле Валя, не зная, как ему объяснить причину своего отъезда. Похмельный, уставший, Егор, как в тумане, добрался сначала до транзитного города, где ему предстояло провести ночь до рейса в Москву. В Стамбуле Егор не бывал (Елена вроде бы тоже), поэтому решил прогуляться. Из аэропорта вышел на улицу – замер у эскалатора, долго смотрел на кошку, которая взбиралась упрямо по лестнице, идущей вниз. Она была похожа на Сизифа, который катит и катит свой камень и не сдается. Наконец какой-то мужик в афгани, больно задев Егора плечом, взял кошку под мышки и перенес на правильный эскалатор – та, самодовольно задравши хвост, покатилась на улицу. Егор покатился за кошкой, вынырнул в неожиданно теплый приморский воздух. Кошка пошла независимой походкой вперед, высоко поднимая ноги в траве, а Егор расстегнул пуховик, постоял у входа в отель и решил доехать до моря. В метро он вслушивался в названия станций, разговоры пассажиров, пытался что-то понять в этом новом грубоватом языке, но мог считать лишь эмоцию: эти давно не виделись, он встретил ее из поездки; а эти уже наскучили друг другу – видно по постным лицам; одинаково красивые – пожилая пара – молчали счастливо.

Егор подумал, что мог бы так же с Линдой – когда они постареют, конечно. Когда он станет собой.

Вышел в самом центре, всюду галдели толпы, слишком много туристов, случайных транзитных путешественников да бог еще знает кого. Люди сидели на траве и валунах у воды, ели, смеялись, курили.

Луна лежала в воде, проложила на глади ровную дорожку до берега. Чайки кричали восторженно, низко кружили, вода шла рябью от взмахов их сильных крыльев.

Егор сел на скамейку и вдруг почувствовал дикий голод. Он ничего не ел со вчерашнего дня, когда решил покинуть Париж. Похлопал себя по карманам – нащупал карту. Рядом в каком-то шалмане продавали бейглы с рыбой, Егор пристроился в очередь, подпрыгивал в нетерпении, любое желание становится невыносимым, когда его замечаешь.

Егор и сам стал невыносим себе, когда заметил, что от него почти ничего уже не осталось. Получив бейгл, он быстро заглотил его стоя, прямо как чайка, потом развернулся и побежал вприпрыжку к метро.

Море его больше не волновало, как и архитектура, он хотел побыстрее, быстрее в аэропорт, сесть на стальную лавку и ждать свой утренний рейс.

В спину ему муэдзин запел азан, а Егор и так был молитвой – всем своим существом молил о возвращении.

В аэропорту он сполз по сиденью и вытянул ноги. Пару раз его будили другие транзитники. «Девушка, ноги подберите», – сказала ему какая-то строгая бабка с тележкой, и Егор улыбнулся, как будто уже оказался дома.

Одной ногой или обеими – вытянутыми, теперь подобранными.

Утром долетел спокойно.

Париж ушел, исчез за поворотом – как будто упал занавес этой пьесы. И с этим – легким, новым – чувством Егор вышел в московский внуковский холод – готовый к очередным переменам.

Никто его, конечно же, не встречал – ни его, ни Елену, Егор не позаботился об этом, да и не знал, как позаботиться. Есть ли у Елены родственники, он почему-то не помнил, как будто это не подгрузилось в его память как несущественное. Своим звонить не мог по понятным причинам. Представил, как объясняет маме, что он это он. Содрогнулся от мысли, что кто-то другой сейчас носит его тело так же – как странно сидящий пиджак. Внезапно вспомнил, что и идти ему, получается, некуда, и от этой мысли зябко поежился в пуховике.

В телефоне еще осталось несколько процентов, Егор уточнил у прохожего, как добраться до города, точнее, прямо до «Новослободской», и выяснил, что можно и на метро. Странное течение времени – Егор не знал, когда был здесь в последний раз, во всяком случае, когда здесь была Елена, и поэтому все забыл. В Париже время текло медленно, он точно пробыл там год или больше. Егор не знал, сколько конкретно в его случае отпущено на дегустацию, надеялся, что еще не поздно.

Елена устала.

Егор устал вместе с ней, к тому же жгло отчаянное нетерпение – вернуться в свою жизнь или по крайней мере в тело, которое казалось ему более подходящим. Метро ползло долго, нестерпимо долго, Егор рассматривал людей. И думал о том, что сказала ему Леа во время панической атаки. Она попросила его несколько раз присесть, попрыгать, а еще лучше – сказала Леа – бежать. Егору показалось это бредом, а Леа спросила:

– Знаешь, что делает зверь, когда ему страшно?

– Что?

– Бежит, растрачивая страх. – Потом она посмотрела на Елену. – А что делает человек, когда ему страшно?

– Боится, – сказала Елена.

– А надо бежать! – засмеялась Леа.

Вот Егор и сбежал. Было ли ему страшно?

Егор покосился на экран телефона сидящего рядом пассажира. Тот читал статью какого-то орнитолога про перелетных птиц. Оказывается, их притягивает в стаю магнитное поле. Егор живо представил, что люди – те же звери. Бегут, когда страшно, и сходятся в стаю, притянутые единым магнитным полем. Приятно думать, что у Линды поле такое же, даже если она летит в соседнем клине.

Следующая станция – «Новослободская».

Егор вспомнил шутки про Метрону Вослободскую, и любимое израильское кафе тоже вспомнил, и сразу же почувствовал голод. Направился сначала туда. Взял фалафель в пите, насыпал на тарелку салатов из железных мисок, набросился на еду. Он не знал, кем будет в следующей итерации, но этому телу нужно подкинуть калорий. Похоже на заправку машины до полного бака после аренды.

Чем ближе он подходил к дегустационному центру, тем больше сопротивлялся этому мир – ноги стали тяжелыми, как будто за спиной у Егора был воз, а в лицо дул штормовой ветер. Он назвал это усталостью металла, сказал себе, что устает все и всегда – особенно женщина, чье место он занял, и очень себя уговаривал не обращать внимания, идти и идти, потому что осталось совсем немного.

У дегустационного центра была обычная городская толкучка. На входной двери теснились разномастные вывески и логотипы. Егор нырнул в крутящуюся дверь, надеясь, что она не схватит его за куртку, и та пожалела – крутанула и выплюнула на блестящую грязную плитку.

Гнусаво пропел лифт, повез Егора наверх – к пластиковым дверям.

В холле пусто. Запах – он сразу его вспомнил: жженой карамели, лакричника, сухого льда – смесь, которую Егор однажды уже вдохнул перед первой дегустацией. Толкнул дверь.

У входа – та же Церберша. На этот раз не стала выгонять его и допрашивать, а жестом предложила приложить палец к считывателю.

– А. Вы снова здесь, – сказала она, не улыбаясь и не глядя на него. Не вопрос – констатация. – Давненько вас не было. А сегодня прямо какой-то шизодень.

– Что? – спросил Егор, пытаясь унять волнение.

– Да это в целом, не про вас, – махнула рукой Церберша. – Но вы тоже молодец. Зачем в нее-то? – И она презрительно обвела рукой контуры Елениного тела.

– А что плохого? – Егору за Елену стало даже как-то обидно.

– Ну знаете. Не понравилось же?

– Было интересно, – уклончиво ответил Егор. – Примут меня?

Тетка пожала плечами. Подняла трубку:

– Инга Валерьянна, примете реализованного? Личное дело 8406715.

Реализованный – вот он кто. Егор повторял про себя цифры: 8406715, 8406715. Как будто они ему пригодятся вдруг для чего-нибудь.

– Идите, – она указала ему направление. – Хотя в прошлый раз вы так-то разрешения не спрашивали.

Егор кивнул и слегка улыбнулся, не зная, как реагировать, и, ссутулившись, пошел вглубь по коридору. В животе крутило, как с похмелья.

Инга Валерьяновна ждала его у открытой двери. В отличие от Церберши на ресепшене она была ему как будто бы рада.

– Что ж, день добрый! А мы вас ждали. Даже интересно было, сколько вы протянете на женской квоте.

«Реализованный», «женская квота». Егор пополнял словарь.

– Да вроде все неплохо сложилось как-то…

– То есть дегустация прошла успешно?

– Можно сказать и так…

– Чего ж возвращаете? Признаюсь, мы с Михаилом Натановичем следили за вашими успехами. Все же случай нетривиальный.

Егор хотел спросить, кто такой Михаил Натанович, но решил пока воздержаться.

– Я хотел бы вернуться в свое… ну или по крайней мере в мужское тело.

– Все-таки, значит, – засмеялась Инга Валерьяновна, и массивная грудь под белым халатом качнулась из стороны в сторону. Егор внезапно подумал, что благодарен Елене за ее размеры, – должно быть, это все ужасно неудобно. – Все-таки мужское, понятненько.

Егор пожал плечами. Как объяснить? Его история была слишком запутанной.

– Хочу обратно, – сказал он еще раз. Плаксиво, как ребенок.

– Ну вы сами сделали такой выбор, да? Это было смело. – Инга смотрела по-доброму, и Егор испытал желание кинуться к ней на грудь и зарыдать.

– Простите, я несерьезно к этому отнесся. А сейчас понимаю, что…

– Вы помните предупреждения?

– Да. Я знаю, что нельзя так часто, что нельзя столько попыток, знаю, знаю, да… Но это так важно, пожалуйста, мне это очень нужно. Хочу снова быть собой. Или… хотя бы мужчиной. – Он снова ощутил этот адский зуд – желание вернуть свою походку, свои движения, свой голос.

– Простите, я обязана задать вопрос: вы готовы отказаться от приобретенных умений? От новых связей, статусов, всего накопленного за время дегустации?

Вот это, конечно, удар ниже пояса. На мгновение Егор заколебался, вспомнив свой ресторан, окружение, магнитное поле. Потом он вспомнил Линду. Губы ее и как она курит, опрокинув шею.

– Готов, – сказал он. – Да, конечно, готов.

Инга вздохнула, посмотрела на него так, будто сканирует.

– Ладно. Процедура вам уже известна. Пойдемте. Только без фокусов в этот раз.

Егор кивнул, как нашкодивший мальчишка, получивший выговор.

Они прошли через длинный, тускло освещенный коридор, воздух сгустился запахами. Егор поэтично подумал, что стены пропитаны эхом чужих судеб, и сам себе удивился. Он снова зашел в знакомую комнату без окон. Белый пластиковый стол. Дверца в стене. Руки в перчатках один за другим ставят перед ним стаканчики с полупрозрачной жидкостью – один с желтой, другой – с янтарной, третий – с чуть заметной взвесью.

– Кем я стану? – спрашивает Егор перед тем, как взять их.

Руки в перчатках замерли.

Потом к рукам добавилось лицо, наполовину закрытое медицинской маской.

На голове – шляпа, все еще довольно нелепая. Такая же, как у поддельного мужа из прачечной, подумал Егор.

– А кем вы хотите? – спросил шляпник весело.

Глаза – ироничные, смотрят хитро.

– Михаил Натанович, не дразните гусей. У нас тут не служба заказов. – Инга Валерьяновна покачала головой.

– Хотел бы мужчиной… – на всякий случай сказал Егор. – Можно?

– Можно, конечно, мы будем только за, – снова весело кивнул Михаил Натанович – так его звали.

– Давайте уже начнем, профессор Гарин, – устало сказала Инга Валерьяновна. – Весь день впереди.

– Пожалуйста. – И профессор-шляпник подвинул к Егору первый стаканчик. – Только это последняя ваша попытка, – сказал он между делом.

Егор замер.

Профессор подмигнул и захлопнул окошко.

Инга Валерьяновна напряженно посмотрела на Егора.

– Полагаю, вы не знали, что попыток ограниченное количество? – спросила она.

– Не знал, – тихо сказал Егор. – Дайте мне минуту.

Что делать с этой минутой – он не представлял. Тянулось время.

– Послушайте, – мягко сказала Инга. – Я не успела вам сказать в прошлый раз, да вы и не хотели слушать. Но дегустация – это возможность изменить свою жизнь, попробовать стать кем-то другим, так сказать, счастливее. В нормальной ситуации это происходит один раз. По завершении полного цикла дегустации вы могли бы вернуться в себя, если бы захотели. Но вы сломали алгоритм, и теперь мы не можем вернуть вас обратно. По крайней мере, пока. Мы никогда не реализовывали никого трижды и не знаем, какими будут последствия.

Она помолчала.

– Дегустируя чужую жизнь, вы получаете шанс… стать лучше. Реализоваться. Понимаете? Процесс потому и называется так. В этом воплощении вы… как бы сказать, реализованы полностью. Вы многого добились. Мы не знаем, как пройдет сейчас… Когда мы вмешиваемся, мы запутываем ваше сознание. Чем чаще вы проходите через процедуру – тем более так неконтролируемо, как в прошлый раз… – тем больше вы теряете себя самого, исходную свою часть. Да, мы и дальше продолжим следить за вами и всегда поддержим, если что-то пойдет не так. Но выбирать до бесконечности нельзя – это ж не магазин. И вы не единственный. Кроме своей судьбы, вы уже достаточно сильно повлияли на судьбу донора, например Елены. Мы не знаем, как это на ней отразится. Да и на вас.

Она протянула один из стаканчиков Егору и бодро добавила:

– Но я уверена, вы справитесь и сейчас.

Егор поднес стаканчик к носу. Там – что-то свежее, травянистое, вроде полыни и имбиря.

– Вы же не просто так ко мне подошли в первый раз, да? – задумчиво спросил он.

– Да. Конечно. Мы заранее выбираем тех, кому это необходимо. Мне жаль, что вернуться в себя прежнего у вас не получится. Но ваше желание стать мужчиной – пусть и другим – мне понятно. И мы сейчас это сделаем, да?

Ее голос звучал неуверенно, Егор дрожал, хотя все еще стоял в пуховике. Потом кивнул сам себе и один за другим опустошил стаканчики, залпом, как рюмку водки на застолье, чтобы не думать.

Сперва, как и в прошлые разы, ничего не произошло. В горле – легкое жжение, как после горькой настойки, а потом вдруг его накрыла волна мурашек, а внутри появился дикий зуд – словно все тело разом стало менять структуру.

Голова закружилась, воздух в груди сперло, взгляд затуманился. Егор зажмурился. В ушах зазвенело. Мысли начали разбегаться – вот она, Елена, подростком идет в милицию за первым паспортом; вот он, Егор, тащится зимним вечером со спортивной сумкой на тренировку и понимает, что спорт – не его; вот она, Елена, рисует открытку на Восьмое марта, высунув язык, слюнявит пальцами цветочек, вырезанный из бумаги, и прилаживает его к листу; вот он, Егор, дерется за школьным крыльцом, и выходит трудовик, орет матом, машет недоделанной табуреткой; вот он, кто-то, кто это, он не видит пока лица, собирает лего, складывает детали – аккуратно, по инструкции. Воздух вокруг становится медленным, вязким, вибрирует и слоится, Егор морщится, больно глазам, он смотрит на все и на всех словно в калейдоскоп, и разноцветные замысловатые узоры становятся все больше, и больше, и больше, пока не заполоняют собой все пространство и не подминают его под себя.

Когда он очухался, Инга Валерьяновна все еще стояла рядом и смотрела на него в упор.

– Все в порядке? – спросила она.

Егор вздрогнул, посмотрел на свои ладони. Они стали шире, короче – родные, мужские. Тело налилось тяжестью, в горле пересохло, он хотел ответить, но захрипел басовито.

Инга похлопала его по плечу.

– Зеркало там, – сказала она. – Сходите, когда будете готовы.

Егор осел на стул, тот глухо скрипнул. Он потрогал лицо – к зеркалу идти было страшно: грубая щетина, скулы, выдающийся нос. Все на месте. Осмотрел себя, как мог, заметил, что лучше сложен, чем помнил себя раньше, – а может, просто моложе. В теле гуляла присущая молодости легкость.

Егор засмеялся, кадык заходил под кожей – почувствовал это физически.

– Вернулся, – сказал он и шумно вздохнул. – Вернулся обратно.

– Не совсем «обратно», – сказала Инга, наблюдавшая за ним, сцепив руки на обширной своей груди. – В дегустации меняетесь не только вы – но и ваш мир, опыт, обстоятельства, люди вокруг. Это побочный продукт дегустации.

И тут до Егора дошло – окатило холодной волной.

– А Линда? – спросил он почти в отчаянии. – Я не найду ее? Она теперь другая?

Инга Валерьяновна опустила глаза:

– Я не могу утверждать, понимаете. Но, конечно, она могла… Да даже наверняка она изменилась, как и вы. Может быть… простите, но ее для вас в этом воплощении может вообще не быть.

Егор вскочил – тело слушалось, тело снова было его – сильное, резкое, крепкое. Это доставило ему наслаждение. Лишь на мгновение.

– Но вы! Почему вы тогда не меняетесь?

– Мы всегда остаемся с вами, – коротко сказала Инга. – Сопровождение в воплощениях.

Егор сел на стул и обхватил лицо руками.

– Погодите расстраиваться, – сказала Инга. – У вас появился шанс на новую жизнь. Используйте его по максимуму.

– Вы каждый раз это говорите, да?

– Да. Это скрипт. – Инга открыла дверь. – Вам пора, зеркало налево, выход направо. И вот ваш бейдж.

Егор покорно пошел к выходу, стараясь не разрыдаться и параллельно думая о том, что некоторая женская часть теперь навсегда с ним.

Он посмотрел на бейдж: Кирилл, двадцать пять лет, студент-медик.

Звучит неплохо. Лучше, чем менеджер, лучше, чем искусствоведша, лучше, чем неудачник-повар. Хуже, чем Елена, которая возглавила ресторан, хотя кто его знает. К зеркалу не пошел.

Церберша на ресепшене мельком взглянула на него и кнопкой открыла дверь.

Егор (Кирилл?) вышел на улицу, стрельнул у охранника сигарету и закурил. Опустился на скамейку и уставился на свои неожиданно модные рыжие ботинки, пытаясь осознать случившееся. Казалось, всё вокруг в матовой дымке – последствия новой дегустации. Егор закрыл глаза. В голове шумело, но он все еще помнил ее голос; помнил, как Линда пахла и как шла по бульвару, курила, запрокидывала голову, смеясь; как он первый и последний раз поцеловал ее и ее губы… Страшнее всего было это забыть. Егор знал – скоро его воспоминания и воспоминания Елены будут все бледнее и бледнее, пока не сотрутся совсем. В груди защемило.

– Эй! – раздался рядом девчачий, но резкий голос. – Ты сел на мое место.

Егор открыл глаза и уставился на источник звука.

Перед ним стояла девчонка – лет пятнадцати, не по сезону легко одетая, длинная челка почти полностью закрывала глаза.

– Где тут написано, что это твое место? – спросил Кирилл грубо.

– Да вот, видишь, тут сумка моя. – И она указала на торбу непонятной формы, полностью увешанную брелоками и значками.

Кирилл плюхнулся на скамейку рядом, в самом деле совершенно ее не заметив. Тоже последствие дегустации, конечно, – не заметить такое сложно.

– Понял. Сорян.

Кирилл подвинулся к краю, чтобы девчонка могла сесть, но она не стала. Стояла и все так же вызывающе на него смотрела.

– Закурить есть?

– А не рано тебе?

Девчонка усмехнулась.

– Я Лу, – сказала она и протянула руку в перчатке с обрезанными пальцами. – Ты тут работаешь?

Кирилл пожал плечами. Какая разница?

– Ну ты же вышел из центра, да? Из дегустационного? – Она смотрела на него хитро, с прищуром.

Он нахмурился:

– Допустим. Тебе-то что?

– Ничего. Я расследование провожу, – призналась она. – Тут все странные такие. И заходят странные, и выходят странные, а я фиксирую.

Кирилл рассмеялся.

– Да мне просто хреново, – сказал он.

Лу не поверила.

– Знаешь, – сказала она, наконец садясь рядом, – мне кажется, вы слишком многого ждете от мира. Дегустируете друг друга, и все равно вам хреново – какой тогда в этом смысл?

Кирилл молчал, и Лу продолжила:

– А я вот ни разу не хотела менять себя.

– Повезло, – хмыкнул Кирилл. – В твоем возрасте такое бывает редко.

– Я знаю, – серьезно сказала Лу. – Но я бы лучше поменяла всех вокруг себя, сечешь? Училку по алгебре, президента, отца.

– Умно, – согласился Кирилл. – Так и чего ты здесь торчишь тогда?

– Я же сказала – провожу исследование. Я блогер, может. Сниму интервью с одним из вас, и будет у меня миллион просмотров.

Кирилл повернулся и внимательно на нее посмотрел.

– Никакой ты не блогер, – вздохнув, сказал он. – Давай рассказывай, на черта тебе это нужно.

– Прям, – фыркнула Лу.

Некоторое время они сидели в молчании.

– Ну я пойду тогда, блогер, – сказал Кирилл, вставая.

Вестибулярный аппарат адаптировался, и теперь он мог хотя бы крепко стоять на ногах.

– Можно я с тобой? – быстро спросила Лу, стаскивая со скамейки торбу и перебрасывая ее через плечо.

– Нельзя, – честно сказал Кирилл. – Я взрослый мужик, куда я с тобой пойду?

Лу вдруг рассмеялась. Кирилл даже обиделся. Ему остро захотелось посмотреть на себя в зеркало, хотя он точно помнил, что на бейдже была цифра 25.

– Ты сейчас решишь, что я дура какая-то… – начала Лу.

– Уже, – вставил Кирилл.

– Ага. Ну вот. А я просто чувствую, когда кто-то в отчаянии, понимаешь. Ну есть у меня такая суперспособность. Я о ней не говорю обычно никому, но ты ж в отчаянии?

Кирилл внимательно посмотрел на нее.

– Точно дура, – сказал он и, обогнув, пошел в сторону метро.

Лу нагнала его, торба била ее по бедру.

– Ну правда, блин, дай я побуду рядом. Иногда в жизни надо быть, знаешь… свидетелем.

– И что мне от твоего свидетельства?

– Ты не будешь один, а я тебе помогу. Иногда человеку нужно, чтобы его кто-то выслушал, типа.

Она говорила по-взрослому, без лишней сентиментальности – и Кирилл вдруг подумал: ему и правда пора кому-нибудь все рассказать – про Егора, Саню, Елену, Линду. С первой еще дегустации его мучила потребность объясниться. Но не подростку же с челкой до колен!

– Не морочь мне голову. Иди домой.

– Не хочу домой.

– А, вот оно что. – Кирилл остановился и наклонился к ее лицу. – Похоже, это ты в отчаянии, да?

Лу молчала.

– Ладно, черт с тобой, пойдем в кафе, расскажешь мне все.

– А ты?

– Ну и я расскажу. Может быть.

– А не к тебе?

– Да щас, еще чего.

– Ладно.

Они шли мимо метро дальше и дальше по улице, пока Кирилл выбирал кафе – такое, которое показалось бы ему подходящим для разговора.

Ноябрьские сумерки рухнули на улицу сразу – без перехода. Из окна кафе, куда они с Лу ввалились и ждали, пока их проводят к столику, Кирилл видел рекламный щит. На нем ярко мерцала фраза: «Нет ничего постояннее перемен».

***

Глеб летит в Москву. На пересадке в Стамбуле он хочет лишь одного: добраться до отеля и лечь. Отель он предусмотрительно снял прямо в аэропорту: выходишь, поднимаешься по эскалатору – и вот, пожалуйста, отель. Номер там сто́ит как чугунный мост, конечно, турки вкрай охренели, но у Глеба есть деньги, и он может себе позволить.

В самолете делать нечего. Глеб пытается заснуть, но не может. Он очень напряжен. Честно сказать, он не знает, зачем летит. Не знает, есть ли в Москве подходящие прачечные и машины, способные перенести его в исходную точку реальности. Потом он идет в туалет. В туалете тесно. Глеб думает, что по привычке взял себе эконом, а вообще-то мог позволить и бизнес. Он думает, что на следующем рейсе сделает апгрейд. Глеб смотрит на себя в зеркало. Он похож на измученного, изможденного человека, на помятого светского персонажа, который много пил и мало спал, и завтра такое его фото обязательно облетит все телеграм-каналы. Глеб морщится, глядя на свое отражение, и умывается холодной водой. Обычно снять внутреннее напряжение ему помогает мастурбация, но сегодня сил нет даже на это. Он заставляет себя вспомнить хотя бы одну женщину, которая все еще внушает ему желание. Почему-то представляет Гелю. Она иногда умела так на него набрасываться, превращаясь прямо в кошку (норвежскую, лесную). Кусала его и царапала, он возбуждался. Было в этом что-то животное, терпкое, настоящее. Интересно, что ровно обратное его потом покорило в Линде – ее нежность, и мягкость, и медленность, и вся она была обтекаемая, набегала волной на него, а не втыкалась, как Геля, острыми и яростными углами. Но сейчас Глеб чувствует себя такой размазней, что хочется страсти иного толка. Чтобы кто-то толкнул его, ударил, встряхнул как следует. Глеб думает, что было бы классно подраться. Выпустить пар. Даже немного крови, может быть. Но не в самолете же? Он некоторое время держится за резинку штанов. Штаны на нем на редкость удобные – что-то индийское с мотней. В них можно бегать, заниматься йогой (чушь), а можно лечь и лежать. Глеб толкает дверь туалета, и она складывается гармошкой. На свое место он не идет, ложится на свободный последний ряд, вытягивает ноги. Теперь все задевают его по пути в толчок, но он закрыл глаза и делает вид, что ему по барабану. До тех пор, пока ему действительно не становится все равно.

В Стамбуле вечер. Воздух густой и влажный. Глеб протискивается сквозь толпу, получает печать в паспорт, идет по длинному подземному переходу и добирается до эскалатора. У подножия стоят несколько человек и снимают на телефоны, как тощая турецкая кошка пытается подняться вверх по эскалатору, идущему вниз. Это очень, конечно, забавно, животики надорвешь. Глеба бесит все: тупая кошка, тупые люди. Неудивительно, что в интернете так много роликов, документирующих преступления или аварии. Люди первым делом достают телефон и снимают, вместо того чтобы просто помочь или позвать на помощь. Безнадежное время. Время наблюдателей, а не участников; вуайеристов, а не героев. Глеб проходит вперед, случайно толкая какую-то дамочку. Ее лица он не видит из-за наглухо надвинутого капюшона. Глеб подхватывает одной рукой под шерстяное пузо кошку, которую как раз снова снесло вниз, и перекидывает на соседний эскалатор. Кошка продолжает свой маршрут как ни в чем не бывало с той лишь разницей, что теперь она доберется до верха. Глеб следует за кошкой. За Глебом – группа зевак. На улице они расходятся – кошка налево, Глеб направо, в отель. Там он падает на широченную кровать, которая ни для чего не нужна одному, и засыпает не раздеваясь.

На утренний рейс в Москву он приходит еще более разбитым, чем вчера. На этот раз даже не пьет – редкая осознанность. Глеб просто сидит, рассматривая соседей: молодой отец с маленькой дочкой, которая восторженно описывает облака, и девушка, читающая «Между собакой и волком». Глеб ловит себя на том, что завидует мужчине с девочкой: тому, как легко и славно у них получается дружить, – и думает, что ведь и у него получалось, когда Ариша была маленькой. С некоторым даже удовольствием думает: погоди, мужик, еще каких-то несколько лет, и она не будет с тобой даже здороваться. Хотя, конечно, у всех по-разному. Кто его знает.

Глеб чувствует себя кем-то посередине между собакой и волком. Ни то ни другое.

Он заглядывает девушке через плечо, и та, презрительно фыркая, отворачивается вместе с книжкой. Прям жалко тебе, да, думает Глеб с досадой, просто хотел зависнуть на чем-то, чтобы отвлечься. Тут он снова вспоминает, что не поднял до бизнес-класса и теперь торчит среди этих идиотов. Глеб пытается настроить себя на позитив. Он вспоминает – читал где-то, – что надо улыбаться через силу, и организм поверит в то, что ему нужно радоваться, и вот это тошнотворное, липкое, мерзостное состояние – пройдет. Глеб начинает улыбаться. Девушка с Соколовым косится на него в ужасе. Глеб улыбается. Девушка ищет взглядом стюардессу, чтобы попросить ее отсадить. Глеб улыбается. Все это время он смотрит перед собой – в спинку стоящего впереди кресла. Потом поворачивается к девочке, а она улыбается в ответ. И спрашивает: