Текст книги "Дегустация"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Конфету хочешь?

Отец кивает одобрительно. Он явно смущен и не знает, как реагировать, но не запретишь же ребенку угощать конфетами незнакомых мужиков? Хоть они и выглядят как дебилы.

– А, спасибо, – весело говорит Глеб, берет конфету, достает ее из липкого фантика и кладет в рот.

Это барбариска. Глеб снова благодарит девочку и улыбается, теперь уж по-настоящему. Ишь ты, думает он, а сработало ведь.

Из терминала Глеб выпадает прямо в хвост ноября, садится в такси, утыкается лбом в забрызганное грязным снегом стекло и отъезжает от точки А. Точка Б – прачечная. Никогда до сих пор он так часто не встречался со стиральными машинами.

В прачечной, расположенной на цокольном этаже какого-то ЖК, воняет сырыми носками. Глеб спускается по лестнице и щурится от яркого искусственного света. Он такой белый, что даже чересчур. Выглядит все, конечно, не так, как в Париже, и Глеб раздосадованно думает, что затея его провальная. Хотя бы потому, что к машинам не подойти – они стоят за спиной у тетки-администраторши из Средней Азии.

– Здрасте, – говорит она без интонации, и Глеб смотрит на нее.

Некоторое время раздумывает, как бы объяснить свою задачу.

– Добрый вечер, – говорит он наконец. – Мне бы постирать.

– Что? – интересуется тетка и встает из-за стола. – Давайте сюда.

Глеб снова зависает. Стирать ему нечего – он прибыл налегке.

– Я сейчас, – говорит Глеб и поднимается на улицу. Там осматривается и видит через дорогу секонд-хенд. То, что надо.

Глеб не глядя кидает шмотки в тележку, пока она не наполняется до краев. Кто его знает, сколько «топлива» нужно отечественным машинам.

На кассе его все время спрашивают, какого цвета вешалки и ценники. Глеб, разумеется, не знает. Время идет, и он все больше раздражается.

В прачечную возвращается с тремя полиэтиленовыми пакетами.

Выглядит так, как будто сходил в машину и достал их из багажника. Норм. Поэтому женщина не удивляется. Удивляется позже – когда пытается разложить содержимое пакетов по цветам и тканям.

В одну стопку она складывает черный плащ, черные джинсы и черную рубашку с ярко-красными цветами. Туда же – костюм, похожий на свадебный. В другую – белые брюки, белую сорочку, голубой шелковый халат в пол и синтетическую футболку с надписью: «Динамо» (черт его знает, как она сюда затесалась, Глеб всю жизнь болел за «Спартак»). В третью она кладет джинсы – первые, вторые, третьи. Потом думает, куда положить шторы и полотенце, и откладывает их в сторону.

Глеб с отвращением следит за всеми этими манипуляциями. Вещи и руки узнаваемо воняют секонд-хендом, и ему почему-то стыдно. Впрочем, администраторше все равно. Она пересчитывает на калькуляторе количество стирок и вес и показывает экранчик.

– Завтра готово будет, – говорит она и уносит стопки, чтобы распределить их по машинам.

Глеб растерян. Похоже, у него будет много чистых ненужных вещей и никакого смысла в этом.

Он протягивает карточку и молча оплачивает стирки.

Администраторша садится, чтобы продолжить ничего не делать.

– Что-нибудь еще хотите? – спрашивает она, потому что Глеб не уходит.

– А можно я посмотрю? – интересуется он.

– Что? – не понимает тетка.

– На стирку посмотрю. На машину. Как она стирает. Меня это успокаивает.

– Нет, – мотает головой тетка. – Это служебное.

– Ну пожалуйста, – говорит Глеб. – Я вам заплачу.

(В этот момент он чувствует себя маньяком – не впервые уже за этот день.)

Тетка смотрит на него с недоверием. Вроде бы нельзя пускать никого в служебные помещения, а с другой стороны – деньги…

– Сколько? – спрашивает она.

Ушлая.

– А сколько хотите?

Глеб не знает, сколько нужно платить за такое. В мире нет прейскуранта на перемещения между ветками реальности и рынка квантовых услуг.

– Тыща! – быстро говорит она.

(Прогадала, он бы и десять отдал.)

Глеб кивает и спрашивает:

– Куда перевести? – И переводит две.

Сегодня он щедр с миром в надежде, что мир ответит тем же.

Тетка поднимает столешницу и позволяет пройти к машинам. Внутри шумно и влажно. Сидеть не на чем. Он встает перед одной из машин, как в церкви перед иконой. Глеб понимает, как это выглядит: кажется, что он молится, и слов его не слышно только потому, что барабан начинает вращаться.

– Табуретка на, – говорит тетка и протягивает ему весь переклеенный скотчем табурет.

Глеб послушно берет и садится. Как после тихого часа в детском саду. Когда вокруг начинается движение, шум и беготня, а ты сидишь и не можешь собраться с силами, чтобы натянуть колготки.

Глеб смотрит в барабан. Смотрит в барабан. Он смотрит в барабан.

Вода пузырится, мыло пенится, Глебу кажется, что он вот-вот заплачет, как хочется туда – домой, к дочери, к жене, да, правда, ему сейчас до боли хочется все вернуть. И он начинает раскачиваться и повторять: хочу домой, хочу домой, хочу домой.

Потом закрывает глаза, в голове все кружится, как будто бы «вертолеты».

А после постепенно замедляется, тормозит, слегка покачивается: пол, потолок, стены.

Глеб осматривается. Машина громко пищит. Администраторша – молодая, юркая и очень смуглая – бежит вынимать вещи, чтобы сложить их в таз.

– Насмотрелись? – весело спрашивает она.

Глеб думает, что было бы здорово отодрать ее прямо сейчас, здесь, на стиральной машине.

Некоторое время он крутит эту мысль – не в разрезе воплощения в реальность, но в антропологическом – какая-то есть связь, похоже, между его перемещениями и всплеском желания. С перемещениями либидо как будто подскакивает.

– Сейчас, – говорит он, кряхтит, как старик, пытаясь встать.

Голова немного кружится.

– Посидите еще, не торопитесь, я пока в сушку закину, – говорит девушка и снует мимо него туда-сюда.

Глеб засматривается на острые конусы ее маленькой груди, которая хорошо видна под форменной футболкой с широким вырезом, особенно когда она наклоняется. Он почти физически ощущает, как здорово было бы коснуться ее сосков, похожих на заточенные карандаши. Представляет, как провел бы по ним языком и этот вкус стирального порошка, смешанного с соленым запахом пота…

– Готово все, – громко, действительно как старику, говорит девушка, собирает в пакеты сухое, пахнущее тальком белье и выкладывает их перед ним на стол.

Теперь Глебу надо встать – вариантов нет.

Он криво улыбается и идет к выходу, загребая ладонью пакеты.

Выходя, он еще раз оборачивается, чтобы вернуть хорошее настроение, но желание уже покинуло его – так же быстро, как нахлобучило.

Глеб выходит на улицу в московский полуденный сумрак. На улице подморозило, и он зябнет в своем ультралегком пуховике, подходящем для европейской зимы. Пакеты оттягивают руки, но он тащит их, не зная, куда девать. Удивительно, что реальность сменилась – Глеб понимает это по тому, как быстро схлопнулось время, другой администраторше и собственному наряду (на нем нет больше тех удобных афгани-штанов, теперь он одет как раньше – в обычные мешковатые джинсы), однако прибыл он в ту же точку, из которой отправлялся. Это странно, думает Глеб, такого еще не было – как будто побочный эффект того, что теперь он перемещается намеренно и привычно и помнит всё – все реальности до одной.

Глеб внезапно радуется, что память снова вернулась, что больше не надо хотя бы искать то, о чем даже не знаешь. Тосковать лучше все же по тому, что имел, а не по смутному ощущению, лишенному очертаний.

У входа в метро он оставляет мешки лежащим на скамейках бомжам, любезно пристраивает в ногах. (Вот они обрадуются халату и шторам.)

Спускается и едет домой.

Глеб чувствует себя выжатым – как всегда после перехода. Тем не менее в нем растет радостное предчувствие: сейчас он вернется домой и все будет по-прежнему.

Несмотря на усталость, всю дорогу в вагоне он стоит, прислонившись к двери с надписью: «Не прислоняться». Глеб думает об этом и вжимается в дверь еще сильнее, а потом обращает внимание, что никакой надписи на двери нет. Глеб думает: как давно ее нет? Год? Десять лет? Сколько? Он думает о том, что надо обязательно погуглить, когда появились новые составы. Когда, в какой момент исчезла надпись, знакомая каждому с детства? Ее стерли, как и его прошлое. Двери открываются – осторожно, – и Глеб выходит.

По скользкой, подмерзшей дорожке пробирается к дому. Голые кусты цепляют его ветками за куртку. Глеб останавливается у подъезда и курит.

Сигареты у него французские. Он вздрагивает. Сминает пачку и выбрасывает ее в заплеванную мусорку.

Дверь квартиры ему открывает жена. Глеб обнимает ее с какой-то дикой жаждой, но она мягко отстраняется.

– Привет, – буднично говорит Геля. – Обедать будешь?

Глеб молчит. Он так много хочет ей рассказать, но не знает, с чего начать. Вопрос про еду кажется ему при этом чрезвычайно сложным, и он посылает запрос в желудок. Желудок отзывается радостно.

– Буду! – говорит Глеб, путаясь в рукавах своей куртки. – Погоди, погоди.

Он ловит Гелю, обнимает ее со спины, вжимается носом в ее плечо, с которого сползает рукав футболки.

Геля разжимает его руки с каким-то остервенением:

– Да что с тобой! Ты где был вообще?

(Очень правильный вопрос.)

– В прачечной, – говорит Глеб.

(Очень дурацкий ответ.)

– Где? Что ты там делал?

– Стирал, – честно отвечает Глеб и, глядя на удивленное лицо жены, исправляется: – Хуйню снимали там одну.

Господи, как давно он этого не говорил.

Геля пожимает плечами и идет накладывать ему в тарелку что-то горячее. От тарелки валит пар. Глеб замечает, что почти не чувствует запахов, как бы сильно ни вдыхал, может ли быть такое, что все это не взаправду, что это эрзац, компьютерная игра, трехмерная модель?

– Геля, – говорит Глеб, ловит ее руку и прижимается к ней губами.

– Глеб… – говорит Геля тихо и отнимает руку. – Не надо, пожалуйста.

Глеб не знает, как спросить – вернулся ли он в ту же точку, в которой все плохо и они разводятся, или это какой-то другой момент?

– Геля, послушай…

Он порывается ей все рассказать с самого начала. Но Геля кладет ладонь ему на плечо – такую тяжелую, как знак «Стоп».

– Ты телефон дома забыл. Тебе с премии «Книга года» звонили, – говорит она устало. – Просят быть на награждении вечером.

– С чего вдруг? – растерянно спрашивает Глеб.

– Глеб, ну с чего, с чего. Наверное, с того, что ты лауреат? – раздраженно отвечает Геля. – Знаешь, эта твоя «Дегустация» была последней каплей. Так что я рада, что все не зря.

Геля шумно выходит из кухни, раздраженно стучит пятками об пол. Так всегда, когда она злится. В груди у Глеба много разного и все нехорошее: раскаленная кочерга вины непонятно за что, горький люголь обиды, нефтяная темнота страха и золотая пыль тщеславия.

Пыль побеждает.

– Я дописал «Дегустацию»? – спрашивает он в пустоту. И бежит в кабинет гуглить собственную книжку.

Ну да, так и есть. Он тупо смотрит на обложку.

Тут телефон начинает брыкаться от входящих уведомлений: «Глеб, вы обязаны быть на вручении!», «Ну что, продажи побили рекорды!», «Чувак, перезвони, есть заявка на экранизацию».

Внутри – плотная смесь удовлетворения и удивления. Глеб быстро идет по верхам текущей реальности: он известен, востребован, богат, и квартира-то, между прочим, огромная, как он сразу не рассмотрел, и кабинет – точно, откуда у него кабинет? Глеб смотрит на свою рожу на обложке glossy-журнала. И главное – он поднимает глаза, как в замедленной съемке, камера (тут крупный план) постепенно отъезжает и переключается на книжные полки, сначала они в расфокусе, потом проявляются – четче и четче, появляется резкость: ну да, никаких сомнений, он видит (и мы видим тоже) роман – тот самый, который писал все время, перешагивая через реальности, – «Дегустация».

Когда он его дописал и как пропустил этот момент?

На всякий случай Глеб решает открыть его позже.

Пока же рассматривает приглашение, которое ему прислали. Это приглашение на награждение. И там сегодняшняя дата. Уже через два часа. Глеб встает и снова садится. Перечитывает текст приглашения и снова встает. Подходит к гардеробу и распахивает тугие дверцы. Внутри – много разных недешевых шмоток, Глеб уже видел такие, пока был светским львом в Париже. Он перебирает костюмы, снимает с вешалки самый торжественный и осторожно, как в магазине, облачается. Настоящий франт.

В кабинет без стука входит Геля. Подходит, роется в каком-то ящике и цепляет золотые запонки к его рукавам.

– Ну вот, – говорит она. – Ну что? Ты доволен?

– Не знаю, – честно отвечает он. – Наверное, да. Хотя…

– И чего тебе еще не хватает? – спрашивает она как будто с издевкой. – И из Франции мы уехали, и свободы у тебя хоть жопой жри, и премия.

У Глеба нет настроения ругаться и сил тоже нет.

– Геля, – перебивает он ее, – а где Ариша?

– Какая еще Ариша? – все так же раздраженно спрашивает Геля. – Ты тему не переводи.

Несносная, конечно, баба. За что он ее только любил. Впрочем, была ли это она, была ли это любовь, реально ли это все?

– Я подала на развод, – прерывает Геля поток его мыслей. – Тебе придет уведомление на «Госуслугах».

Глеб смиренно кивает. Он уже понял, что эта версия снова не та и нужно вернуться в прачечную, так что плевать.

Геля выходит, не дождавшись реакции и хлопнув дверью.

Глеб берет первый попавшийся шопер и кладет в него свой роман.

В прихожей опускается на пуфик у двери – посидеть на дорожку. Геля выходит, как будто чтобы проститься, но руки злобно скрещены на груди. Глеб тянется и утыкается лицом ей в живот.

– Ты прости меня, – мычит он, как в подушку.

– За что теперь? – спрашивает жена с презрением и делает шаг назад.

– За все.

– Оптом. Понятно, – хмыкает Геля.

Глеб встает и подходит к зеркалу. Ему все же очень идет этот костюм. Фотки получились бы суперские. Жаль, конечно, что он никогда так и не побывает на награждении и не получит первый приз за книгу, потому что в той реальности, куда он планирует вернуться, такого уже не случится. Какое-то время Глеб даже малодушно думает остаться, сходить на премию, искупаться в овациях, подержать в руках массивную статуэтку ветвистого дерева.

Он набрасывает на костюм пальто, а на плечо – шопер.

– Серьезно? – с отвращением ухмыляется Геля. – С шопером на церемонию вручения?

– Ага, – говорит Глеб. – Ну какая тебе теперь разница.

Геля пожимает плечами, мол, как знаешь.

Глеб и шопер идут той же дорогой – подъезд, кусты, метро. В вагоне он снова встает у двери, прижимаясь спиной к надписи: «Не прислоняться». Надпись, кстати, на месте. Неизвестно почему, Глебу это приятно.

В прачечной так же пусто и влажно, молодая смуглая кастелянша встречает его как родного.

– Опять вы, – невозмутимо говорит она и смеется. – Запачкались?

– Да, – отвечает он с неожиданной надеждой и потом вдруг спрашивает: – А вы поужинать не хотите?

Девушка смотрит на него удивленно и хитро:

– Вы для этого так нарядились?

– Например.

– У меня смена еще четыре часа, – говорит она. – А так я бы с радостью.

– А давайте сюда закажем? – зачем-то говорит Глеб, сам себе поражаясь.

Вообще-то, он хотел прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, сменить реальность, чтобы другой Глеб, тот, который в этой реальности только что получил уведомление о разводе, смог сходить на премию и получить на этот раз хоть что-то хорошее.

Но пока он здесь – Глеб смотрит на часы – поздно. Теперь никакой другой Глеб на премию не придет. А впрочем – и хер с ней.

Глеб, покрывшись испариной, снимает пальто. Они с девушкой садятся на стол и начинают листать в Глебовом телефоне картинки ресторанов и еды.

– Хочу вот это, – тыкает она в фотографию какого-то навороченного суши-сета, и Глеб добавляет его в корзину.

– Как тебя зовут? – спрашивает он просто, чтобы спросить что-нибудь.

– Камола.

До приезда курьера Глеб успевает залезть Камоле под форменную футболку и все там изведать – и да, все ровно так, как он и предполагал. Ее соски проткнули ему ладонь. Он прямо чувствует, как бьется ее маленькое бойкое сердце! (Господи, он рассуждает как графоман, так и не скажешь, что лауреат.)

Вечер, пробки, курьер едет долго. Глеб снимает с Камолы футболку, а она, как дикая кошка (норвежской назвать ее сложно, она степная, допустим, манул, – Глеб безуспешно ищет метафору получше), рвет на нем белую накрахмаленную сорочку – пуговицы разлетаются брызгами.

– Я пришью, – виновато говорит она.

– Чего? – глухо спрашивает Глеб, сражаясь с ее узкими джинсами.

– Пуговицы пришью.

– А, – говорит он. – Да забей.

Джинсы наконец поддаются. Он легко поднимает и переносит Камолу на стиральную машину. Девчонка маленькая и смуглая, как Маугли.

Машина вибрирует, Глеб вибрирует тоже.

Какая же это радость, неожиданно думает Глеб, опускаясь перед Камолой на колени, обхватывая ее бедра руками и придвигая к себе, – жить не свою жизнь.

Камола выгибается всем телом. Она точно выросла в джунглях. (Все смешалось в голове Глеба бесповоротно.)

Курьер приходит через час вместо обещанных сорока минут, Глеб доволен и щедро дает ему чаевые – время прошло прекрасно. И деньги к тому же не его.

Камола сидит на машине в позе лотоса и уплетает суши руками – палочки даже не открывает.

Глеб смотрит на нее – красивую, голую, хочет сделать фото на память, но понимает, что это все равно нигде и никак не сохранится.

– Слушай, – говорит он ей. – Я сейчас запущу машину, ладно?

– Снова нужно успокоиться? – спрашивает она с набитым ртом.

– Ну я такой… Беспокойный, видишь. – Глеб подходит и кусает ее за сосок.

Камола игриво взвизгивает.

– Эй! Не мешай мне есть! – говорит она с деланым возмущением.

– Не буду, – говорит Глеб, медленно снимает с себя всю одежду и кидает ее в машину.

Садится полностью голый на облепленный скотчем табурет и запускает стирку.

– Ты! – кричит Камола. – Куда черное с белым, совсем, что ли? Испортишь.

– Не волнуйся, – говорит Глеб. – Ешь.

Камола цокает языком и берется за следующий ролл. Руки, рот – все в соусе. Глеб вытирает ее губы пальцем, а потом облизывает его.

Затем поднимает свой шопер, достает оттуда книгу и открывает на последней странице.

Стирка тем временем набирает обороты.

Глеб читает и смеется, смеется, смеется.

Камола доела суши и собирает пуговицы с пола.

Тут-то все опять и завертелось.

 Дижестив

– Ну и че? – спросил Кирилл, когда они с Лу развалились на диване за столиком.

– Ниче, – ответила Лу, глядя в меню. – Я роллы хочу.

Кирилл на всякий случай достал из кармана телефон и сверился с остатком на счете. Да, небогат. Этого следовало ожидать.

– Только не сет «Император», – осторожно уточнил он.

– Мне пофиг, – фыркнула она. – А ты деньги вообще зарабатываешь?

– Я… – Кирилл умолк, потом пожал плечами. – Ну я начинающий врач. Наверное, они немного зарабатывают.

Лу посмотрела на него с сожалением.

– Надеюсь, ты не рассчитывала найти богатого папика? – спросил Кирилл.

– На папика ты не тянешь, – усмехнулась Лу.

– Тоже верно.

Они заказали две порции недорогих роллов и чай – Лу высыпала в чашку сразу два стика с сахаром.

– Так много сахара вредно, – неожиданно вставил Кирилл и понял, что это что-то новенькое. Егор бы так никогда не сказал – не насрать ли ему, сколько кто сыплет сахара?

Лу смерила его презрительным взглядом. Очень взрослым и очень женским. Кирилл отвел глаза.

– Так почему ты со мной-то таскаешься? – спросил вдруг, прервав затянувшуюся паузу. – Я, если честно, не нуждаюсь в компании.

Лу долго не отвечала. Казалось, она водит ложкой по стенкам чашки не просто так, а рисует какую-то важную картину.

Молчание было вязким.

– Тебе негде ночевать? – снова пристал Кирилл и мгновенно почувствовал себя банным листом на жопе. Если бы можно было описать это чувство.

– Есть где. Но я туда не хочу, – наконец ответила Лу.

– С родителями поссорилась?

– Это они между собой ссорятся. А меня… Как будто просто не существует. Мама бесится, папа пропал. Типа уехал «подумать о жизни».

Она смотрела не на него, а куда-то в чашку. Кирилл испугался, что она заплачет.

– Что-то со мной не так, видимо, раз они оба двинулись.

– Да ты че! Ты-то при чем! – Кирилл поспешил сказать это так убедительно, что прозвучало фальшиво.

– Да, все так говорят, – скривилась Лу. – А ты че, психолог?

Кирилл задумался, прислушиваясь к своим новым данным.

– Нет, – сказал он. – Я нейрохирург. Буду.

Лу посмотрела на него с интересом:

– Короче, мне сейчас просто нельзя одной, окей? Но, если ты против, я уйду. Хотя мне безопаснее быть где-то не одной.

Кирилл вспомнил себя – вечно одинокого в своих увлечениях Александра, несчастную Елену в начале их совместного пути, безнадежного Егора, в конце концов, – в каждом теле одиночество было разным, но всегда ощутимым.

– Никто тебя не гонит, – сказал он, стараясь добавить твердости голосу. – Ночевать пойдем куда-нибудь вместе, но не домой – найдем хостел.

Лу улыбнулась:

– Я, кстати, вообще незаметная, если что – могу и не разговаривать. – И она изобразила, как закрывает губы на замочек.

Кирилл рассмеялся.

Он больше не задавал вопросов, не спрашивал, почему бы ей не пойти к подружкам? Забавно, что ее одиночество так совпадало с его собственным. Пускай, философски раскинул мозгами Кирилл, человеку ведь иногда нужен кто-нибудь рядом – не психолог, не родитель, а кто-то совсем чужой, с кем можно придумать себе другую судьбу, не перевоплощаясь… (Возраст, конечно, дает о себе знать. Егора бесил некоторый пафос в мыслях Кирилла, но он твердо решил с этим мириться. Быть Кириллом полностью. Бесячим сопляком!)

На ночь Кирилл снял крохотную комнату в хостеле. Номер, в котором стояли только две двухъярусные кровати, отделенные друг от друга занавеской, был жалким и неуютным. Кирилл спал плохо – ему то и дело снились чужие воспоминания: менеджерские сделки, тонкие руки Елены, к которым он почти привык, густой запах корицы и Линдин голос, зовущий из глубин памяти.

Когда Кирилл проснулся, Лу уже рылась в своей торбе и чистила зубы над чашкой, усевшись на полу.

– Ты чем вообще собираешься заниматься? – спросил он. – В школу тебе не надо?

– Сейчас каникулы, – отозвалась Лу с щеткой во рту. – Заканчивай меня допрашивать.

– Я только начал. А мать твоя разве не будет тебя искать?

– Ну все, ты меня достал. – Лу взяла подушку и кинула в Кирилла.

Тот увернулся, и подушка шмякнулась на кровать.

– О, спасибо, теперь у меня две, – наигранно бросил Кирилл и лег обратно. – Разбудишь, когда будет что рассказать.

Лу задернула занавеску.

– Никто меня искать не будет, – отрезала она. – И мне не нужен психолог, второй раз тебе говорю.

– А что тебе нужно? Второй раз тебя спрашиваю.

– Ну просто побыть рядом с кем-то, кто реально знает, что внутри человека бывает полный капец, и не делает вид, что это фигня.

Кирилл внезапно понял – она увидела в нем какого-то соратника по несчастью, собрата…

Медбрата! Блядь!

Кирилл вскочил с кровати и стал судорожно одеваться.

Лу посмотрела на него:

– Ты чего взбесился?

– Опаздываю я!

– Куда?

– На работу. Блин, на практику. Все вместе, короче.

– И где ты работаешь? Об этом, кстати, я тоже вчера уже спрашивала.

– Но вот видишь, какая у нас с тобой несовершенная коммуникация. Никак не складывается.

– Ты еврей, что ли?

– Это почему?

– Не знаю. Никогда не отвечаешь на вопросы. Так мать отцу говорит, что он еврей, поэтому…

– Послушай, подруга, будет здорово, если ты тоже начнешь собираться в темпе вальса.

– А куда мы идем?

– В больницу.

– Ты болен?

– Я врач! О боже.

– А, точно. Нейро… чего-то там, я вспомнила.

– Нейросеть.

– Очень смешно. Вызовешь такси?

– Э, у меня только на метро.

– На метро так на метро, – пожала плечами Лу. – Вообще, надо что-то делать с тем, что ты нищеброд.

– Между прочим, это из-за тебя мы сегодня ночевали в хостеле, я мог бы и сэкономить. Еще претензии?

Лу хмыкнула, и они в молчании отправились к метро.

В больнице была обычная суета на входе. Кирилл наказал Лу тихо сидеть в приемном покое, и та, бросив свою торбу на железную скамейку, развалилась, выставив ноги в тяжелых рельефных ботинках.

– Ноги подбери, – сказала ей уборщица, влажной шваброй заметая грязь под скамейку.

– Жди меня тут, – сказал Кирилл, – я узнаю, что там к чему, и вернусь.

Лу закатила глаза.

– Смотри, приберут тебя сейчас, решат, что у тебя припадок.

– Сам ты припадок, вали уже. – Лу сняла ботинки и села на скамейке по-турецки.

Кирилл покачал головой и побежал к лифту.

Лу показала ему вслед сердечко двумя пальцами и уставилась в телефон.

Кирилл вернулся через полчаса в голубой форме – футболка, штаны, кроксы.

– Модный такой, – сказала Лу. – И че, какой план?

– План такой, – сказал Кирилл. – Сейчас ты наденешь бахилы, и я проведу тебя в отделение. Там есть свободные палаты, посидишь пока. Уроки, может, сделаешь.

– Каникулы, – напомнила Лу.

– Ну книжку почитаешь. Или знаешь… У тебя компьютер есть?

Лу кивнула.

– Тогда поищешь мне одного человека. А я пока на обход с врачами. Потом зайду, и подумаем, что дальше.

Лу пожала плечами и засунула в аппарат с бахилами сначала одну ногу (аппарат зажужжал и набросил на ее ботинок мешок), а потом другую.

– Что-то покладистая такая, не заболела?

– Заболела. – Лу невозмутимо посмотрела на Кирилла. – А иначе че я делаю в больнице?

В палате было тихо и жарко, шумел только аппарат для кварцевания.

Кирилл указал Лу на пластиковый стул:

– Вот тут приземлись. На кровати лучше не садиться, все же больница.

– Окей.

Лу села на стул и достала из торбы ноутбук, весь в наклейках, прямо как торба – в значках.

– Чего искать, доктор?

– Человека. Мне нужно найти одного человека.

– Ну окей, а имя есть у человека твоего?

(Унееудивительноеимянадя, пронеслось в голове у Кирилла, как у каждого бы, конечно.) Но он сказал:

– Линда. Ее зовут Линда Дюпрэ. Возможно, она живет в Париже и имя нужно вбивать латиницей.

– А, ясно. Когда найду твою Линду, поищу еще контакты Ди Каприо тогда.

– Чего?

– Надеюсь, она актриса из порно какая-нибудь.

– Ну ты и дура. Все, я работать.

Кирилл вышел за дверь, а потом сунул голову в дверной проем:

– Если захочешь есть, в конце коридора есть вендомат.

– Понял, не дурак.

Она была совсем ребенком и одновременно – слишком взрослой. Кирилл неожиданно для себя восхитился этим.

Свою первую смену в больнице Кирилл (точнее, зажатый внутри него Егор) ощущал как поддельный актер на премьере: костюм сидит странно, текст забыл, а зрители – реальные, живые – уже ждут. Он привык к хаосу ресторанов, к запаху вытяжки, чеснока и специй, к ритму кухни, которому подчинялись все движения. Здесь тоже существовал ритм, инструкции и протоколы, но все же это был ритм иного толка. Да, пора привыкать, теперь он Кирилл, врач, двадцать пять лет, два года ординатуры и первый год практики в отделении нейрохирургии. Все это было в его теле, вмонтировано как новая фича. Тело помнило, что и как делать здесь, а в голове мельтешил весь его прошлый опыт: ловкое отсечение зеленых верхушек шалота, точнейшая разделка рыбы, раскатывание теста одним уверенным движением. Удивительно, но факт – весь его изначальный опыт и новый, приобретенный, чужой делали его всякий раз более цельным, чем он был до сих пор.

– Утро, Кирилл! – окликнула его сестра, вежливо-устало улыбнувшись. – Сегодня ты с профессором Родиным. Обход – сейчас, потом ассистенция.

Кирилл кивнул, стараясь ничем не выдавать, как странно он себя чувствует. Одно дело – виртуозно шинковать овощи на французской кухне, другое – оперировать людей.

Профессор Родин оказался симпатичным стариком, похожим на доктора Айболита из детских книжек. Ничего не говоря, он передал Кириллу пачку анамнезов, и они пошли по палатам.

– Пациентка такая-то: кавернозная ангиома, жалобы на головокружение и онемение, операция проведена… – объявляет профессор Родин громко, как конферансье.

Кирилл пока не видит пациентку, он видит женщину: бледную, испуганную, но все же улыбающуюся с надеждой. Кирилл проверяет рефлексы, аккуратно бьет молоточком по сухожилиям, пальпирует шею, внимательно объясняет женщине каждый жест, осторожно, будто перед ним сковорода с горячей карамелью. Женщина спрашивает, что будет дальше, какой прогноз.

– Прогноз, – говорит Кирилл, – благоприятный. Сегодня еще будет несколько капельниц. Поправляйтесь.

Да, вот теперь она пациентка. Теперь он видит это наверняка. Жалость постепенно превращается в профессиональную задачу. Кирилл говорит пациентке, что операция прошла успешно.

Они с Родиным идут дальше.

В ординаторской пахнет кофе, спиртом и столовской кормежкой.

– Нужна твоя помощь на консультации в приемнике, – звонко сообщает новая сестричка. Пока он ходил, произошел пересменок. – Там парень с черепно-мозговой, относительно стабилен, можешь сходить?

Кирилл сразу встает. Конечно: таким нужным и полезным он не помнил себя очень давно. Мысленно он даже оставляет Михаилу Натановичу и его грудастой ассистентке пять звездочек в отзывах Яндекса.

В приемном Кирилл осматривает пациента, потом другого, отвечает на вопросы, направляет на дообследование, переводит в отделение.

– Все будет хорошо, – говорит он пациенту. – Вам больно здесь?

Показывает, где – здесь. Надавливает, на удивление пальцы как будто стали чувствительнее – он «видит» ими, как глазами. Глазами же смотрит на снимок – и теперь понимает, что на нем не просто темно-серое месиво. Теперь он как переводчик с китайского – не черточки и палочки, а слова и их значения.

Вся эта новая память – поразительна. Напоминает навык езды на велосипеде. Кирилл не понимает, как делает все это, но откуда-то знает как.

Перед операцией – ассистенция профессору Родину, ему говорила сестра, – он делает все, как велит врач:

– Будешь держать отсос, покажу доступ через правую височную.

И врач, и ассистенты усердно моют руки, надевают шапочки, перчатки. Пахнет латексом, спиртом, Кирилл вспоминает аромат брецелей из печи, бульона, кардамона, мятного соуса. Но вместо этого – сталь, пластик, белый халат. Кирилл не знает, скучает ли он по кухне, или это просто обрывки памяти.

Скальпель скользит по коже; все движения доведены до автоматизма. Навыки хирурга и шеф-повара действительно похожи: нет места для ошибки, думает Кирилл.

– Так, теперь держи, не дрожи, – шутит кто-то из старших.

И он не дрожит, держит.

Как будто участвует в Бокюзовском конкурсе, только на кону не звезда «Мишлен», а чья-то жизнь. Такой вот заказ: нет права на задержку. Таймер не щелкает, администратор не орет в ухо, слышно только, как булькает кислород и пищат датчики.

После операции Кирилл выходит изможденный, руки устали. Сколько времени прошло – непонятно, за окном круглосуточный сумрак.

Он вспоминает про Лу и идет искать ее по палатам. Хоть убей, не помнит, в какой именно ее оставил.

Конечно же, Лу лежит на койке. Ну а чего он ждал? Ругаться сил нет, да и нельзя же всерьез требовать от человека, чтобы он весь день сидел на стуле.