Текст книги "Агнец"

Автор книги: Кристофер Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 14

Тем временем Разиил оставил все надежды стать профессиональным борцом и возродил амбиции мутировать в Человека-Паука. Решение он принял после того, как я указал ему, что в Книге Бытия Иаков борется с ангелом и одолевает его. Короче говоря, человек побеждает ангела. Разиил упорствовал, что он такого не помнит, и меня так и подмывало притащить из туалета Ги-деоновскую Библию и показать ему это место, но я только-только начал Евангелие от Марка. Если ангел узнает про книгу, я ее потеряю.

Раньше я считал, что Матфей – туфта, поскольку он с рождения перескочил сразу к крещению, но Марк не побеспокоился описать даже рождение. Будто Джошуа уже взрослым выпрыгнул из головы Зевса. (Ладно вам, я знаю, что это плохая метафора, но вы меня поняли.) Марк начинает прямо с крещения – с тридцати лет! И откуда все эти парни понабрались таких россказней? «В баре я как-то познакомился с парнем, который знал другого парня, у которого лучший друг сестры присутствовал на крещении Джошуа бар Иосифа из Назарета, и вот что этот парень запомнил».

Ну, Марк, по крайней мере, упоминает меня. Один раз. Причем совершенно вне контекста, как будто я сидел такой и ничего не делал, а тут подвернулся Джошуа и говорит: пошли с нами. Кроме того, Марк рассказывает про демона по имени Легион. Ага, помню я этого Легиона. По сравнению с тем, что вызвал на свет божий Валтасар, Легион был просто сопля.

– Я спросил Валтасара, не увлечен ли он мною, – сообщил за ужином Джошуа.

– Только не это, – вымолвила Радость. Мы трапезничали у девчонок в покоях. Еда пахла восхитительно, а девчонки массировали нам плечи, пока мы ее вкушали. Как раз то, что нужно в конце трудного учебного дня. – Ты не должен был ему показывать, что мы за ним следим. И что он ответил?

– Что он только оправился от очень тяжелого разрыва и не готов к новым отношениям, ему нужно провести некоторое время одному, чтобы лучше понять себя, но ему очень хочется, чтобы мы были просто друзьями.

– Врет, – сказала Радость. – У него никаких разрывов не было уже лет сто.

Я сказал:

– Джош, ты такой легковерный. Парни всегда про такое врут. Вот, оказывается, почему тебе не разрешено познавать женщин. Ты не понимаешь самой основы мужской природы.

– И какова она?

– Мы – лживые свиньи. Мы что угодно наплетем, лишь бы своего добиться.

– Это правда, – подтвердила Радость. Остальные девчонки закивали.

– Но, – возразил Джошуа, – высший человек не поступается своей добродетелью даже ради единственной трапезы. Если верить Конфуцию.

– Разумеется, – сказал я, – однако высший человек и трахаться может без вранья. Я говорю о прочих присутствующих здесь.

– Так мне, значит, следует обеспокоиться тем, что он зовет меня с собой в путешествие?

Радость сурово склонила голову, и остальные девчонки опять закивали.

– Чего ради? – удивился я. – Какое путешествие?

– Он говорит, нас не будет от силы пару недель. Ему хочется съездить к храму где-то в горах. Он считает, его выстроил сам Соломон, и называется это место Храм Печати.

– А тебе с ним зачем?

– Хочет мне что-то показать.

– Уй-юй, – сказал я.

– Уй-юй, – эхом отозвались девчонки, почти как греческий хор, только говорили они, разумеется, по-китайски.

За недели, предшествовавшие отъезду Джошуа и Валтасара, я умудрился уговорить Горошинку неимоверно рискнуть, когда наступит ее смена в постели волхва. Горошинку я выбрал не потому, что из всех девчонок она была наиболее атлетически сложена и проворна, хотя это правда; не потому, что поступь ее была легчайшей и передвигаться она умела скрытнее прочих, что тоже правда; а потому, что это она меня научила отливать из бронзы китайские иероглифы, означавшие мое имя (мою личную печатку). Ей можно было доверить снятие самого наиаккуратнейшего слепка с ключа, который Валтасар носил на шее. (О да, ключ от железной двери существовал. Радость проболталась, где волхв его хранит, но, я уверен, была ему слишком предана, чтобы красть. Горошинка, напротив, в лояльности своей была ветренее, и я в последнее время проводил с нею все больше времени. Временами, то есть.)

– К твоему возвращению я буду точно знать, что тут происходит, – шепнул я Джошу, когда он забирался на верблюда. – А ты разведай, что сможешь, у Валтасара.

– Разведаю. Будь осторожен. Без меня ничего не предпринимай. Мне кажется, эта поездка, что бы мы в ней ни увидели, имеет какое-то отношение к «дому рока».

– Я просто поразнюхаю тут по углам. Сам будь осторожен.

Мы с девчонками стояли на плато и махали, пока Джошуа, волхв и верблюд, нагруженный припасами, скрывались за горизонтом, а затем по очереди спустились по веревочной лестнице к проходу в скальном обрыве. Сам вход и тоннель за ним локтей на тридцать были такой ширины, что протиснуться едва мог один человек, да и то если пригнется, и я постоянно ухитрялся ободрать там колено или плечо. Это давало прекрасную возможность продемонстрировать способность ругаться на четырех языках.

Когда я добрался до Палаты Стихий, где мы практиковали искусство Девяти Эликсиров, Горошинка уже раскалила небольшую печь докрасна и наполняла каменный тигель медными самородками. Из воскового оттиска ключа она изготовила восковой дубликат, из него – гипсовую форму, а ее мы обожгли, чтобы растопить воск. Теперь у нас был единственный шанс отлить сам ключ, потому что, едва металл остынет, форму придется разбить.

Мы разломили форму, и Горошинка подняла повыше то, что очень напоминало медного дракона на палочке.

– Ну и ключик, – сказал я.

Из замков я в жизни видел только здоровенных железных балбесов, совершенно неэлегантных для такого ключа.

– Когда он тебе понадобится? – спросила Горошинка. Глаза ее горели, как у возбужденного ребенка. В такие минуты я едва не влюблялся в нее, но меня, к счастью, постоянно отвлекали изощренность Радости, материнские хлопоты Подушечки, сноровка Шестерочки или прочие чары, что валились на меня ежедневно. Как никто другой, я понимал смысл Валтасаровой стратегии: ни в кого из них не влюбляться. Ситуацию Джоша, с другой стороны, постичь сложнее: ему нравилось проводить с девчонками время, рассказывать им анекдоты из Торы в обмен на легенды о драконах бурь и обезьяньем царе. Он говорил, что в женщинах есть врожденная доброта, какой он ни разу не наблюдал у мужчин, и ему просто нравится находиться с ними рядом. Пожалуй, сила его противостояния их физическим чарам поражала меня больше, чем всякие чудеса, что он творил в последующие годы. Я могу со-отнестись с актом воскрешения из мертвых, но отказаться от прекрасной женщины – для этого потребно мужество свыше моего понимания.

– Потом командовать буду я, – объявил я Горошинке. Не хотелось, чтобы она слишком глубоко увязла во всем этом предприятии: вдруг что-то пойдет не так.

– Когда? – снова спросила она, имея в виду: когда я попробую открыть дверь?

– Сегодня ночью, когда все вы отправитесь на поселение в землю сладких грез.

Я нежно дернул ее за нос, и она хихикнула. То был последний раз, когда я видел ее целиком.

По ночам залы крепости освещались всепроникающим светом луны и звезд, сочившимся в окна. Мы же с собой повсюду носили глиняные лампады, от которых змеиные изгибы проходов и коридоров еще больше напоминали кишки огромной твари, наглотавшейся рыжих огоньков. Прожив несколько лет с Валтасаром, в основных покоях я мог найти дорогу и впотьмах, поэтому лампаду зажигать не стал, пока не миновал комнаты девушек, притормозив у бисерного занавеса и немного послушав их нежное посапывание.

Но, удалившись от их двери на приличное расстояние, я зажег лампаду от одной огненной палочки, которую изобрел из тех же самых химикатов, что мы пользовали для изготовления черной взрывчатой пудры. Палочка мягко щелкнула, когда я чиркнул ею по камню, и я мог бы поклясться – из зала где-то впереди ей ответило эхо. Пробираясь к железной двери, я ощущал запашок горящей серы – странно, что он так долго висит в воздухе. А потом я увидел Радость: она стояла у двери и тоже держала масляную лампу. В другой руке девушка сжимала обгорелую огненную палочку.

– Дай мне взглянуть на ключ, – сказала Радость.

– Какой еще ключ?

– Не прикидывайся. Я видела остатки формы в Палате Стихий.

Я вытащил из-за пояса ключ и протянул Радости. Та внимательно изучила его, покрутила, держа поближе к лампе.

– Его отлила Горошинка, – буднично произнесла она. – Оттиск тоже она делала?

Я кивнул. Похоже, Радость не рассердилась, а Горошинка все равно в металлургии была искуснее прочих, поэтому к чему увиливать?

– Добыть оттиск, наверное, было труднее всего, – сказала она. – Валтасар бережет ключ как зеницу ока. Надо будет у нее спросить, чем она его отвлекла. Такой трюк не помешает, а? Нам обоим. – Она соблазнительно улыбнулась, а потом повернулась к двери и отодвинула медную пластину, прикрывавшую замочную скважину. И в ту же секунду я почувствовал, как по моим позвонкам будто проволокся заледенелый кинжал.

– Нет! – Я схватил ее за руку. – Не надо. – Все внутренности мне выкручивало непонятным омерзением. – Нельзя.

Радость снова улыбнулась и оттолкнула мою руку.

– Я здесь видела множество чудес, но ни одно из них не могло навредить. Ты же сам все это спланировал – тебе должно быть интересно, что внутри. Да и мне тоже.

Мне хотелось ее остановить, я даже попытался отобрать у нее ключ, но она перехватила мою руку в болевой точке и завернула так, что вся левая сторона тела у меня онемела. Радость приподняла одну бровь, как бы спрашивая: «В самом деле хочешь попробовать? Ты ведь знаешь, что я могу с тобой сделать». И я шагнул в сторону.

Она вставила дракона в замок и повернула трижды. Защелкал механизм – тоньше и точнее всего, что я слыхал прежде, – а Радость вытащила ключ и откинула три тяжелых железных засова. Едва она приоткрыла дверь, изнутри вырвался ветер, будто что-то очень быстро пронеслось мимо нас, и лампада моя погасла.

Джошуа потом рассказал мне, что произошло, а временную канву я выстроил самостоятельно. Когда мы с Радостью открывали дверь в «дом рока», Валтасар с Джошем разбили лагерь в безводных горах нынешнего Афганистана. Ночь стояла хрусткая, звезды сияли холодным голубым светом, как само одиночество или бесконечность. Поев хлеба с сыром, учитель и ученик расположились поближе к огню, чтобы разделить остатки крепленого вина из фляги, – у Валтасара в тот день это была уже вторая.

– Я рассказывал тебе о пророчестве, что отправило меня на поиски, когда ты родился, Джошуа?

– Ты рассказывал о звезде. И мама говорила о звезде.

– Да, мы втроем отправились за звездой и случайно встретились в горах к востоку от Кабула. Странствие свое мы заканчивали уже вместе, но не звезда была ему причиной. Она лишь послужила средством навигации. Мы отправились в странствие, потому что каждый из нас в конце надеялся что-то получить.

– Меня? – спросил Джошуа.

– Да, но не только. Еще и то, что пришло в этот мир вместе с тобой. Мы так считали. В том храме, куда мы сейчас едем, лежит комплект глиняных табличек, очень старых. Жрецы убеждены, что они восходят ко времени Соломона и предсказывают появление ребенка, способного одержать верх над злом и победить смерть. Они утверждают, что ребенок держит ключ к бессмертию.

– Я? К бессмертию? Нет.

– А мне кажется, да, только ты этого не знаешь.

– Не-а. Я уверен, – сказал Джошуа. – Это правда, я действительно воскрешал мертвых, но ненадолго. С годами мне лучше стало удаваться исцеление, а трюки типа «встань и иди» – над ними нужно поработать. Мне следует еще поучиться.

– Именно поэтому я и учу тебя, именно поэтому взял тебя с собой в Храм. Чтобы ты сам прочел таблички. Однако сила бессмертия в тебе есть.

– Не, я в самом деле не в курсе.

– Мне двести шестьдесят лет, Джошуа.

– Я слыхал, но все равно не смогу тебе помочь. Хотя выглядишь ты неплохо – для двухсот шестидесяти то есть.

Тут в голосе Валтасара зазвучало отчаянье.

– Джошуа, я знаю, ты имеешь власть над злом. Шмяк рассказывал, как ты изгонял бесов в Антиохии.

– Мелких, – скромно сказал Джошуа.

– Над смертью у тебя тоже должна быть власть, иначе мне это все без толку.

– Все, что я могу, досталось мне от отца моего. Я не просил.

– Джошуа, меня хранит пакт с демоном. Если у тебя нет сил, предсказанных пророчеством, я не освобожусь от него никогда, никогда не обрету мира, никогда не познаю любовь. Каждую минуту жизни я вынужден своей волей удерживать этого демона. А если воля моя пошатнется, разорение окажется таким, какого мир этот никогда не видел прежде.

– Я знаю, каково тебе. Мне не дозволено познать женщину, – ответил Джош. – Хотя об этом мне сказал ангел, а не демон. Но все равно, знаешь, иногда приходится тяжко. Мне очень нравятся твои наложницы. Как-то вечером Подушечка разминала мне спину после долгих занятий, и у меня началась такая массивная…

– Ей-Филей Золотого Тельца! – неожиданно воскликнул Валтасар, вскочив на ноги. В глазах его заплескался ужас. Волхв начал быстро грузить припасы на верблюда, колотясь во тьме как полоумный. Джош скакал вприпрыжку за ним следом, пытаясь успокоить: он боялся, что у старика вот-вот случится припадок.

– Что? Что?

– Он вырвался! – ответил чародей. – Помоги мне собрать вещи. Мы должны вернуться. Демон – на свободе.

Я съежился во мраке, ожидая, что сейчас падет какое-то бедствие, воцарится хаос, проявят себя боль, чума и ничего хорошего, но Радость чиркнула огненной палочкой и зажгла наши лампы. Мы были одни. Приоткрытая железная дверь вела в очень маленькую клетушку, тоже всю окованную. Места внутри хватало лишь для небольшой кровати и стула. Все стены из черного железа были покрыты золотыми письменами: пентаграммами и шестиугольниками от сглаза, а также десятками иных символов, которых я никогда раньше не видел. Лампу Радость поднесла ближе к стене.

– Это знаки обуздания, – сказала она.

– Я раньше слышал отсюда голос.

– Когда я открыла дверь, внутри никого не было. Я успела заметить, пока лампу не задуло.

– Что же тогда ее задуло?

– Сквозняк?

– Не думаю. Я почувствовал, как меня что-то задело.

И тут в девичьих покоях кто-то закричал. К первому голосу присоединились другие – первобытный вопль абсолютного ужаса и боли. В глазах Радости вскипели слезы.

– Что я натворила?

Я схватил ее за рукав и поволок по коридору, успев выхватить из стены два тяжелых копья, на которых держался гобелен, и одно вручив ей. На кривых стенах впереди уже играли блики пламени, и вскоре я увидел, что пылают сами стены – от масла из разбитых лампад. Вопли достигли уровня непереносимого визга, но каждые несколько секунд хор будто лишался голоса – пока не остался всего один. Едва мы подбежали к бисерному пологу, все стихло, и нам навстречу выкатилась человеческая голова. Из-за полога выступило существо – оно не обращало внимания на огненные языки, лизавшие стены. Огромное туловище заполняло собой весь проход. Чешуя рептилии на плечах и высокие заостренные уши царапали своды. В когтистой лапе тварь держала окровавленный девичий торс.

– Эй, пацан, – сказала тварь, и голос ее звучал лезвием меча, протащенным по камню, а кошачьи глаза размерами с блюда сияли желтым светом. – Ты что-то подзадержался.

По пути к крепости Валтасар все рассказал Джошу о демоне:

– Его имя – Цап, он демон двадцать седьмого разряда, а до падения – ангел-разрушитель. Насколько мне известно, Соломон сначала призвал его для строительства великого храма, но что-то не заладилось, и с помощью джинна Соломону удалось низвергнуть демона в преисподнюю. Я обнаружил печать Соломона и заклинание, которым его можно вызвать обратно, почти две сотни лет назад, в Храме Печати.

– А-а, – вымолвил Джошуа. – Так вот почему Храм так назвали. А я думал, это как-то связано с борзописцами, которые мозги народу пудрят.

– Мне пришлось стать служителем и учиться у жрецов много лет, прежде чем меня допустили к печати, но что значат несколько лет по сравнению с бессмертием? Оно мне и было даровано – пока демон ходит по этой земле. А пока он ходит по ней, его нужно кормить, Джошуа. Вот проклятье, от коего никогда не избавиться повелителю демона-разрушителя. Его нужно кормить.

– Я не понял, он что – питается твоей волей?

– Нет, питается он людьми. Но лишь моя воля держит его в узде, – по крайней мере, держала, пока я не оборудовал железную камеру и не высек на ее стенах золотые письмена, что удержали бы демона.

Я двадцать лет стерег Цапа в крепости, которую и заставил его выстроить, и то была блаженная передышка. А прежде он повсюду меня сопровождал, куда бы я ни направился.

– А это разве не приманивало к тебе врагов?

– Нет. Если Цап не в своем прожорливом облике, видеть его способен только я. В непрожорливом облике он маленький, размером с ребенка, и нанести большого вреда не может – только невероятно действует на нервы. Но, насыщаясь, он становится чуть ли не десяти локтей в высоту и одним ударом когтистой лапы легко может раскроить человека напополам. Нет, враги – не вопрос, Джошуа. По-твоему, почему в крепости нет никакой стражи? До того как здесь несколько лет назад поселились девчонки, на крепость попробовали напасть басмачи. То, что с ними стало, теперь – кабульская легенда. С тех пор никто и не пытался. А вся проблема в том, что если воля моя пошатнется, он снова вырвется в мир, как это случилось во времена Соломона. И я не знаю, что тогда сможет его остановить.

– А в преисподнюю ты его сослать не можешь? – поинтересовался Джошуа.

– Могу – с печатью и нужным заклинанием. Именно за этим я и ехал в Храм Печати. Именно поэтому ты здесь. Если ты – тот Мессия, которого предсказывали Исайя и глиняные таблички в Храме, то ты – прямой потомок Давида, а следовательно – и Соломона. Я полагаю, в таком случае ты сможешь низвергнуть демона и убережешь меня от страданий, кои мне придется претерпеть с его возвращением.

– Почему? Что станет с тобой, если он вернется в ад?

– Я приму облик, подобающий моему истинному возрасту. А в данный момент это, я бы сказал, – прах. Но ты наделен даром бессмертия. И можешь этого не допустить.

– Стало быть, адский демон вырвался на волю и мы сейчас возвращаемся в крепость без печати Соломона и без нужного заклинания? Делать – что?

– Надеюсь, я снова смогу подчинить его своей воле. До сей поры камера его держала. Я не знал, поистине я не ведал…

– Не ведал чего?

– Что воля моя окажется сломлена чувствами к тебе.

– Ты меня любишь?

– Ну откуда мне было знать? – вздохнул волхв.

И тут, невзирая на суровость сложившихся обстоятельств, Джошуа рассмеялся.

– Разумеется, любишь – но не меня, а то, что я олицетворяю. Я пока не уверен, что должен сделать, но знаю одно: я здесь во имя отца своего. Ты так сильно любишь жизнь, что и ад тебе будет по колено, лишь бы за нее удержаться. Естественно, ты любишь того, кто тебе эту жизнь подарил.

– Так ты изгонишь демона и сохранишь меня в живых?

– Конечно, нет. Я просто хочу сказать, что понимаю, каково тебе.

Уж не знаю, где Радость нашла силу, но миниатюрная девушка выскочила у меня из-за спины и метнула тяжеленное копье с искусностью бывалого солдата. (Я же ощущал, как колена мои пред ликом демона подгибаются.) Бронзовое острие, судя по всему, вонзилось между бронированных пластин на груди чудовища и на пядь вошло в тело. Демон ахнул и взревел, раскрыв огромную пасть и обнажив ряды зазубренных клыков. Он схватился за массивное древко и попробовал его вытащить – мускулы напряглись от натуги. Печально взглянул на копье, затем на Радость и вымолвил:

– О, гнусный враг обрушись на тебя, ты умертвила мя намертво. – И рухнул на спину. Пол дрогнул от падения его туши.

– Что он сказал, что он сказал? – Радость от нетерпения впилась ногтями мне в плечо. Демон говорил на иврите.

– Он сказал, что ты его убила.

– Ага, щас, – отозвалась наложница. (Довольно странно: слово «щас» звучит примерно одинаково на всех языках.)

Я начал было продвигаться вперед – посмотреть, не осталось ли кого из девчонок в живых, – но тут демон сел.

– Я пошутил, – сказал он. – Я не мертвый. – И он выдернул из груди копье так, будто смахнул с чешуйки муху.

Я метнул в него свое, но смотреть, куда оно вонзится, не стал. Схватил Радость за руку, и мы побежали со всех ног.

– Куда? – спросила она.

– Подальше, – ответил я.

– Нет, – сказала она и дернула за мою тунику так, что меня едва не нокаутировала стенка. – К проходу в скале.

Мы мчались в полной темноте – никто не догадался прихватить по дороге лампу, – и я всею своей жизнью доверился памяти Радости: она должна была знать лабиринт крепостных покоев наизусть.

На бегу мы слышали, как чешуя демона царапает по стенам. Время от времени, встретившись с низким потолком, он матерился на иврите. Наверное, видел в темноте, но вряд ли многим лучше нашего.

– Пригнись, – шепнула Радость, хлопнув меня по макушке перед тем, как мы вступили в узкий проход, что выводил на плато. Я вжался в этот коридор так же, как демону приходилось скрючиваться в обычных покоях крепости, – и тут меня осенило, насколько блистателен выбор маршрута. Мы уже заметили, как в устье пробивается лунный свет, когда чудовище влепилось в бутылочное горлышко прохода у нас за спиной.

– Йопт! Ай! Пронырливые хорьки! Я схрумкаю ваши головенки, как засахаренные фиги!

– Что он сказал? – спросила Радость.

– Он утверждает, что ты – сладость исключительной нежности.

– Он совсем не это сказал.

– Поверь, мой перевод настолько точен, насколько ты хочешь знать правду.

Когда мы уже карабкались по веревочной лестнице с карниза на плато, из прохода донесся жуткий скрежет. Радость протянула мне руку, затем втащила лестницу наверх. Мы добежали до хлева, где обычно хранились верблюжьи седла и припасы. Верблюдов у нас было только три, их с собой забрали Джошуа и Валтасар, лошадей мы не держали, поэтому я даже не понял, зачем мы там притормозили, пока не заметил, что Радость наполняет два курдюка водой из резервуара за хлевом.

– Нам ни за что без воды не добраться до Кабула, – сказала она.

– А что будет, когда мы до него доберемся? Кто нам там поможет? Что это вообще за тварь, ко всем чертям?

– Если б я знала, не стала бы открывать.

Для человека, чьих друзей только что пожрала мерзопакостная скотина, Радость казалась потрясающе спокойной.

– В самом деле. Но я не заметил, как оно оттуда выскочило. Я, конечно, что-то почувствовал – но не таких габаритов.

– Действуй, Шмяк, не думай. Действуй.

Она вручила мне один курдюк, и я погрузил его в каменную цистерну, стараясь за бульканьем воды различить, чем сейчас занимается монстр. Но вокруг лишь время от времени блеяли козы, да в ушах у меня стучал собственный пульс. Радость закупорила курдюк, один за другим открыла загоны для свиней и коз и выгнала всех животных на плато.

– Пошли! – крикнула она и начала спускаться по тропе к невидимой в темноте дороге.

Я вытащил курдюк из цистерны и как можно быстрее припустил следом. Луна сияла достаточно ярко, и бежать было легко, но поскольку я и при дневном-то свете дорогу бы не отыскал, в потемках мне как-то не хотелось делать ложных шагов по смертоубийственному серпантину без проводника. Мы уже почти миновали первый отрезок, когда услыхали сзади мерзкий вой, и в пыль прямо перед нами рухнуло что-то тяжелое. Переведя дух, я опознал окровавленную козью тушку.

– Вон! – Радость ткнула вниз: под скальной стеной среди камней что-то двигалось.

Оно посмотрело на нас, и ошибиться насчет сияния желтых буркал было уже невозможно.

– Назад. – И Радость дернула меня с дороги.

– Это единственный спуск?

– Либо тут, либо нырнуть с обрыва. Это же крепость, не забыл? Здесь не задумывались легкие входы и выходы.

Мы вернулись к веревочной лестнице, перекинули ее через край и начали спускаться. Когда Радость уже ступила на карниз и нырнула в проход, что-то тяжелое звездануло меня в правое плечо. Рука мгновенно онемела, и я выпустил лестницу. К счастью, пока я падал, ноги запутались в перекладинах, и я повис вверх тормашками, заглядывая в устье коридора, где стояла Радость. Перепуганная до смерти коза, ударившая меня, верещала, падая в пропасть, потом донесся глухой стук, и визг прекратился.

– Эй, пацан, ты ведь еврей, правда? – раздался сверху голос.

– Не твое дело, – ответил я.

Радость схватилась за лестницу и втянула нас вместе в пещеру как раз вовремя – мимо провизжала еще одна коза. Я проехался носом по песку и заболботал, пытаясь одновременно отдышаться и отплеваться.

– Давно я еврея не пробовал. Хороший жид – больше мяса набежит. Вот что китайцам не удается: их шесть-семь скушаешь, а через полчаса опять голодный ходишь. Не примите на свой счет, мамзель.

– Что он сказал? – спросила Радость.

– Говорит, ему нравится кошерная пища. А его эта лестница выдержит?

– Сама делала.

– Великолепно.

Мы уже слышали, как под тяжестью монстра стонут веревки.