Текст книги "Холера (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Словно прочитав ее мысли, тот зашамкал губами.

– Сосновое масло есть продукт взаимоумирающих негоцианских структур.

После чего, сделав короткий приглашающий жест, от которого хрустнули его сухие кости, двинулся куда-то в недра дома. Холера вздохнула. Она была бы рада отклонить это приглашение, но здраво рассудила, что в ее положении едва ли может позволить себе такую роскошь. Дверь больше не дрожала от ударов, но это вовсе не значило, что Ланцетта убралась куда подальше.

Пожалуй, в этих обстоятельствах ей стоит достать из чулана весь запас хороших манер и играть роль благодарной гостьи, чтобы сумасшедший старик, чего доброго, не выставил ее за дверь. Не самая приятная работа, но и не самая сложная на свете, пожалуй.

Холера вздохнула и двинулась следом.

Дом этот сразу произвел на нее странное впечатление. Это впечатление возникло в тот миг, когда она переступила его порог, и в дальнейшем только усиливалось, однако сформулировать его было не проще, чем сложносоставную команду на адском наречии.

Он был… Просторным. Совсем не те каморки, что липнут друг к другу боками, точно в Грейстэйле, точно жабья икра, или неухоженные сумрачные кельи Блауштадта. Высокие потолки, просторные комнаты – не одна, не две, а целая анфилада – широкие, хоть и наглухо закрытые ставнями, окна.

Пожалуй, дом был даже уютным, в нем водилась мебель, висели картины, где-то в отдалении маячил даже шахматный столик с расставленными фигурами. Но уют этот показался Холере весьма своеобразным. Каким-то… сухим?

Сухой старик и сухой дом. Саркома наверняка нашла бы, что съязвить по этому поводу. Утомленная погоней Холера не собиралась напрягать свое остроумие лишний раз, сосредоточившись на том, чтобы не отставать от старика, спокойно ковыляющего вперед с монотонностью грузового аутовагена.

Несмотря на отлично обставленный интерьер и отсутствие пыли дом казался необжитым, запущенным. Точно сердцевинка высохшего грецкого ореха, в которой вместо спелого золотистого ядра обнаруживаешь лишь тонкие серые перегородки и труху.

Это из-за жары, подумала Холера, жалея, что так и не завела себе веер. Просто отчаянно топят здесь.

Тепло, которое поначалу показалось ей блаженным, быстро сделалось удушливым, обкладывающим все тело, точно плотная нечёсаная шерсть, почти раздражающим. Не потому, что в доме в самом деле было сильно натоплено, скорее, из-за застойного духа, царившего здесь. Судя по всему, окна не открывались со времен восхождения на престол последнего императора, отчего внутри комнат установился мертвый удушливый штиль, не нарушаемый даже малейшим сквознячком. Ну, старику в его возрасте, наверно, это и полезно, а вот всем прочим… Что ж, теперь понятно, отчего он выглядит как обтянутый тряпьем скелет. В этом сухом склепе он за долгие годы попросту высох, как вяленая рыба, тепло высосало из его тела все соки и жир.

– А здесь мило, – произнесла Холера сквозь зубы, борясь с желанием стянуть с себя мокрый колет, – Сами придумывали интерьер?

Хозяин, ковылявший впереди, на миг приостановился.

– Всенаправленный поручитель возобладает над вялой стихией, – провозгласил он своим спокойным негромким голосом, – Долженствующе.

Ну, еще бы! Холера фыркнула. Скорее ворона на площади споет «Броккенских чертовок», чем этот мешок с костями выдаст что-то осмысленное. Что бы ни помещалось в его голове, оно давно уже перемешалось, высохло и не представляло ни малейшей ценности. Странно, что это чучело еще способно передвигаться на своих двоих и совершать подобие осмысленных действий…

Странный дом и странный старик. Они оба определенно ей не нравились, но это не было поводом отказаться от радушного и весьма своевременного приглашения. По правде сказать, ей не нравилось дохера народу в Брокке, а этот как будто был не опаснее прочих. По крайней мере, не бросался на гостей с ножом, не кусался и не вытворял тех штук, которые вытворяют обычно городские сумасшедшие. Даже если он внезапно сделается буен… Холера мысленно хохотнула. Если этот ворох иссохших костей попытается причинить ей вред, хватит хорошего щелбана, чтоб вышибить из него заплутавший среди костей дух.

Вскоре она поняла причину царящей внутри сухости, которая уже не казалась ей приятной, напротив, удушливой, как вуаль из чрезмерно плотной ткани, натянутая на лицо.

Все оконные ставни в доме были накрепко заперты. Мало того, что заперты, кто-то потратил немало времени и сил, чтоб полностью оградить себя от внешнего мира, кропотливо законопатив даже мельчайшие щели в них варом, войлоком и жеванной бумагой. Подобные меры, без сомнения, были действенны. Лишившись даже мельчайших щелей, сквозь которые мог бы пробраться сквозняк, дом стал собирать в себе тепло, точно огромный пузырь из овечьих кишок, при этом почти лишившись циркуляции воздуха.

Черт, неудивительно, что внутри стоит такой спёртый и липкий дух!

Холера с отвращением втянула носом воздух. Только миновав прихожую она стала ощущать царящий здесь неприятный запах, отдающий землей и кисловатый, похожий на тот мерзкий душок, что стоит в жаркие дни над прилавками флэйшхендлеров. Это был запах тлена, сухого некроза, который медленно пожирал все содержимое дома, включая мебель, портьеры, перекрытия, ковры и прочий скарб. Неудивительно, что за долгие годы он превратил в живую мумию и самого хозяина.

Гадостный дух, после которого невольно хочется промочить горло глотком холодного и сырого броккенбургского воздуха, ядовитого от количества сгоревших в нем чар.

Неприятный дом. Неуютный, душный, затхлый. Но это, черт возьми, был настоящий дом, глубоко укоренившийся в камне Броккена, точно зуб в челюсти. У нее самой никогда не было места, которое она могла бы назвать своим домом, а кровати, чаще представлявшие собой дрянную койку, чем царственное ложе, редко принадлежали ей больше, чем на одну ночь.

Если разобраться, даже каморка в Малом Замке, где она ютилась, не принадлежала ей. Она была собственностью «Сучьей Баталии», которая милостью магистра Вариоллы была отдана ей во временное пользование, не более того.

Однако жить в таком доме она бы, пожалуй, отказалась даже если бы ей за это приплачивали. Душно, затхло и жарко. И этот запах…

Холера затрясла головой, чтобы вышвырнуть никчемные мысли. Ей не придется здесь жить, деля дом с сухим старикашкой, это лишь ее временное убежище и в этом качестве лучше многих других вариантов. Только и всего.

Старик выглядел не более опасным, чем засушенная веточка флердоранжа, выпавшая из старой книги, но Холера всякий раз едва не вздрагивала, наткнувшись на взгляд его бесцветных глаз. Двигался он как кукла, чьи нити удерживает рука ребенка, порывисто и с отчетливым скрипом шарниров.

Интересно, кем он был, прежде чем выжил из ума и сделался затворником, мумифицировав себя заживо?

Заклинателем демонов, дерзнувшим достичь тех высот власти, которые не по чину человеческому существу?

Ученым-алхимиком, которого гордыня привела к краху в попытке создать Философский камень?

Невоздержанным гедонистом, жаждущим постичь все виды удовольствий, которые может предложить Ад?

Черт, даже гадать бессмысленно. У человека, живущего в Броккенбурге, возможностей сойти с ума больше, чем оспин на лице у доярки. Самый простой способ из известных Холере, заключался в проявлении небрежности по части магических дел. Узоры чар это не только невидимые ручейки энергии, которая, будучи высвобожденной, легко превратит неосторожного заклинателя в щепотку пепла внутри его собственных пуленов[3]. Это еще и тропинки, ведущие вглубь Адского царства, в измерения, которые гибельны для человеческого разума, поскольку основаны на законах мироздания, невозможных для осмысления, и подчиняются логике Ада, которая сама по себе способна сварить вкрутую мозг прямо в черепе. Неудивительно, что чародеи, проявившие излишнюю самонадеянность в изучении этих троп, часто кончают жизнь в виде вопящих безумцев.

Мейстерин Цанг, уважаемый магистр суггестии, чертя сложный многовекторный пентакль на полу аудитории, случайно выронила мел, оставивший на сложнейшем рисунке лишнюю черту. Мелкая оплошность, стоившая, тем не менее, мейстерин Цанг рассудка. Тем же вечером, пожаловавшись на головную боль, она раньше закончила занятия и отправилась домой. Видимо, ее состояние было даже хуже, чем предполагалось, потому что на следующий день она так и не появилась в университете, чтоб прочесть ординарную лекцию по суггестии. Заменять ее пришлось кому-то из ведьм четвертого круга. Но и на следующий день мейстерин Цанг не сочла возможным посетить свои занятия. На третий день обеспокоенный проректор Пестриттер послал к ней Страшлу с запиской.

Тем днем в Малый Замок Страшла вернулась еще более мрачной, чем обычно. Вполне серьезно отнесясь к своему поручению, она нашла дом мейстерин Цанг, однако попасть внутрь не смогла, даром что битый час барабанила в дверь. В доме определенно кто-то был, она видела дым над трубой, более того, ощущала запах готовящейся еды, от которого у нее текли слюнки. Пахло чем-то до крайности аппетитным, кажется, тушеным с яблоками мясом. Судя по всему, мейстерин Цанг, запершись, стряпала, ожидая прихода гостей. Упрямая как тысяча чертей, Страшла забралась по водосточной трубе на второй этаж и заглянула в окно. О том, что она увидела там, Страшла рассказала лишь Вариолле, Гасте и Каррион, за запертыми дверями, но Холера не упустила возможности подслушать, потому знала детали.

Хозяйка дома в самом деле была дома, но не потому, что готовила кушанья для своих гостей. Она сама сделалась кушаньем. Страшла провела в ее доме немного времени, но того, что ей удалось узнать, было достаточно, чтобы восстановить порядок ее действий. Мейстерин Цанг оказалась не только опытным преподавателем суггестии, но и толковым кулинаром. Вспоров себе живот портновскими ножницами, она нафаршировала сама себя цукатами и яблоками, после чего зашила его грубой дратвой и, истекая кровью, залезла в разогретую печь. Страшла была не очень-то щедра на детали, но того, что услышала Холера, было достаточно, чтобы понять, блюдо к тому моменту уже безнадежно подгорело…

Существовали и более простые способы распроститься с собственным рассудком, не связанные с магическими ритуалами. Например, проявить неуважение к своему сеньору или просто попасться ему под горячую руку, когда тот не в духе. Холера хорошо помнила Филярию, молчаливую ведьму из «Ордена Анжель де ля Барт» годом старше нее. Никто не знал, чем она прогневала своего господина, властителя ее души, но у многих появилась возможность оценить его изощренную изобретательность. Он не стал подвергать свою ученицу пыткам, вместо этого он расколол ее разум на несколько десятков осколков, причем каждый из этих осколков воображал себя самостоятельной личностью, запертой в общем теле.

Должно быть, эти личности не очень-то мирно уживались друг с другом в голове Филярии, с тех пор ее часто видели безутешно рыдающей, хрипло хохочущей или вовсе ожесточенно спорящей с самой собой. Спустя полгода, изможденная, бледная, вымотанная бесконечной борьбой между своими «я», она нашла способ навести порядок в своей голове, когда одним прекрасным днем, стащив в оружейной лавке Броккенбурга кремневый пистолет, вышибла себе мозги в чулане кафедры предсказаний, превратив всех личностей, населяющих ее разум, в усеявшие стену одинаковые пятна.

Едва ли сухой старик расплачивался за неуважение к своему сеньору. Будучи мужчиной, он мог позволить себе черпать силу Ада без посредника, не унижая себя вассальной клятвой.

Сука-жизнь, подумала Холера, тоскливо разглядывая его скрипящие позвонки, норовящие перетереть друг друга. Сколько бы тайн ни было разгадано за века прогресса, сколько бы демонов ни поставлено на службу познанию, жизнь устроена все тем же паскудным образом, что и тысячу лет назад. Мальчиков она учит завоевывать мир, а девочек – носить чистые панталоны…

Может, старик увлекался исследованием Ада, пытаясь наносить на карту его неизведанные континенты и моря из кипящей ртути? Увлекательное занятие, которое свело с ума бесчисленное множество естествознателей. Как известно, в дальних уголках Ада обитает множество существ, для которых человеческий разум нечто сродни миндальному пирожному, изысканное и оригинальное угощение…

А может, он посвятил свою жизнь Хейсткрафту? Про Хейсткрафт, магию разума, у Холеры были лишь самые туманные представления, ее азы начинали изучать только на четвертом круге, но поговаривали про нее много нехорошего. Например, будто чары Хейсткрафта настолько гибельны по своему устройству для человеческого разума, что всякий неофит, едва лишь прикоснувшись к этому знанию, обречен сойти с ума, просто процесс этот у многих затягивается на десятки лет.

– Как вас зовут? – спросила Холера старика, лишь бы не слышать того скрипа, с которым тот переставляет сухие веточки-ноги, – Я имею в виду…

– Бесперспективность этой методы заверена согласно действующего ордонанса.

– Вы давно здесь живете?

– Ветреный час дороже двух.

– Вам нравится тут, в Брокке?

– Неплохо, когда суть да дело.

– Не мучает подагра?

– Милостью нашего дорогого и прекрасного деверя каждый получает по заботам его.

Холере пришлось прекратить расспросы. Не потому, что унялось мучившее ее любопытство, а потому, что ответы старика, с какой бы стороны она ни заходила, выглядели случайными и представляли собой не более чем ворох случайным образом увязанных друг с другом слов. Скорее из броккенского булыжника можно было выжать каплю оливкового масла, чем из его ответов хоть какой-то смысл.

В то же время его действия не производили впечатления случайных или неконтролируемых. Он вполне целенаправленно двигался вглубь жилых комнат, обходя мебель, и выглядел так, будто вполне сознает происходящее.

Холера не сразу поняла, куда он направляется, а когда поняла, не сразу сообразила, выругаться ей или рассмеяться. Он вел ее не в гостиную, чтоб угостить чашкой подогретого вина, и, кажется, не к шахматному столику, чтоб предложить разыграть остроумный этюд. Этот хитрый сухой старикашка, щелкая суставами и дергаясь, вел ее к лестнице в дальней части дома.

Холера нахмурилась. Она не очень-то часто бывала в хороших домах и об их устройстве имела лишь самое приблизительное представление. Что располагается обыкновенно на втором этаже? Допустим, библиотека. А еще рабочий кабинет, иногда танцевальный зал или бильярдная. А еще…

Ну конечно. Спальня. Этому выжившему из ума старикану не терпелось показать ей свою уютную сухую спаленку. Сраная дрянь! Уж надо думать, не для того, чтоб похвастаться новым балдахином!

Сучья плесень. Ей стоило догадаться, что выживший из ума благодетель и спаситель внутри устроен так же, как все прочие жители Брокка. Может, в голове у него было не больше мозгов, чем в панцире дохлой улитки, но свои высохшие яйца он, кажется, еще не отложил на полочку.

Вот что бывает, когда на миг поверишь в то, будто в мире существует справедливость, с горечью подумала Холера. Что крошка Холера может рассчитывать на чью-то бескорыстную помощь и защиту.

Сука-жизнь спешила напомнить о заведенных ею много веков назад порядках, неукоснительно действующих и в Брокке. Если в отчаянной ситуации она послала тебе спасителя, отважного рыцаря, отведшего беду, не благодари его и не трать силы на благословения, лучше скидывай панталоны, ложись на кровать и постарайся не очень громко кричать, если будет больно.

Да, старик определенно вел ее в спальню. Даже взгляд у него, бессмысленный и пустой, сделался более маслянистым. Уже предвкушал, значит, какую плату взыщет с той, кого благодушно спас от расправы. Благородство старого паука.

Холера тоскливо смотрела между сухих лопаток, мерно перетирающих его позвоночник.

Несколькими минутами раньше, колотясь в запертую дверь, она без раздумий согласилась бы купить спасение ценой своего тела. Черт возьми, ее телу в этой жизни пришлось пережить много всякого непотребства, иногда гораздо, гораздо более неприятного, чем соитие в любой, пусть даже самой извращенной, форме. Что ж, возможно, в другой ситуации это была бы справедливая сделка, но…

Холера попыталась представить, как это тощее потрескивающее тело, похожее на высохшее насекомое, взгромождается на нее, как дрожащие руки-тростинки с разбухшими суставами слепо шарят по ее груди в подобии ласки, а водянистые глаза, бессильные разгореться даже страстью, заглядывают в лицо. Это было так омерзительно, что ее едва не стошнило на месте.

Ну уж нет, скорее она отсосет Гаргулье, чем ляжет в постель с этим живым мертвецом из истлевшей, невесть как держащейся вместе, плоти! Может… Холера неуверенно закусила губу. Черт возьми, неужели этот ссохшийся старец вообще думает, что сможет испытать какое-то удовольствие с ней? Да у него член должен быть похож на сухой фасолевый стручок!

Может, они найдут какой-то компромисс? Например, он может наблюдать за ней, не прикасаясь своими костлявыми руками, а она покажет ему кое-какие фокусы, которым научилась еще в Шабаше…

Черт, нет. Ей будет омерзительно даже раздеться перед ним. Этот пустой взгляд истлевшей куклы, эти подрагивающие беззубые дёсны, этот чертов всепроникающий запах сухого склепа…

Холера мрачно усмехнулась.

Пожалуй, этому свиданию суждено закончиться иначе. Немного не так романтично, как представлялось этому похотливому старому пауку.

Когда он начнет подниматься по лестнице, она попросту двинет ему по затылку ножкой от табурета или шахматной доской. Главное, не вложить в удар силы сверх необходимого. Его кости и так выглядят ломкими, как ледышки, не хватает только разнести всмятку то небогатое содержимое его черепа, что позволяет ему изображать из себя человека. А потом…

Ей не нравился этот дом, она задыхалась в его удушливой и сухой утробе, а пропитавший все чертоги кислый землистый дух вызывал тошноту. Однако она, пожалуй, задержится в нем на некоторое время, чтобы внимательно исследовать содержимое его шкафов и сундуков. Едва ли стоит рассчитывать на груду золота, но если удастся найти пару талеров старой чеканки, они не станут тяжелой ношей для ее совести.

Эй, в конце концов это не она пыталась трахнуть несчастное, попавшее в зависимость от ее воли, существо!..

Она стала украдкой разглядывать интерьер, чтоб после не терять на поиски драгоценного времени. Это не принесло ей особенного удовольствия. Пусть дом был обставлен куда богаче, чем многие клоповники, публичные дома и притоны, в которых ей доводилось бывать, его обстановка казалась ей какой-то тягостной, давящей.

Мебель встречалась в большом количестве, преимущественно старая, но расположена она была как-то чудно и неудобно. Все эти задвинутые в угол столы, повернутые под неестественным углом шкафы, торчащие посреди комнат серванты и продавленные кушетки выглядели так, будто ими никогда не пользовались, лишь оставили тут на хранение до поры до времени.

Были и другие детали, прежде казавшиеся несущественными, которые Холера теперь отчего-то начала замечать, будто Марбас, повинуясь какому-то порыву, наградил ее зоркостью демона.

Шахматный стол. Замершие на нем в сложных порядках вычурные костяные фигуры свидетельствовали о том, что беззвучное сражение двух армий не было завершено, возможно, какие-то обстоятельства помешали хозяину закончить партию. Быть может, даже ее лихорадочный стук в дверь. Вот только… Холера ничего не смыслила в шахматных правилах и презирала все игры сложнее чем кости, но в Малом Замке ей иногда приходилось наблюдать со стороны за сражениями Гарроты и Саркомы. И пусть эти сражения чаще заканчивались выдранными волосами и грязными проклятьями, она запомнила привычные комбинации фигур на игровом столе. И готова была поклясться, что костяные воины на доске хозяина дома расставлены беспорядочно и бессмысленно, в такой позиции, в которой никак не могли бы очутиться в разгар сражения.

Среди развешанных по стенам эстампов и полотен встречались вполне милые на ее взгляд, но они столь вопиющим образом не гармонировали друг с другом, что это было очевидно даже на ее вкус. Никто не станет вешать прелестный масляный пейзаж разлива Рейна весной по соседству с жутковатыми гравюрами Дюрера, на которых четыре всадника Апокалипсиса свежуют и насилуют своих жертв, даже существо, обладающее художественным вкусом Гаргульи.

Книги. Книг было множество, не меньше десятка. Некоторые лежали на видных местах, заботливо заложенные шелковыми закладками, другие были открыты и обретались на самом видном месте, будто хозяин лишь минутой раньше отложил их. Но… Холера повела носом, точно крыса, учуявшая душок яда в сладком запахе сырной корки. Как и картины, эти книги настолько не соответствовали друг другу, что это невольно бросалось в глаза. Сборники дешевых гравюр, живописующих приключения вымышленного мессира Фледермауса, проклятого Сатаной рыцаря с обличьем летучей мыши, способные удовлетворить разве что вкус двенадцатилетнего мальчишки, легко соседствовали с собраниями любовных сонетов полувековой давности, а труды по аломантии[4] с поваренными книгами. Невозможно было вообразить, что их читает один человек, пусть и выживший окончательно из ума.

Свечи и масляные лампы встречались во множестве, но расположены отчего-то были в тех местах, где их свет почти ничего не освещал, только мешал сориентироваться. Что ж, хотя бы эта странность сыграла ей на руку. Улучив удобный момент, Холера украдкой стащила с одной из полок увесистый медный канделябр с острыми гранями, своей формой напоминающий миниатюрный шестопер.

Превосходно. Она взвесила импровизированное оружие в руке, ощутив немалое удовлетворение. Пусть он мало походил на те короткие дубинки, которыми сподручно орудовать в уличной драке, но, без сомнения, кое на что годился. И вес почти идеальный, прямо под ее руку. Будь у нее такая штука там, на улице, она бы, пожалуй, влегкую размозжила голову сучке Ланцетте…

Убедившись, что хозяин ничего не заметил, Холера ловко спрятала канделябр за спину. Она знала, что в случае необходимости даже ее небольшой силы хватит, чтоб проломить череп под тонкой пергаментной кожей, хрупкий, как иссохшая шкатулка для драгоценностей ее прабабки.

Однако вес новообретенного оружия не мог унять то колючее ощущение беспокойства, что поселилось где-то внутри ее печенки с той самой минуты, когда она переступила порог странного дома и медленно точило ее изнутри.

Ей не нравился этот дом. Ей не нравился его хозяин, состоящий из обернутых истлевшей парусиной костей, но, кажется, дом ей не нравился еще больше. Ей приходилось бывать в домах, внутренности которых были исчерчены самыми зловещими сигилами, домах, один неосторожный шаг в которых мог стать причиной мучительной смерти. Но эта странная, отгороженная от всего Брокка, обитель, вызывала у нее еще большее беспокойство.

Этот дом, он был… Холера попыталась сосредоточиться. Может, у нее не было хваленого волчьего чутья, зато было свое собственное, помогающее выпутываться из самых паскудных ситуаций. И раз уж оно помогало ей на протяжении трех лет в Брокке, возможно, не таким уж бесполезным оно было!

Этот дом, эта обстановка, этот запах…

Думай, безмозглая сука, думай. Тебе ведь сразу показался знакомым царящий здесь дух, твоя тупая голова просто не может вспомнить, где он тебе встречался.

– В конце концов, я подумал, не так-то это и плохо, верно? Ведь не можем же мы в самом деле полагать, будто бы всякая сообразующая истина, укрытая в этой книге, служит предметом бесконечного и назидательного порицания…

Поток белиберды внезапно прекратился и лишь тогда Холера заметила, что они уже добрались до основания лестницы. Трясущийся скелет не двинулся вверх по ступеням, как она ожидала. Вместо этого он, дергаясь и щелкая суставами, отстранился в сторону, пропуская ее. Вот только…

Холера ощутила, что медный канделябр, который она сжимала за спиной, вдруг потяжелел по меньшей мере на три кёльнских марки[5]. Он пропускал ее не вверх, как она предполагала, на второй этаж, а вниз. В этом странном доме что, спальня устроена в подвале? Или…

Холере достаточно было глянуть через обтянутое сухим пергаментом плечо, чтоб ощутить, как острые зубки предчувствия, терзавшие ее печень, превращаются в увесистые мельничные жернова.

Лестница, спускавшаяся вниз, вела не в спальню. И, кажется, не в винный погреб. Миновав совсем не длинный пролет, она заканчивалась узким почти вертикальным лазом, чье устье было оплетено тонкой белесой тканью. Что было внутри нее Холера не видела, однако отчетливо ощутила бьющий из этого лаза гадостный запах, распространившийся по всему дому. Запах, который напоминал одновременно аромат гниющих фруктов, сырую землю, кислоту и травяной сок. Запах, который…

Старик осклабился беззубым ртом, отчего его губы разошлись как края старой обескровленной раны, обнажив сухое гладкое нёбо.

Он хотел, чтоб она спустилась вниз. Потому что…

Холера отпрянула от лестницы, занося для удара тяжелый подсвечник.

– Иди-ка ты нахер, грязный скотоложец! – рявкнула она, хищно скалясь, – Я туда не пойду! Только попробуй протянуть ко мне руку и клянусь всеми демонами Ада, я сделаю из твоих ссохшихся старых яиц чернильницу!

Старик не разозлился отказу, не обиделся. Внимательно взглянув на нее своими прозрачными глазами, он склонил голову. В его скрипучем голосе ей послышались доверительные, почти ласковые, интонации.

– Я же ведь поелику на вящее славословие не претендую, только лишь премного обязан буду, ежли всякое мое намерение к очевидному внешнему намерению тождественно будет, однако ведь не всякий мнимый порок одесную расположен быть может…

Холера попятилась от бормочущего бессмыслицу живого скелета, не опуская занесенной для удара импровизированной палицы и оглядываясь в том направлении, где должен был располагаться выход. Из-за странно расставленной мебели и неверного освещения, царящего здесь, анфилада комнат на миг показалась ей настоящим лабиринтом. Запутанным, но не самым сложным на свете. Холера с облегчением нащупала взглядом входную дверь, все еще заложенную изнутри засовом.

И стиснула зубы до хруста в челюсти, когда Марбас на миг одарил ее своим дьявольским прозрением.

Бессмыслица, которую бормотал старик, не была бессмыслицей. Это была…

Холера дернулась, но не от боли – от мгновенно настигнувшего ее понимания, безжалостного, как древний демон из адских глубин.

Это была имитация. Имитация человеческой речи. Как сам дом с его обстановкой был имитацией человеческого жилища. Чем-то сродни искусно раскрашенной стеклянной рыбешке, которую рыбаки бросают в воду, чтоб приманить толстую жирную рыбу. Или фальшивой утке, которую охотники выставляют на болоте, чтоб завладеть вниманием дичи.

Вот почему с первой минуты ее терзало это чувство. Будто все вокруг было чуточку странно устроенным, правильным, но каким-то не до конца. Все эти книги, картины, шахматы… Будто какая-то сила пыталась соорудить нечто до крайности напоминающее человеческое жилище, кропотливо копируя даже мелочи, но при этом сама в полной мере не понимала, что такое человек и как он устроен. Как если бы…

Взгляд Холеры мгновенно прыгнул от входной двери обратно к старику. И он оказался ближе, чем был раньше. Гораздо ближе. Черт побери, она и не думала, что эта скрипучая рухлядь способна передвигаться так тихо. И так быстро. Пустые глаза цвета остывшего янтаря внимательно смотрели на нее в упор.

Боль полыхнула в правой части головы, на миг осветив внутренности дома, точно шипящая римская свеча. Боль была оглушительной, мгновенно размывшей мысли, но Холера успела порадоваться, что сумела сохранить сознание.

Дубинка. В обмякшей руке старика, состоящей из одних костей, была обычная деревянная дубинка, короткая и толстая, вроде тех, которыми на бойнях глушат строптивых молодых телят. Он не делал попытки нанести удар, лишь стоял и внимательно смотрел на нее, будто чего-то ожидая. Может, думал, что этого будет довольно. Если так…

Холера едва подавила хриплый рыкающий смех.

Хороший удар, старик, только я не теленок. Я ведьма. Я повелеваю адскими демонами и всесильными духами. Я покажу тебе, сколько боли может вынести человеческое тело в своих скудных возможностях, я покажу тебе, сколько бесценных знаний о боли скрывается в адских сокровищницах, я…

Холера пошатнулась. Черт. Кажется, удар, едва не лишивший ее сознания, был сильнее, чем ей поначалу показалось. Занесенная для удара рука с подсвечником подломилась в локте и обвисла, как колодезный журавль. А другая, собиравшаяся перехватить оружие, лишь вяло брыкнулась, как рыба на траве.

Может, удар в конце концов был не таким уж слабым, подумала она с какой-то непонятной вялостью, ощущая, что ее язык едва ворочается, точно рот ей набили мягким тряпьем. Может, в конце концов…

Тело подломилось где-то у основания, но у нее не было даже сил смягчить удар от падения. Да и удара она не почувствовала. Просто вдруг осознала себя распростертой на полу, под двумя тусклыми янтарными лунами, внимательно наблюдающими за ней с небосклона. Мыслей вдруг стало то ли очень много, то ли очень мало, она сама не могла понять. Ощутила только, как стремительно сереет вокруг окружающий мир, теряя остроту углов и свойственную ему жесткость.

Но это было неважно. В тот последний миг, когда ее сознание еще барахталось, точно жучок на поверхности воды, она вдруг вспомнила, где ощущала этот запах. Кислый, едкий, похожий на испорченное вино, гнилые фрукты и едкое варево.

Год назад «Сучья Баталия» под присмотром Гасты делала ремонт в Малом Замке. Вскрывая ветхие трухлявые половицы во флигеле, Гаргулья случайно вывернула ломом целую каверну размером с арбуз, которая сперва показалась Холере каким-то загадочным подземным плодом.

Но это был не плод. Это было гнездо уховёрток, устроенное дьявол знает в какие времена под полом флигеля и вызревавшее там годами. Ком гнилого древесного сора, в котором извивались гибкие черные тела.

Это воспоминание ничем не помогло Холере и не имело никакого значения, но в мертвые темные воды беспамятства она погрузилась вместе с ним. Если в этом и была заключена дьявольская ирония, она уже бессильна была ее распознать.

Сухо. Пить.

Блядская срань.

Холера со стоном попыталась облизнуть языком губы, чтобы немного смягчить их, но это не принесло облегчения, язык был сухим и твердым, как сосновая щепка.

Сознание разгоралось медленно, неохотно, точно пламя в залитом водой камине. Дьявол, если это была пирушка, то самая паскудная в ее жизни. Нестерпимо болела голова, особенно правая ее сторона, под веками плавали, сливаясь друг с другом, желтые и зеленые круги.