Текст книги "Истинная для мужа - предателя (СИ)"

Автор книги: Кристина Юраш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 72. Дракон

Я вошел в кабинет и закрыл дверь на ключ. Я даже дёрнул ручку, чтобы убедиться, что никто не сможет открыть её снаружи.

Взяв в руки маску, я почувствовал приступ ревности. И тут же швырнул её обратно на стол. Я знал, что уже вечер. Что сейчас должен прийти к ней и молча сесть в кресло. Знал, что сейчас я буду писать ей ответы на её маленькой ладошке. Но я пока не мог. Меня ещё трясло.

Я запер её. Я применил силу. Я еле сдержался. Я не в том состоянии, чтобы держать себя в руках. Сейчас я попытаюсь успокоиться, и тогда я приду к ней в комнату.

Что же я творю!

Я спрятал лицо в руках, задыхаясь от собственной ярости и собственного желания. Это тупик. Она никогда не простит меня. Никогда. Сейчас – тем более.

Но сейчас… сейчас я задыхаюсь. Я уже не могу дышать, когда она смотрит сквозь меня.

А когда она смотрит на того, кто прячется под маской телохранителя —

в её глазах – тепло.

И я завидую.

Завидую самому себе.

Под маской я – никто. Просто тень. Но именно эта тень может коснуться её щеки. Может вытереть слёзы. Может писать на её ладони, как будто мы – два нищих, делящих последний кусок хлеба. А герцог Остервальд? Он может только держать её за руку на балу, как трофей. Он может только целовать шею, где пульсирует знак, но не сердце. Он – хозяин. А тень – мужчина.

От ярости, бурлящей во мне, я схватил чернильницу изо всех сил швырнул её в стену.

Не от желания. От стыда. От того, что я – чудовище, которое пытается выглядеть человеком.

Я схватил чернильницу – тяжёлую, серебряную, с гербом Остервальдов – и швырнул в стену.

Стекло взорвалось. Чёрные брызги полетели, как слёзы. Я ведь больше не умею плакать. Я разучился.

Следом – стул. Потом – подсвечник. Потом – всё, что попадалось под руку.

Потому что боль внутри была сильнее, чем долг. Сильнее, чем гордость. Сильнее, чем имя, которое я ношу, как цепь на горле. «Остервальд». Я дёрнул ворот, словно пытаясь его ослабить. Словно это даст мне право на вдох.

Я подошёл к шкафу – тому самому, что не открывал с момента смерти отца. Тут были летописи семьи и прочее, что вызывало у меня отвращение.

Отец всегда держал на замке, словно оберегая сокровищницу. Он всегда кичился памятью предков, их деяниями и гордился тем, что он – Остервальд. Он хотел, чтобы я тоже гордился этим.

Я вспомнил, как однажды стоял десятилетним мальчишкой и знал, что там спесь, гордость и презрение, облачённое в буквы. Один раз я зашёл в кабинет. Отца не было, но шкаф был открыт. И я решил подойти к нему и посмотреть, что там. Просто детское любопытство.

«Не трогай! Рано тебе ещё!» – слышал я в памяти голос отца. А створка приоткрылась его рукой.

Но сейчас я уже не десятилетний мальчик.

Я открыл его, просто вырвав створку. Схватил с полки первую книгу, которую видел в руках отца тысячу раз. Серая обложка. Потрёпанная. Без названия.

И в ярости швырнул её в стену.

Книга ударилась об стену, упала и раскрылась. Я хотел взять следующую, но замер, видя что-то, чего не ожидал.

Я бережно поднял книгу, глядя на вырезанные страницы. Мой взгляд упал на нож для конвертов, лежащий на столе. Страницы аккуратно были вырезаны в форме прямоугольника, а в этом прямоугольнике – портрет в золотой рамке. В лёгкой ажурной золотой раме и сухой цветок. Портрет первой жены моего отца. На полях слова, написанные его рукой. Его почерк. Ровный, чёткий. «Люблю тебя… Я не могу без тебя…. Ты для меня всё…».

Я сглотнул, глядя в её счастливые смеющиеся глаза, на её ямочки на щёчках. И память тут же воскресила образ отца, стоящего возле окна с этой серой книгой в руках. Его рука, которая складывала её на полу, как только я входил. Ключ, который проворачивался в замке, словно запирая тайну.

Тайну его сердца.

Он всю жизнь любил свою первую жену.

«Сынок, послушай. Люди – это ресурс!» – звучал его голос. И в этот момент я помню книгу в его руках. Эту самую.

Даже будучи женатым на моей матерью – он молился на эту женщину.

Он не женился после её смерти не потому, что «наследник есть». А потому что сердце его уже было похоронено.

Я сглотнул и поднял глаза на портрет отца. Холодный, гордый герцог смотрел на мир презрительным взглядом, как и положено Остервальду.

– Ах ты… Старая циничная тварь, – прохрипел я, поднимая глаза на его портрет над камином.

Холодный. Гордый. Бесстрастный.

Как будто он и правда верил в то, чему учил.

Мои пальцы сжали книгу так, что кожа на костяшках побелела.

Чешуя вспыхнула по предплечью – не от гнева. От боли. От осознания.

Он учил меня не любить.

Потому что боялся, что я узнаю правду: любовь – это не слабость. Это приговор. Он сам любил. Сам страдал. Сам прятал свои чувства. И не позволял этого делать мне.

– Ты рассказывал сыну о том, как важно смотреть на людей как на вещи, наказывал за слёзы, за то, что он привязывался к людям, а сам… – У меня не хватило слов, чтобы выразить всё возмущение.

Я сделал шаг вперёд, хрустнув какой-то статуэткой с каминной полки.

– …Часами сидел или стоял с книгой, в которую поместил портрет своей первой жены! – прорычал я. – Любимой жены! Вот почему ты не женился после смерти мамы. Ты получил наследника и решил оставить всё как есть. Ты не любил её никогда не потому, что она – человек. А потому что ты любил другую! И при этом сам учил никого не любить!

Я опустился на пол. Обхватил голову руками.

И впервые за всю свою жизнь не сдержал рёва. Он вырвался из груди, как пламя из пасти, и стены задрожали. Чешуя расползлась по лицу, по шее, по рукам – не как защита. Как признание. Я больше не герцог. Я – зверь, который любит. И это – мой приговор.

– Ты знал, – прошептал я, голос дрожал, как у того самого мальчика, что рыдал над Мартой. – Ты знал, что такое любовь. И всё равно заставил меня поверить, что это – позор. Что любить человека – это позор для дракона. Ты не просто прятал любовь. Ты совершал ересь. Тайный культ одной женщины – в доме, где люди – ресурс.

Пусть она ударит меня. Пусть разобьёт мне лицо. Пусть назовёт меня предателем, монстром, тварью. Я заслужил. И если это единственный способ, чтобы она снова увидела во мне человека – я встану перед ней и скажу: «Бей». Потому что лучше её ненависть, чем её равнодушие.

Я поднял глаза на портрет отца. Чернила стекали по нему, словно слёзы. Казалось, что сейчас он плакал чёрными слезами.

Теперь я знаю правду. Дракон способен любить, даже если нет истинности.

Любовь – это не позор.

Почему я узнал об этом только сейчас, когда любовь превратилась в одержимость?

Глава 73

Я чувствовала себя в ловушке. Даже Джордан солидарен с мужем! Даже он!

Но ведь это не на их совести будет смерть ребенка! Не на их, а на моей! На моей! И не им, а мне с этим жить!

Я чувствовала, как внутри все рвется. До боли, до хруста.

«Если боги дали вам этот дар, так помогайте! Помогайте людям!» – звенел в голове голос отца девочки.

Внезапно послышались шаги. Ключ в замке провернулся, и дверь открылась. На пороге стоял Дион.

Он вошел в комнату и запер дверь на ключ.

– Я… я не хочу тебя видеть, – прошептала я.

Он щелкнул запонками и бросил их на пол, а потом снял с себя камзол. И тоже швырнул на пол, переступив через него.

– Давай, – прошептал он, задыхаясь и расставляя руки.

Его длинные волосы были растрёпаны.

– Вымещай ее! Я тут! Я здесь! Перед тобой! Кричи, плачь, рыдай, бей… Давай! Однажды боль кончится. И вот когда ты совсем обессилишь, тогда мы сможем с тобой говорить. Но пока вымещай!

Я смотрела на него сквозь подступающие слезы.

– Я не хочу, – прошептала я, отвернувшись.

– Давай, не стесняйся, – произнес он за моей спиной. – Это та самая комната! Та самая! С которой все началось! Пока что с тобой говорить бесполезно! А ты попробуй. Вдруг тебе легче станет? У тебя есть прекрасный шанс! Кричи! Ломай вещи!

Я молчала. Только сердце в груди гулко билось. Я не ожидала от него такого. Не ожидала такого порыва от вечно холодного герцога. Я смотрела на свои руки. Мои пальцы слегка подрагивали.

– Здесь я стоял и обнимал ее. Леонору. Здесь. На этом самом месте, – прошептал он, а голос его приближался. – И думал о том, чтобы ты умерла побыстрее! Ну, давай… Злись! Кричи! Выскажи мне всё, что болит! Я перед тобой!

– Я же просила, – прошептала я, а мой голос дрогнул. – Не заходить ко мне в комнату. Просила же… Я не хочу тебя видеть…

Внезапно он резко развернул меня, а я в ужасе посмотрела на его руку, покрытую чешуей. С ужасом посмотрела в его глаза. В них больше не было ничего человеческого.

– А придется, – произнес он. Его дыхание опаляло мои губы. – Придется.

– Отпусти меня! – дрогнувшим голосом прошептала я, пытаясь снять его руку.

– Нет! – помотал он головой. – Больше не отпущу! Говори… Давай… Всё, что болит! Мне в лицо. Хватит носить это в себе, как ценный груз!

– Не хочу, – сглотнула я, чувствуя, как все тело дрожит.

– Вымещай! – приказал он, расставляя руки, как распятый. – Я не уйду. Я не позволю тебе уйти в эту боль одной. Ты будешь кричать. Ты будешь бить. И ты будешь смотреть мне в глаза, пока не поймёшь: я не тот, кем ты меня считаешь.

– Нет…

– А если так? – послышался голос, а он жадно и яростно впился поцелуем в мои губы.

Я попыталась вырваться, но тело предало: оно запомнило его вкус, его тепло, его право. И в этом предательстве – самая страшная боль.

Он резко оторвался, словно зверь, вырвавший кусок добычи. Я чувствовала его тяжелое дыхание, опаляющее мои губы.

– Как ты посмел! – закричала я, чувствуя, как меня заполняют эмоции.

– Давай, давай, – произнес он, задыхаясь.

– Я ненавижу тебя! – закричала я, пытаясь вырваться. – Если бы ты знал, как сильно! За то, что ты предал меня! Я даже умереть не успела! А ты уже привел домой невесту!

Я чувствовала, как меня понесло. Как будто боль наконец-то нашла выход. Оттолкнула его руку, а он позволил это сделать.

– Знаешь, как мне было больно и страшно! – кричала я. – И обидно! До слез обидно! Ты обнимаешь ее! А мне даже руки не подал!

Я кричала так, словно из меня рвались демоны. Слезы текли по лицу, а все вокруг расплывалось. Я схватила шкатулку и швырнула ее в зеркало. Зеркало разлетелось на осколки.

– Если бы ты знал… – задыхалась я, чувствуя, как бью его кулаками в грудь. Дион стоял, расставив руки, а я била, била… И плакала так, что казалось, сердце разорвется от боли.

Мне кажется, моих слов уже было не разобрать. Я била его кулаками в грудь – не из силы, а из отчаяния. Костяшки заныли, будто ломались, но я не останавливалась. Его рубашка рвалась под моими пальцами, как моя душа тогда, у постели, когда он целовал Леонору.

И я укусила. До крови. Чтобы почувствовать: да, это реальность. Да, он здесь. Да, он всё ещё причиняет боль.

Я почувствовала его руки, срывающие с меня платье. Он резко дернул, а потом так же резко привлек меня к себе, целуя еще и еще. Я задыхалась болью, задыхалась его поцелуем, а тело задыхалось желанием.

Задыхаясь слезами, я чувствовала, как он усаживает меня на стол, пока пальцами изо всех сил впивалась в его разорванную рубашку.

Я простонала, когда он резко привлек меня к себе, пока его рука впивалась в мою спину.

Глава 74

Когда он вошёл в меня, я закричала – не имя, не мольбу, а просто крик, будто душа вырвалась из груди.

– Ненавижу! – всхлипнула я, чувствуя первый толчок. – Я никогда не прощу тебя за это…

Я не сдалась. Я позволила. Потому что в этом безумии – правда.

– Не прощай, – цедил он сквозь зубы. – Я согласен быть непрощенным. Никогда…

Мои колени задрожали, а я обхватила его плечи руками.

– Вот как сильно я тебя хочу… Да… Почувствуй это… А теперь почувствуй мою боль… Чувствуешь? Чувствуешь мое безумие… Только ты одна можешь его остановить… Только ты одна можешь утолить этот голод… Никто другой… Ты же это чувствуешь…

Мое тело больше не принадлежало мне. Оно принадлежало ему. Я помню, как у нас было… Два раза… Это выглядело как смесь долга и нежности. Я чувствовала холод, расстояние… Но сейчас… Сейчас все было по-другому… Я чувствовала его. Настоящего. Боль… Страсть… Исступление… Смесь страсти и боли… Тогда он молчал, а сейчас рычит, стонет… И я тогда молчала. А сейчас задыхаюсь, стону, кричу, всхлипываю.

– Ааа, – задыхалась я, изо всех сил обнимая его плечи.

Тогда он прикасался ко мне, как к гостю, которого терпят из вежливости. Сейчас его руки сжимали меня, как воздух, без которого задохнётся. Моё тело горело. Сердце ненавидело.

– Разве так я ее обнимал? Нет. Я обнимал ее, чтобы… хоть на мгновенье перестать… думать о тебе… Я дышал ее волосам, чтобы… забыть, как пахнут твои волосы… Я думал, что так мне будет легче… Да… Я хотел тебя заменить… Я пытался… – шептал он в исступлении. – Но не смог… Не смог…

Он сжал меня еще сильнее.

Он рвал меня, как зверь, который годами голодал. И я понимаю: тогда он спал с женой. А сейчас – с женщиной, которую хочет до безумия.

Мое тело внезапно сжалось – не от страха, а от чего-то древнего, что рвалось наружу. Воздух застыл. Сердце перестало биться. На мгновение мир исчез – остались только его руки, его дыхание, его имя, вырвавшееся из губ, как молитва или проклятье.

А потом – вспышка.

Белая, слепящая, будто нить в храме Судьбы, вспыхнула внутри неё. Я закричала – не от боли, а от того, что боль стала наслаждением, а ненависть – жаждой.

И я увидела её – золотую, пульсирующую, обвивающую мою тонкую нить, как змея, что ждала этого момента тысячу лет. Он не просто брал меня. Он сплетал эти нити еще сильнее.

Он замер. Только пальцы впились в её спину. Его дыхание сбилось. Глаза закрылись. И в этом молчании – в этом коротком, дрожащем выдохе и глухом стоне – я почувствовала всё: его одержимость, его страх, его разрушительную, животную потребность во мне.

А потом наступила тишина, в которой я слышала два сбившихся дыхания. Его и мое. И в этой тишине я впервые почувствовала: он не герцог. Не дракон. Просто мужчина, который боится, что потерял последнее, что имело значение.

И в этой тишине, среди разбросанных жемчужин и разорванной рубашки, между нами впервые не было стены.

Он отстранился. Не отпустил – просто замер. Его лоб упёрся в мой, его дыхание – горячее, прерывистое, как у раненого зверя.

– Теперь ты можешь говорить, – прошептал он, нежно проводя пальцами по моей щеке и касаясь губы. – Говори. Всё, что хочешь.

Глава 75

Я молчала. Потому что впервые за всё это время не было слов.

Была только боль.

И странное, предательское тепло – там, где его сердце билось в такт моему.

Я не сказала «прощаю».

Но я не вырвалась.

Он тоже молчал, словно всё понял. Что у меня кончились слова, что во мне сейчас почти не осталось боли… Поэтому он просто обнял мое дрожащее тело и положил мою голову себе на плечо.

– А теперь, – послышался шепот. – Прости меня… За то, что я ничего не смог сделать… За то, что ничем не мог помочь… За то, что побоялся лишний раз днем взять тебя за руку, потому что это причиняло мне боль… Я боялся, что разревусь, как мальчишка… Что я не выдержу этой боли… А ночью… Ночью я мог плакать… Темнота скрывает слезы… И их никто не видит…

– Ненавижу! – полушепотом вырвалось у меня, и его чешуя вспыхнула алым, как раскалённое железо.

Он не отстранился. Наоборот – прижал меня к себе сильнее, будто хотел, чтобы я почувствовала, как его кожа горит от моих слов. Но потом… потом я замолчала.

Просто смотрела в его глаза. И чешуя на его шее стала мягкой. Почти тёплой. Почти человеческой. Он задрожал. Не от желания. От страха. Потому что впервые за всю свою жизнь позволил кому-то увидеть себя настоящего.

Он отнес меня на кровать, накрыл одеялом, своей рукой.

Я прикрыла глаза, словно пытаясь осознать это сплетение нитей. Словно это был был клятвенный ритуал, который мы не просили, но совершили. И теперь мы оба – пленники. Он – пленник моей боли. Я – пленница его одержимости.

Навсегда.

Он спал. Дышал ровно, как зверь, нашедший убежище. Я осторожно выскользнула из-под его руки. На простыне остались следы – не крови, не страсти. Слёз. Моих. Его. Невидимых, но настоящих.

Я достала из коробки платье, заколола волосы и тихо открыла дверь ключом. Я знала. Карета все еще ждет. И я боялась опоздать.

– Мадам, – послышался голос Джордана. – Вы…

Он смотрел на меня, а потом на открытую дверь, в которую задувал снег.

– Вы хоть шубу наденьте… – сдался дворецкий, обрушивая на мои плечи шубу. – И я прошу вас… Будьте осторожны… Я понимаю, что не будь вы собой, вы бы никогда не стали спасать старенького дворецкого… И понимаю, что вам тяжело отказать, особенно когда речь идет о ребенке… Но, прошу вас… Будьте осторожны…

Я смотрела в его глаза.

– Ты прав, – прошептала я.

Я вышла на улицу, кутаясь в шубу. Дворецкий выглянул и, перед тем как закрыть дверь, посмотрел на карету.

Я же спешила по снегу к ней.

– Я тут! Можем ехать! – прошептала я, видя, как открывается дверь. Лицо мужчины оживилось.

– Трогай! – закричал он кучеру.

Глава 76

Карета мчалась, будто сама чувствовала, что время уходит. Я прижималась к спинке, стараясь не дрожать, но пальцы предательски подрагивали, будто всё ещё держали ту нить, что ускользала сквозь пальцы, как дым.

Рядом нервный отец сжимал медальон с портретом дочери так, что костяшки побелели. Его дыхание было прерывистым, почти судорожным. Он не просил – он требовал чуда. А я… Я знала, что чудес не бывает. Есть только цена. И я уже платила её слишком часто.

– Скажите, что все будет хорошо, – неожиданно произнес он.

Я замерла. Я не могла этого сказать. Я не знала, как будет. Поэтому вздохнула и произнесла:

– Я сделаю все возможное, – прошептала я в надежде, что эти слова хоть немного утешат его.

Карета ехала недолго. И вот она въехала в красивые ворота, а я увидела двухэтажное поместье.

Мне галантно помогли спуститься с подножки, а чужой дворецкий открыл мне дверь. Запах здесь был чужим. И я сразу это почувствовала.

– Сюда, мадам, – послышался голос служанки, а я спешила по лестнице, глядя, как быстро мелькают ее черные туфли. – Вот сюда…

Я вошла в спальню, чувствуя запах лекарств. О! Этот запах я узнаю из тысячи. Сразу вдруг стало гадко, словно хотелось их выплюнуть.

Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты, и в полумраке лицо девочки казалось восковым. Я услышала тиканье часов – медленное, неумолимое. Как будто судьба отсчитывала последние секунды.

Мать девочки сидела, словно вырезанная из воска. Её глаза были сухими, но в них пустота, глубже любой могилы. Она не плакала. Плакать – значит верить, что есть шанс. А она уже сдалась. Только пальцы, худые, как ветки, всё ещё цеплялись за детскую руку, будто боялись, что, если отпустит – душа улетит навсегда.

– Мадам, Виолетта с детства слаба здоровьем… И сегодня ей стало еще хуже… – сбивчивым шёпотом прошептала хозяйка, а я уловила едва заметный запах её духов. Она отошла в сторону, прижимая к губам платок. Я присела в кресло, пытаясь рассмотреть нить жизни ребёнка.

Тонкая, похожая на волосинку сердцевина нити. Вот на чём ещё держалась жизнь ребёнка.

Я протянула руку – и мир качнулся, будто земля ушла из-под ног. В горле стоял ком, горький, как пепел. Пальцы задрожали, но я сжала нить – ту самую, что держала жизнь этой девочки на волоске. И тут же почувствовала: моё собственное сердце замедлилось. Как будто судьба забирала у меня удар за ударом в плату за чужое дыхание.

– Доктор сказал: «Готовьтесь!» – едва выдавила из себя эти слова хозяйка. И беззвучно заплакала.

Я протянула руку, осторожно беря два конца нити, как вдруг нить лопнула. Я попыталась стянуть концы, чувствуя, как у меня слабеют руки. Такая слабость накатила на меня, что я едва могла шевелиться.

– Давай, – шептала я, пытаясь соединить их вместе.

Золотой свет соединил нить, а я выдохнула, едва ли не стекая по креслу от слабости. И только я хотела сказать, что опасность миновала, как вдруг увидела, что нить снова рвется!

Я такого не ожидала! Я успела подхватить ее и снова соединить, превозмогая слабость и лихорадку с ознобом.

Но нить опять стала рваться…

Я испугалась. Я ничего не могла поделать, кроме как снова схватить ее и сжать в руке, не давая концу ускользнуть.

– Я не могу! Она постоянно рвется! – прошептала я, пытаясь связать узел. – Опять! Не достает! Опять буквально миллиметра не хватает.

Я держала нить жизни в руке, как вдруг отец девочки закричал мне в лицо:

– Так отрежьте у кого-нибудь! Отрежьте и привяжите к моей дочери!

– Я так не могу, – твердо произнесла я. – Если вы хотите чуда – молитесь. Я не богиня. Я – женщина, которая уже умирала. И знаю цену каждой нити.

– Мне плевать! – перебил меня криком обезумевший отец. – Можете вы это или нет! Делайте! Делайте! Я приказываю вам!

– Чарльз, я тебя умоляю, – прошептала мать, пытаясь его вмешаться. – Это же герцогиня! Ты не смеешь ей приказывать…

– А ты не смеешь открывать рот! Поняла? – резко произнес мужчина, ткнув жену в грудь. – Это ты виновата в том, что случилось! Это ты не уследила за ней! Это ты позволила горничной вывести ее на улицу в осенней шапке!

Женщина захлебывалась словами, словно не имея шанса возразить. Она прижала руку к лицу, а по ее щекам потекли слезы.

– Делайте! – закричал отец. – Мне плевать, кто вы! Хоть богиня! Хоть герцогиня! Если вы не спасете мою дочь, я… я убью вас! Вы понимаете?