Текст книги "Гарпия. Одержимая местью (СИ)"
Автор книги: Кристина Денисенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Vieillesse, tristesse.
Старость – не радость.
Вы наверняка заметили, что я не расписывала каждый из четырнадцати дней в мельчайших подробностях, – у меня были на то две причины. Первая: я не веду дневник. Вторая: если бы я пересказала вам все сплетни посёлка, то эту повесть нужно было бы назвать «Мемуары и сплетни», а не «Гарпия. Одержимая местью». Но я не могла не упомянуть и об этом вечере, так как именно в этот вечер некто вздумал совершить правосудие и уже вынашивал коварный план мести. Кем был этот человек, я не знала, но я знала, что Намистиных недолюбливают многие, и не беспричинно. Причем женщины хуже отзывались о Веронике, а мужчины о Семёне. Не знаю, кто из них хуже – по-моему, они два сапога пара, но мотивы убить Семёна Намистина имелись у большего числа местных жителей, чем мотивы убить Веронику. Я категорически против мести, вражды и тем более против убийства, но другие люди, возможно, не видят иного способа избавиться от обиды, злости или зависти – как будто убив человека, они обретут покой. А если планы рухнут и пострадает невинный человек, если придётся по трупам невинных жертв идти к намеченной цели, что тогда? Неужели убийца не остановится? – Наш убийца войдёт во вкус, и выявить его из ряда подозреваемых будет непросто.
Что если Намистины сами в тайне готовы перегрызть друг другу горло? А другие? Бывший любовник Вероники – Вислюков Ян, на каждом углу кричал, что любит её и презирает Семёна, как жалкого таракана, и настанет день, когда справедливость восторжествует. Да, он каждый день пил, но разве нетрезвый ум не способен выдать гениальную идею, ну, хоть один раз на миллион? Разве Дифирамбов Элфи – настоящий любовник Вероники, настаивающий на разводе, не мог пойти к достижению цели самым простым способом: нет человека – нет проблемы? А Джеймс Бонитетов и вовсе – не только на людях называл Семёна вором и угрожал спалить его поместье, после того, как Семён открыл боулинг-клуб в старом клубе, на который у Джеймса были свои планы, но и уязвил его гордость, скомпрометировав Веронику. Даже у Хосе Игнасио был мотив, скажете вы и будете правы. А теперь подумаем над другими вопросами: кто мог тайно или открыто хотеть занять место Вероники? Кто ненавидит её? Кто желает ей смерти? Булавкина София? Журиева Миа? А может сама Яблочная Фаина – страж порядка в деловой юбке, которой Вероника не смогла навязать монашеский наряд?
Продолжим. С самого утра Каллиста Зиновьевна жаловалась на отечность ног. Я настоятельно уговаривала её разрешить мне привести Хосе Игнасио, чтобы он посоветовал, как правильно лечиться – крем, которым пользовалась Каллиста Зиновьевна, не помогал, как не помогли бы мертвому припарки.
– Само пройдет, – говорила она, а сама то капустными листьями ноги обложит и бинтом обмотает, то сырой картофелиной вздутые вены смажет.
Я сидела перед ноутбуком, подключила мобильный Интернет и добавляла вчерашние фотографии в галерею своего любимого творческого сайта. Моя покладистость почти сработала, но тревога не оставляла в покое. Нет, я не могла спокойно заниматься фотографиями, когда Каллиста Зиновьевна сидела рядом в таком состоянии, будто её ноги клевали вороны, как чайки печень Прометею.
– Так нельзя! – запротестовала я. – Хосе Игнасио облегчит ваши страдания. Я приведу его.
– Нет! – она схватила меня за руку, наклонившись к моему уху, трепещущая и обеспокоенная так, словно была маленькой девочкой, боящейся людей в белых халатах. – Не надо! – прошептала она умоляющим голосом. – Смерть стоит у порога, и я впущу ее, а не доктора.
– Не говорите так, – я сжала её холодные пальцы и заглянула с опаской в глаза.
В избытке влаги таилась тревога. Дрожь пробежала по морщинистым щекам. Худые плечи содрогнулись, и Каллиста Зиновьевна легла мне на колени, всхлипывая и шмыгая носом.
– Ничто уже не спасет меня. Я обречена, – говорила она.
Я утешала, гладила по мягким белым волосам, потом помогла лечь и, подложив под голову диванную подушку, никак не могла решиться пойти за доктором и оставить её одну.
– Может, я куплю обезболивающее?
– Нет, я посплю, и всё пройдет, – наотрез заявила она.
Часы пробили полдень.
Вероника накануне попросила меня провести занятия раньше. Она на пять вечера пригласила своих дальних родственниц из города и Эмму с Фаиной, разумеется. Я должна была прийти в три часа дня. У меня в распоряжении имелась масса времени, но, как вы понимаете, ни о каких снимках я и думать не могла, поэтому я решила занять себя и мысли уборкой в доме. Дочиста натерла все окна, везде протерла пыль, вымыла полы – Каллиста Зиновьевна спала. Проснулась она в бодром расположении духа, а я уже надела длинную юбку и собиралась идти к Намистиным.
– Даша, – встала она с дивана и, перекатываясь с ноги на ноги, вышла на середину комнаты, – я хочу сходить в поликлинику. Ну, что они со мной сделают?!
– Сходить? Давайте я приведу Хосе Игнасио!
– Нет! – опять прозвучало категорично.
– Тогда я вас проведу до кабинета Хосе Игнасио, но только поздороваюсь с ним и сразу же вас оставлю – у меня через пятнадцать минут занятия.
– Хорошо, – согласилась она.
Каллиста Зиновьевна пополоскала рот, сунула в него мятную конфету, в коридоре накинула цветастый платок и выцветший плащ. Ни следа не осталось от недавних опасений, рыданий и жалоб, но каждый шаг по-прежнему ей давался тяжело. За двором мы встретили Эмму – она с пакетами продуктов шла из магазина к Веронике.
– Дружба с Вероникой ее погубит, – голосом прорицательницы, внушающим страх, сказала Каллиста Зиновьевна, когда Эмма уже не могла расслышать её слова.
Бесполезно было спрашивать, почему она так решила, – Каллиста Зиновьевна завела разговор о Лилии – соседке, тайно влюбленной в Джеймса, и размышляла над тем, как сблизить эту парочку.
– Моё самое большое желание, чтобы Лиля и Джеймс поженились! – сказала она у порога с красным крестом.
Что я могла ответить? – О Джеймсе я много слышала, но за две недели ни разу так и не увидела; с Лилией виделась несколько раз, но по душам не говорили. Я лишь улыбнулась, поощряя столь светлое романтическое желание, и мы вошли в поликлинику.
За стеклом с надписью «Регистратура» сидела смуглая медсестра с черными длинными косами. Она подняла на нас маленькие карие глазки, серьезные и наблюдательные. На хитроватом лице вспыхнул алый румянец, и кожа на щеках напомнила панцирь сваренного рака. Что это – стеснительность или неприязнь? Девушка привстала, открыла окошко, и холодное «здравствуйте» заставило моё сердце биться быстрее – я с детства на дух не переношу больничный запах и белые халаты.
– На приём или в аптечный пункт? – спросила она.
– На приём.
– Окунева? – она повернулась к стеллажу и, не дожидаясь ответа, тонкими пальчиками начала перебирать толстые медицинские карточки, разложенные в алфавитном порядке.
Карточку Каллисты Зиновьевны в нужной стопке Миа не обнаружила и перешла уверенным шагом к другой полке. Её движения были торопливы, но пластичны. Холёной ручкой она расторопно отыскала карточку и, сделав наспех пометку в журнале, выдала её нам, наградив обоих вопиющим взглядом из-под раскосых бровей в форме месяца.
– Доктор в терапевтическом кабинете, – прозвучало монотонно.
В коридоре негромко играла музыка – Хосе Игнасио слушал радио. Без музыки здесь было бы тихо как в морге – посетителей нет, как будто никто не болеет. Хотя, что тут удивительного – время без двух минут три – даже в городских поликлиниках и больницах многолюдно только в первой половине дня. Я постучала в кабинет. Хосе Игнасио встретил нас милой улыбкой:
– Вы ко мне?! – он поднялся, отложив тяжелую книгу с пожелтевшими страницами. «Энциклопедия болезней желудочно-кишечного тракта» прочитала я название и улыбнулась – не устаёт самосовершенствоваться.
– У Каллисты Зиновьевны отекли ноги, вздулись вены и появилось покраснение на коже. Возможно из-за крема, которым она пользовалась, – добавила я после приветствия, но сама не верила в то, что говорила. Мне казалось, что всё это признаки какой-то болезни, которую нужно лечить.
– Вы присаживайтесь, – Хосе Игнасио заботливо усадил Каллисту Зиновьевну на кушетку. Она заметно волновалась, и мне не хотелось оставлять её в такую минуту, но часы показывали без одной минуты три.
– Я отменю уроки, – решила я молниеносно, – извинюсь и скажу, что не смогла…
Каллиста Зиновьевна не дала мне договорить:
– Не выдумывайте, Даша, вас с нетерпением ждут мальчуганы Намистиных. Идите и не волнуйтесь – я дойду домой и без посторонней помощи.
– Нет, – запротестовала я точно так, как Каллиста Зиновьевна утром.
– Хосе Игнасио, скажите Даше, чтобы не срывала уроки! – обратилась она к нему с наигранной строгостью.
– Даша, я провожу Каллисту Зиновьевну до самой калитки – не волнуйся – после обеда здесь всё равно делать нечего, а если кто-то придёт, то я ведь быстро вернусь. Одна нога там – другая здесь.
– Ну, хорошо – уговорили. – Я подмигнула своему спасителю, простилась взглядом с Каллистой Зиновьевной и вышла.
Миа беззвучно шла по коридору в самый конец. Судя по плакатам с рекламой медицинских препаратов, в конце коридора был аптечный пункт, а поскольку Миа – единственная медсестра на всю поликлинику, она совмещала две должности, поэтому в одном кабинете и не сидела.
Les apparences sont trompeuses.
Наружность обманчива.
Я поспешила к Намистиным. Не буду останавливаться на том, каким взглядом обволок меня Семён – словно набросил сеть на бесчисленный косяк откормленных карпов; пропущу, пожалуй, и расспросы Вероники о здоровье Каллисты Зиновьевны, и, само собой, не стану вас нагружать тем, как я вела математику и французский, – всё это несущественно по сравнению с тем, что произошло за стенами поместья Намистиных.
Еще светило солнце, низкое бледное, словно за плотной серой простынкой. К Намистиным приехали гости – пунктуальные – мои часы показывали ровно пять вечера. Я отправилась домой – мучительное беспокойство захлестнуло с новой силой. Было слишком тихо. Казалось бы, всё как всегда, но нет – калитка плохо прикрыта, Дружок не встречал, а на крыльце у самой двери я обнаружила розовый пакет с сердечками. Сначала я удивилась. Подошла к крыльцу, позвала Дружка – тишина. Заглянула в пакет – бутылка коньяка, коробка конфет и записка: «Дарья Леонардовна, я осознал свою ошибку – прошу меня простить. Семён». Я подняла пакет и толкнула дверь, но она оказалась запертой, и тут я испугалась не на шутку – неужели Каллиста Зиновьевна еще не дома? Я постучала в дверь и крикнула: «Каллиста Зиновьевна, вы дома?» Она не отвечала. Ответом была лишь жуткая тишина. Еще и Дружок куда-то исчез. Стоять и задаваться вопросами было невыносимо – от волнения я замерзла, хоть на улице во всю цвела весна. Войти я никак не могла – ключ от второго входа я никогда не брала с собой, а ключ от первого – Каллиста Зиновьевна положила к себе в карман, когда мы направлялись в поликлинику. Что же мне делать? – думала я.
Презент Семёна я вернула на прежнее место и хотела уже бежать к Хосе Игнасио, как заметила его легкую походку – он возвращался с работы. Я как гончая преодолела двор и, похоже, своим растрепанным видом перепугала и самого Хосе Игнасио.
– Что с тобой? – спросил он, метнувшись ко мне, как только заметил. Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, а я будто дар речи потеряла.
– Каллисты Зиновьевны нет! – объяснила я, переводя дыхание. – Ты обещал, что отведешь её домой? Ты выполнил своё обещание? – я упрекала его, предчувствуя, что-то нехорошее.
– Успокойся, может она зашла к соседке на чай. Не волнуйся ты так – я обработал ей воспаленные язвы таким составом, что она через пятнадцать минут и думать о боли забыла. Мы полчаса разговаривали, потом я вызвался её проводить, как и обещал, но пришел Ян Вислюков с ожогами обеих кистей – кричал и стонал, и Каллиста Зиновьевна, бодрая и разговорчивая, попрощалась со мной. Не думаю, что она свалилась бы где-то по дороге, но если хочешь, я пойду её искать – обойду всех старушек; ты только не накручивай себя – найдется твоя Каллиста Зиновьевна.
– Она за две недели выходила со двора всего пару раз, и еще ни разу не случалось, чтобы она не ждала меня дома. Она ведь знает, что я не беру с собой ключ. У нее ведь не склероз, а только ноги больные.
– Тогда давай так: я по правой стороне обхожу каждый дом – ты по левой.
Я согласилась, и пошла к калитке Лилии Оливер. Залаял её лохматый пёс, похожий как две капли воды на Дружка; я ему повторяла как сумасшедшая: «Лай громче, лай, ну, где же твоя хозяйка!» Лилия выглянула в окошко, и уже через минуту быстро шла мне навстречу, с легким румянцем на белой алебастровой коже. Соломенные волосы были собраны высоко на затылке, а прямые длинные пряди ниспадали на плечи; их теребил ветер, то и дело бросал в нежное невинное личико с мягкими чертами. Лилии не было и тридцати – стройная миниатюрная девочка с лебединой шеей, мелодичным голосом и миллионом сложных образов в голове.
– Здравствуйте, Даша, – заговорила она, не дойдя до калитки, – что-то случилось? Вы так напряжены, будто проглотили баскетбольную биту.
Очень остроумно! Но в тот миг я пропустила мимо ушей это сравнение.
– Каллиста Зиновьевна не у вас? – спросила я, сдерживая волнение.
– Не у меня, и я в полном неведении, где она и с кем. С вашим приездом я перестала читать ей стихи; новая поэма дописана до точки, а трагический финал я оплакиваю в полном одиночестве, потому что у Каллисты Зиновьевны тоже дар рассказчика и теперь, когда у неё появился постоянный слушатель, мои сонеты ей уже не так важны, как раньше.
– Бросьте! Если хотите, вместе поплачем над вашей поэмой, только помогите отыскать Каллисту Зиновьевну. Она исчезла.
– Как исчезла? Испарилась как роса на солнце?
Вдруг откуда ни возьмись на меня налетел Дружок, схватил за подол юбки и потащил за собой.
– Он знает, где Каллиста Зиновьевна! – закричала я.
Хосе Игнасио, опросив соседей Намистиных, шел к нам; Дружок запищал, и его мордочка, словно мокрая от слез, жалобно вздрагивала; Лилия решительно взглянула на меня:
– Бессмертны только боги, – раздался её голос, и мне почудилось, что я слышу похоронный марш.
Втроём мы побежали за Дружком. Он вёл нас к поликлинике, но не к центральному входу – дворняжка остановилась у дальнего угла здания и заскулила. У меня сердце колотилось от бега, а тут еще и словно оборвалось и в пятки ушло. Я боялась увидеть Каллисту Зиновьевну мертвой за этим углом.
– Стойте здесь, я посмотрю, что там, – сказал Хосе Игнасио и преградил нам путь, расставив руки.
– Нет, что бы там ни было, я с тобой, – запротестовала я.
– И я, – отозвалась Лилия.
Хосе Игнасио не стал спорить, и мы пошли втроём.
Каллиста Зиновьевна лежала без чувств, вывалив язык. Плащ был расстегнут, на груди лежал крестик на порванном шнуре. Вероятно, её им и задушили, но как всё это могло произойти, я не представляла. Хосе Игнасио принялся щупать пульс, но стеклянный неподвижный взгляд говорил сам за себя. Я опустилась на колени – меня привлекла рука, а точнее белая фигурка в ней. Это был шахматный конь – белый конь. Я побоялась прикасаться из-за отпечатков. Мало ли.
– Её убили, – констатировал Хосе Игнасио. – Нужно вызывать полицию.
– Цветы отцветают, и солнце заходит, но кто же насильно тянул за шнурок? – так, то ли гениально, то ли наоборот, говорила Лилия.
– И белый конь в руке…
– Откуда?
– Загадку эту наша дама должна в два счета разгадать! – опять сказала Лилия, и мы переглянулись.
– Фаина? – спросила я.
– Нужно вызывать городских, – Хосе Игнасио поднялся и начал звонить по телефону.
– Неужели никто ничего не слышал? – я огляделась. Место прямо идеальное для тихого убийства – никаких свидетелей. Вопросы так и лезли в голову. Что Каллиста Зиновьевна делала за поликлиникой – зашла за угол справить нужду, но почему не воспользовалась служебным туалетом? Кто заманил её сюда? Если она кричала, почему Хосе Игнасио не услышал, или Миа? Почему убийца задушил её, а не стукнул камнем по голове? Откуда взялся белый конь? Случайное ли это убийство или запланированное? Если запланированное, то что плохого сделала эта несчастная старушка? Растрепала всему посёлку, что о планах Элфи? Я содрогнулась, чувствуя себя отчасти виновной – я должна была отменить уроки, и Каллиста Зиновьевна осталась бы жива.
Такого испорченного вечера еще не было в моей жизни. Первый, но не последний. Двигать тело Хосе Игнасио запретил, но, похлопав по карманам, определил, в каком из них лежит ключ, достал и передал его мне; Лилия привела Фаину, еще не слишком пьяную, но толку от неё было как с козла молока; подходили любопытные соседи; Фаина заметила белого коня, как и мы, и тоже не взяла его в руки, так мы и толпились за поликлиникой, дожидаясь приезда наряда полиции.
Позже нас допросили (меня, Хосе Игнасио и Лилию). Фаина уехала вместе с полицейскими, телом Каллисты Зиновьевны и фигуркой коня в прозрачном пакетике. Все расходились по домам, а меня охватывала паника от одной мысли, что я буду ночевать одна, что мне опять не с кем будет поговорить, а еще я подумала, что это только начало вереницы загадочных убийств, и была права. Знала бы, ни за что бы не нанималась к Намистиным: речки, леса и живописные пейзажи и в других посёлках есть, где старушек не душат нательным крестом.
– Если хотите, Даша, я переночую эту ночь у вас, – предложила Лилия, будто читала мои мысли.
Я согласилась. Мы пошли. Лилия словно впала в транс и всю дорогу молчала, потом попросила подождать ее – ей нужно было закрыть дом; Хосе Игнасио выглядел не наилучшим образом – как и я, винил себя, что не отвел Каллисту Зиновьевну домой.
– Ян так кричал, что кроме его криков я ничего не слышал, – повторил он перед тем, как проститься, – возможно, в те минуты Каллиста Зиновьевна нуждалась в моей помощи больше, чем он, но я слышал только Вислюкова. Только его стоны и мольбы спасти ему руки.
– Скорее всего, так и было, – ответила я, и мы попрощались.
La vengeance est plus douce que le miel.
Месть слаще мёда.
Через полтора часа Хосе Игнасио был уже у меня – Лилия жутко напугала меня, а дело было так:
Стресс – как еще назвать состояние, когда осознаешь, что смерть неминуема, и что она прибрала к рукам женщину восьмидесяти пяти лет таким чудовищным образом. В доме без Каллисты Зиновьевны было пусто и страшно. Я надела вязаные носки, чувствуя внутри неописуемое опустошение, – Лилия была в таких же. От стресса разыгрался зверский аппетит, и мы на скорую руку приготовили омлет на сале, бутерброды с колбасой и сыром, открыли банку грибов и бутылку коньяка, презентованную мне накануне. Лилия сразу отметила: «Любимый коньяк Намистиных», но не расспрашивала ни о чем, хотя не могла не понять, что это презент.
Мы сидели за кухонным столом. Печь прогорела. Было нежарко.
– Я неразбавленный коньяк не пью, – сказала я, когда Лилия простодушно ухватила две чашки. – Только с кофе.
Я поставила чайник. Лилия налила себе в чашку совсем немножко – на два глотка. Что-то в её лице казалось мне сердитым, суетным, что-то спокойным и невозмутимым никакими событиями. Брови сдвинуты, и на переносице образовались две четкие морщинки, а глаза не выражали никаких эмоций, словно её душа вместо зеркала смотрела в пустой колодец. Губы стиснуты, но овал лица оставался безобидным и прекрасным. Она поднесла чашку к носу, глубоко вдохнула и произнесла медленно, тихо и загадочно:
– Следы от шнура на ладонях убийца не смоет водой.
– Лиля, мне кажется, что убийца не стал бы душить таким способом, – предположила я, – шнур бы не только порезал ему руки, но и следы на шее Каллисты Зиновьевны были бы глубже. Он вполне мог задушить её голыми руками, а крест сорвать после. Зачем убийца вообще трогал крест?
– Из мести оставляют знаки и тешат свое «я» возмездием над злом, – манера Лилии выражать свои мысли при других обстоятельствах меня бы позабавила, но тогда я терялась в догадках, что же она имеет в виду.
– Каллиста Зиновьевна как-то рассказывала о давнем случае с Миа, когда она поклялась крестом, что застала девчонку со своим внуком на горячем, но это было так давно, что вызывает массу сомнений в том, что Миа могла пойти на такой поступок. Не могла же она задушить старушку из-за старой обиды – столько лет прошло? И она помогала Хосе Игнасио оказывать первую помощь Яну.
Лилия смочила губы в коньяке:
– Улики не всегда виновных выдают! – и снова этот стихотворный ритм. – Еще не факт, что крест не совпаденье, как белый конь не значит, что Семён стоит с Фаиной за коварным преступленьем!
– Но кто же мог отважиться убить старушку – она как божий одуванчик, да еще больна? – спросила я.
– Её душили – это факт неоспоримый. Руками иль шнуром – вопрос иной. Ожоги и бинты перчатками ль не послужили, когда под синим змеем обезумел Вислюков?
Я несколько смешалась:
– При чем здесь Вислюков? Хосе Игнасио сказал, что Каллиста Зиновьевна ушла, а Ян Вислюков пришел. Вероятнее всего, Каллисту Зиновьевну задушили во время оказания помощи Вислюкову. Что бы она делала за поликлиникой, пока Вислюкову раны обрабатывали? Да, и как он больными руками смог бы удушить? Нет, что-то не так. Мне кажется, что Вислюков кричал в кабинете у Хосе Игнасио, когда кто-то набросился на Каллисту Зиновьевну за поликлиникой, – отстаивала я свою точку зрения.
– У Семёна и Фаины – короля и королевы, алиби, как не крути, – хоть конь белый прямым текстом не в их пользу говорит.
– Убийца намерено подложил фигурку, чтобы запутать следствие. Если бы шахматист совершал убийство, то не выдавал бы себя подобными штучками.
– Что гадать нам на гуще кофейной, разбудил кто дремавшее зло? Пусть гадает Фаина – наш гений, шахматист и любитель кино! – произнесла она, улыбаясь.
Её глаза загорелись, в них блеснул огонек. Лилия отбросила повадки скромницы, и лицо уже не казалось столь невинным. Общее его выражение наталкивало на мысли о сумасшедшей поэтессе. Она допила коньяк, чуть поморщила носик и, не закусывая, сказала, что коньяк настолько хорош, что хочется облизать губы, а не занюхать рукавом, как после дешевой бормотухи местных виноделов. Тем временем закипел электрический чайник; я сделала нам кофе с коньяком, и разговор плавно перетек в другое русло – Лилия читала наизусть свою поэму о несчастной любви глобуса к шариковой ручке. Стихи были специфические – длинные монологи глобуса, написанные в стиле рондо с систематическим повторением первых двух слов: «Прости, прощай».
У меня мурашки побежали от её стихов, я и про кофе забыла, а в Лилию будто дух вселился – её бледная кожа покрылась каплями липкого пота; к ней приклеились потемневшие пряди; лицо перекосилось, а губы заметно распухали и приобретали фиолетовый оттенок; глаза расширились, и в черных значках застыла растерянность. Я вскочила с места, ничего не понимая.
Лилия пошевелила изуродованными губами:
– Мне диктует душа слов порядок незвучный. В моём мире мигрени рождают рассвет, буквой «Г» ходит солнце по шахматным тучам… Я лечу белой птицей. Кто выключил свет? – она упала с табуретки на пол, обе руки прижимая к вискам.
Возможно, аллергия на грибы, – подумала я. Коснулась её лица – она горела. Распухшие губы ничего хорошего не предвещали, и я пулей побежала за помощью к Хосе Игнасио. Он как доктор больше меня знает, что делать в подобных случаях.
Я оторвала Хосе Игнасио от чтения. Постучала в окно, и он обеспокоенный сорвался с места, так же быстро, как и я, когда поняла, что есть серьезная угроза здоровью и жизни Лилии. Мы побежали к ней, не теряя ни единой минуты, – Хосе Игнасио был в полосатом махровом халате, носках и комнатных тапочках. Его волосатые икры тогда ничуть не заботили меня, но позже я вспоминала его ноги с улыбкой. По пути я перечислила всё, что лежало на столе и чем, по моему мнению, могла отравиться Лилия. Хосе Игнасио больше заинтересовал коньяк, чем грибы. Он предположил, что в бутылке был яд.
– Коньяк? – встрепенулась я. – Я тоже отпила несколько глотков, но не чистого коньяка, а только кофе с коньяком, и со мной всё в полном порядке. Слава Богу! – я сплюнула через плечо три раза.
– Лилия пила и чистый коньяк, и кофе с коньяком? Возможно, дело в дозе, а возможно, и в особенностях организма.
Надо ли описывать, что творилось со мной – возможно, меня пытались убить. Мне предназначалась эта бутылка коньяка, а пострадала и без того несчастная поэтесса. Я в двух словах рассказала о пакете с сердечками, записке и коньяке с конфетами. Хосе Игнасио предположил, что Семён так решил наказать меня за отказ, но я отказывалась в это верить.
– Сильное токсическое отравление, – сказал Хосе Игнасио, как только увидел отекшие губы Лилии. – Сомнений нет, в бутылке яд.
– Это не грибы? – спросила я с надеждой на случайное стечение обстоятельств.
– Нет, это не грибы, и я тут, похоже, бессилен.
Хосе Игнасио попросил воспользоваться моим телефоном. Он вызвал скорую помощь, а до приезда городских мы перенесли Лилию в ванную комнату и пытались привести её в чувства – она, не открывая глаз, послушно пила воду и сплевывала редкую пенную слизь. Рвотный рефлекс срабатывал; она кашляла и плевалась; как мне хотелось тогда вывернуть её желудок наизнанку, чтобы она не мучилась, чтобы в желудке не осталось ничего, что вызвало такую реакцию.
– Это сильнейший яд, – всё удивлялся Хосе Игнасио, глядя то на меня, то на муки Лилии. – Понятия не имею, что именно, но если в малом количестве, он вызывает отек тканей и жар, то не представляю, что бы было, если бы вы выпили по бокалу этой ужасной гадости из красивой бутылки.
– Это подсудное дело, – закричала я. – У меня есть записка Семёна, откупоренная бутылка… Мы проведем экспертизу. Надо и конфеты отдать на анализ! Слава Богу, мы так и не открыли коробку. Если это Семён, я всё сделаю, чтобы он получил по заслугам.
Бедняжка Лилия содрогалась, склоняясь над ванной. Мы вдвоём удерживали её легкое тело, стараясь облегчить болезненные мучения. Наконец её вырвало темной мутной массой, и она обессиленная сползла вниз. Хосе Игнасио заставил её выпить еще чашку воды, и на обескровленной белой коже появился слабый румянец. Я обняла Лилию, словно согревая от холода. Она всё еще была горячей, но дрожала как мокрый котенок на ветру. Прическа распалась, и я гладила её длинные красивые волосы, разбросанные по спине.
– Она поправится, верно? – спросила я.
– Думаю, да, но придется очистить кровь от вредных токсинов. Ей повезло, что она не пьет коньяк бокалами, как Вероника, к примеру, иначе мы бы её не спасли, а городские доктора, ты видишь, не спешат на вызов.
– То есть, если бы эта бутылка предназначалась, скажем, для праздничного застолья, то все, кто выпил бы по бокалу, умерли бы? – я вдруг подумала, что Семён не собирался меня травить: я же коньяк пью только с кофе, да и то не увлекаюсь. – Что если этой бутылкой хотели отравить Намистиных? У них сегодня гости – уверена, они запаслись коньяком… Что если…
– Пусть Семён и потрудится ответить нам, откуда у него эта бутылка коньяка. Ты и Лилия должны написать заявления в полицию. Отравление – это не шуточное дело. Пусть выясняют, какое отношение к яду в бутылке имеет Семён.
Мы услышали, как за двором остановилась машина. Приехала «скорая». Хосе Игнасио высказал доктору свои предположения об отравленном коньяке и конфетах, и мой злополучный подарок отправился вместе с Лилией в городскую больницу. Мне ехать не потребовалось, а результаты анализов я узнала на следующее утро – в коньяке действительно был смертельный яд.
