Текст книги "Холера (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

[9] Либретто – текст музыкально-сценического произведения – оперы, балета, пр.

[10] Цистра – щипковый струнный инструмент, напоминающий мандолину, распространенный в Германии в XV–XIX веках.

[11] Либесапфель (нем. Liebesapfel) – «любовное яблоко», популярный в Германии десерт из яблок, покрытых слоем расплавленной карамели.

[12] Миннезанг (нем. Minnesang) – «любовная песнь», искусство миннезангеров.

[13] Инкуб – в средневековой мифологии распутный демон мужского пола, ищущий связи с женщиной.

[14] Шоссы – мужские чулки, традиционный элемент средневекового костюма.

[15] Приап – древнегреческий бог плодородия и покровитель пастухов, наделенный чрезмерно большим половым членом.

Часть третья

Маленькая волчица из «Вольфсангеля» трепала ее с яростью матерой, опьяненной кровью, суки. Может, тщилась доказать своей стае, что уже не щенок. А может, эта злость была совершенно искренней и чистой, как это часто бывает в пятнадцать лет, не требующей дополнительной пищи.

Холера взвизгнула, когда ведьма-малолетка припечатала ее лицом к прилавку, раскровив о грубые доски скулу и едва не сломав нос.

– Отпусти… – прохрипела Холера, от злости и бессилия едва не грызя прилавок зубами, – Отпусти, ты, рванина безмозглая…

– Ланцетта! Кутра!

Все-таки выследили. Оказались хитрее и терпеливее, чем она думала. Растянулись, прочесывая Брокк. Повадки не волчьей стаи, а охотничьей партии опытных загонщиков. Что ж, «Вольфсангель» всегда славился гибкой тактикой. За счет этого и выживал столько времени, лавируя меж прочими хищниками.

Несмотря на то, что Холера была накрепко прижата к прилавку, она ощутила нарастающее в дальних торговых рядах оживление. Недоброе, суетное, перемежающееся сердитыми криками, суетливыми проклятьями и грохотом посуды. Не требовалось иметь развитое воображение, чтобы представить несущихся сквозь ряды волчиц, бесцеремонно отшвыривающих в стороны и торговцев и их немудреный товар. Она представила это так живо, будто видела воочию.

Ах, паскуда, и это когда она уже считала, что выкрутилась из всей этой истории!

Холера судорожно попыталась высвободиться, но не смогла, мерзавка впилась в нее насмерть, как клещ. И хоть веса в ней было совсем немного, ярость наделила ее силой голодного демона. Попытавшись оторвать голову от досок, Холера заработала лишь пару звенящих оплеух да пучок безжалостно вырванных волос.

Семь абортов твоей матери!

Холера изнывала от собственной беспомощности, при этом почти не ощущая боли. Ни от тумаков, которыми ее щедро одаряла волчица, ни от вырванных волос, ни от впивающихся в щеку карамельных осколков, застывших и сделавшихся острыми, как колотое стекло.

Она не видела преследовательниц, зато необычайно отчетливо видела торжествующее лицо юной волчицы, впившейся в свою добычу. Эта сука, хоть и порыкивала, просто светилась от счастья. Понятно, отчего. Это был не просто миг ее славы, свидетельство того, что она по праву занимает место в стае, это был момент ее торжества. Момент, который она пронесет сквозь всю свою жизнь, как несут фамильную драгоценность, яркую, как утренняя звезда, символ Люцифера.

Она не раз будет вспоминать этот миг, став членом стаи, полноправной ведьмой своего ковена. И позже, сделавшись старшей сестрой, главенствующей над прочими. И если в один прекрасный день ей, уже ставшей зубастой и опытной хексой, доведется возглавить ковен, без сомнения, это воспоминание будет греть ее и тогда. Воспоминание о беспомощной Холере, бьющейся в ее хватке, ее первой и самой сладкой добыче…

Холера прекратила вырываться. Не потому, что смирилась, просто инстинкт приказал ей беречь силы для рывка. Сучка, воображающая себя волчицей, довольно осклабилась, чувствуя, как прекращается сопротивление. Верно, ее собственные инстинкты говорили ей о том, что добыча смирилась со своей участью.

Черт, а она хорошенькая, отстраненно подумала какая-то часть Холеры, которую почему-то не оглушило страхом. Красива, но не холодной демонической красотой Ламии, от которой спирает дух, а на свой манер, мягкой, пахнущей солнечным летом, красотой ребенка. Ей всегда нравились такие стервочки, на юных лицах которых ревнивая сука-жизнь не успела еще поставить свое клеймо в виде шрамов и оспяных следов. Горящие от ненависти глаза сверкали так ярко, что им не требовалась ни сажа для подводки, ни белладонна для придания страстности взгляду. Красиво очерченные губы обнажены в плотоядной усмешке.

Не красавица, но хорошенькая.

Все эти юные выслуживающиеся сучки обычно хорошенькие. Они думают, что сука-жизнь ласково потреплет их по щеке, хваля за целеустремленность и настойчивость. Что своей приверженностью они купят себе сладкое, исполненное благодати, будущее.

Если так, эти сучки ни хрена не знают про Брокк. И далеко не все успевают понять свою ошибку.

Холера резко распрямила руку. Волчица не выпустила ее волосы из своей хватки, но рефлекторно втянула голову в плечи. Ее хищные волчьи инстинкты полагали, что Холера попытается впиться ногтями ей в лицо, и требовали уберечь глаза.

Но это был не удар. Холера даже не попыталась впиться обидчице в лицо. Вместо этого она ухватилась за ручку кастрюли с кипящей карамелью, нависающей над волчицей, и резко потянула ее на себя. Дымящееся сладко пахнущее варево цвета янтаря мягкой волной, выплеснулось на голову и лицо ведьмы.

Она не сразу закричала. Возможно, в течение нескольких секунд в ее сознании волк бился с человеком, прежде чем обоих настигла боль. Настоящая боль. По сравнению с которой все, что ей прежде довелось ощутить в жизни, было лишь жалкой прелюдией.

Холера сама закричала, когда капли расплавленной карамели впились в ее незащищенное предплечье. Эта боль знакома лишь тем несчастным, на которых со стен осажденной крепости выплескивают раскаленную смолу. Зато самоуверенная волчица распробовала ее во всех оттенках.

Может, она и закричала, но густая янтарная масса, ползущая по ее лицу, превратила крик в судорожный булькающий стон. Мгновенно захлестнув лоб, карамель липкой волной потекла вниз, заливая глаза и затягивая бледную кожу.

Человеческие инстинкты победили. Выпустив Холеру, ведьма завизжала, пытаясь стереть патоку с лица, но та оказалась слишком липкой. Ее пальцы погружались в липкую коричневую массу и, источая горячий пар, выныривали наружу, оставляя за собой стремительно густеющие клейкие хвосты. Всего через несколько секунд ее дергающаяся голова уже выглядела как причудливый десерт, который повара в спешке покрыли глазурью. Сквозь слой этой глазури уже невозможно было рассмотреть ни выражения лица, ни кожи, одни только затвердевшие карамелизованные лохмотья волос да судорожно дергающийся в беззвучном крике рот. Виднелись лишь глаза, багровые, плотно закрытые и похожие на большие засахаренные вишни.

Холера надеялась, что это было больно. Очень больно.

– Так уж устроен Брокк, милая, – пробормотала она, пятясь и смахивая со щеки впившиеся в нее карамельные осколки, – Иногда думаешь, что в награду за испытание получишь сладость, а получаешь боль. Никто не говорит нам о том, что сладкое и боль часто неразрывно связаны. Хорошо, что ты узнала это сейчас, а не…

Волчица беззвучно выла, скорчившись и истекая раскаленным сладким соком, но Холера мгновенно забыла про нее, увидев хищный, будто ножом вырезанный из броккенбургского тумана, силуэт Ланцетты. Она стремительно приближалась, улюлюкая и испуская вопли, от которых Холера забыла про все на свете кроме основного. Кроме того правила, которое вело ее всю жизнь и которое во что бы то ни стало надо выполнить.

Она должна выжить. Все остальное не имеет значения.

Самая паршивая погоня из всех, в которых ей приходилось участвовать. И самые скверные шансы на спасение.

Ее тело, обожжённое, изрезанное, избитое, утомленное, теряло силы как треснувший кувшин теряет воду, с пугающей скоростью и неотвратимо. И в этот раз у крошки Холеры не было демонической силы, чтобы заклеить эту трещину, был лишь запас собственной злости, который надо было разумно расходовать. Эту злость она сейчас переплавляла в силы, заставляющие ее ботинки чеканить подбитыми подошвами броккенскую мостовую, и в воздух, которым питала висящие лохмотьями легкие.

Сраная дрянь. Она уже ощущала себя так, будто стерла ноги до самой промежности, но, кажется, не выиграла даже метра. Напротив, разрыв неуклонно сокращался. И хоть в этот раз за ее спиной маячила лишь одна преследовательница, это не сильно-то облегчало ее паршивого положения. Она одна могла воплотить больше самых страшных и болезненных страхов Холеры, чем губернатор Марбас в самом скверном своем настроении.

Направо! Еще раз направо! Налево! Холера пыталась сбить след в узких улочках Брокка, но ощущала себя лишь бессильно мечущейся окровавленной крысой. Стоило ей в очередной раз свернуть, как уже через несколько секунд она слышала злые быстрые шаги Ланцетты за спиной. Напрасно она то протискивалась в узкие, как ущелья, переулки Брокка, то петляла обезумевшей змеей на месте. Преследовательница была хитра и опытна. Быть может – Холера ощутила, как раскалившаяся моча обожгла мочевой пузырь – быть может, хитрее и опытнее самой Холеры. А может, запасы злости, дававшие ей силу, многократно превышали ее собственные…

Она чуть не попалась, свернув не на ту улицу и вновь оказавшись перед потоком телег. Едва не свернула себе шею, перепрыгнув отчаянным броском широченную сточную канаву. Почти подписала себе приговор, уткнувшись в запертые на засов ворота маслобойни.

Ланцетта была неумолима. Она безошибочно чуяла ее след и бежала шаг в шаг, отчего дробный топот их ботинок почти сливался воедино.

Сучья плесень. Ух!

Легкие трещали в груди, точно ворох тряпья. Сердце гнало кровь с такой натугой, что грозило лопнуть, как переполненный кондом из овечьих кишок. Ноги страшно тяжелели с каждым шагом, будто кости в них трансмутировали, сделавшись слитками из меди, свинца, олова и ртути.

Какой-то добропорядочный бургер, не разобравшись, схватил ее за ворот колета, видно, принял за бегущего с рынка воришку. Холера наотмашь полоснула его когтями по глазам, вырвалась, но потеряла на этом три драгоценные секунды.

Из подворотни на нее бросились, повизгивая от ярости и щелкая зубами, бродячие псы. Она увернулась, отделавшись лишь распоротой штаниной, но лишилась еще двух секунд.

Поскользнулась на мостовой в луже помоев, едва не размозжив себе голову о камень, и это стоило еще пяти.

Сколько еще драгоценных секунд осталось в ее невидимой клепсидре[1]?..

Лишь на углу Старой Бечевки и Ржавого Кладбища, где извивающиеся в небе провода образовывали огромный туго стянутый кокон, ей на миг улыбнулась своим сифилитичным беззубым ртом стерва-удача. Несущаяся позади серой тенью Ланцетта споткнулась и загрохотала ребрами по камням, издав исполненный ярости вопль. Холера знала, что это не спасение, лишь выигрыш нескольких секунд, но бросилась прочь с удвоенной силой. Ее тело, похожее на огромный чадящий алхимический тигель, стремительно расплавлял последние крохи сил.

Сейчас или никогда!

Холера одним махом перескочила через невысокий забор, едва не запутавшись в побегах жимолости, скатилась по ветхой узкой лестнице, ударом плеча вышибла дверь в какой-то чахлый палисадник, пронеслась сквозь него подобно буре, сметая ногами саженцы, перевалилась через другой забор, повернула…

И едва не взвыла во весь голос, как крыса, чей позвоночник хрустнул в пасти у пса.

Что такого совершила несчастная крошка Холера, когда червивое нутро маменьки безжалостно вытолкнуло ее в этот жестокий мир?

Тупик!

Узкая улочка, которая легко стелилась под ногами, такая узкая, что приходилось прижимать локти к бокам, чтоб не оцарапаться на бегу, несколько раз бестолково вильнув, расширилась, но не влилась в другую улицу, как предвкушала Холера, а обратилась закрытым со всех сторон глухим двором-колодцем.

Холера остановилась, судорожно озираясь, ее взгляд, лихорадочно прыгающий вокруг, всюду натыкался на камень. Ни переулков, ни даже щелей. Со всех сторон ее окружали дома, тяжелые каменные чудовища, осевшие под собственным весом за много лет и сросшиеся друг с другом, как близнецы в утробе шлюхи-матери, которая отдалась родному брату.

Улица, которая казалась ей путем к спасению, была лишь слепой раной в древней туше Броккенбурга, проделанной невидимой пикой дьявол знает в какие доисторические времена и обрывающейся крохотной полостью в его чреве.

Каменный мешок. Ловушка.

Не паниковать!

Холера всхлипнула, пытаясь сдержать клокочущее в раскалывающейся груди дыхание. Первыми коты душат тех крыс, что начинают метаться вместо того, чтоб искать щель. Может, она не самая хитрая крыса в Брокке, но пережила уже многих других, мнивших себя самыми хитрыми. Это что-то да значило.

Дома высокие, мгновенно оценила она. Выстроенные, должно быть, еще в те времена, когда каждый город являл собой разросшуюся крепость, они и сами выглядели небольшими крепостями с мощными, хоть и просевшими под гнетом времени, фасадами. Окна закрыты глухими ставнями и заколочены досками. Двери прочные, но выглядят так, будто их не отпирали уже сотню лет. И сам двор такой же. Неухоженный, пустой, не хранящий никаких запахов жизни, включая естественные для нее зловонные флюиды, во множестве источаемые дряхлыми железами Броккенбурга. Ни дерзких надписей углем на стенах, славящих миннезингеров новой эпохи, ни битого стекла, ни хулиганских пентаклей, вызывающих какое-нибудь паскудное дьявольское отродье, ни даже уличных котов.

Словно жизнь когда-то ушла отсюда, но не суетливо и судорожно, как она уходит из проткнутого ножом тела, а спокойно, обстоятельно и тихо. Ушла, оставив навеки закрытые двери и ставни. Не улица, а какая-то обескровленная и высохшая каменная кишка. Как будто мало таких в закоулках Брокка…

Холера, ни секунды не колеблясь, бросилась к ближайшей двери и заколотила по ней руками. Изо всех сил, безжалостно, до звона в отбитых ладонях.

– Откройте! Пожалуйста, откройте дверь!

Лишь бы дверь открылась. Ей было все равно, что попросит хозяин за прибежище, она с равной легкостью расплатилась бы хоть остатками меди из кошеля, хоть собственным телом. Дьявол, она бы даже позволила спасителю многое из того, чего прежде не позволяла своим пассиям в постели! Возможно, даже по-настоящему противные штуки. И дело здесь было не в похоти, внутри у нее все, включая промежность, смерзлось в глыбу грязного льда. Дело было в спасении собственной жизни. После обваренной ведьмы на рынке вопрос ее разногласий с «Вольфсангелем» перестал быть личной вендеттой. Если Ланцетта ее настигнет, ей лучше не даваться живой, очень уж скверные штуки мерещатся впереди…

– За мной гонятся грабители! Умоляю! Во имя семи герцогов Ада!

Дом не отозвался. Ни скрипом засова, ни сердитым окриком хозяина, ни даже зловещим скрипом взводимого арбалета. Холера схватилась за дверь и потянула ее на себя. Быть может… Нет, заперта накрепко. Мало того, украшена внушительным сигилом от воров. И не какой-нибудь бессмысленной закорючкой, что рады намалевать доверчивым хозяевам за талер всякие пройдохи, нет, взаправдашним Þjófastafur, столь тщательно выгравированным на косяке, что сама Железная Дева не изобразила бы лучше. Такой штукой впору запирать шкатулки с драгоценностями или несгораемые шкафы с векселями, а не старую лачугу на окраине, самая большая опасность для которой это сделаться гнездом для выводка фунгов.

Холера, ожесточенно лупившая ладонями по двери, вдруг ощутила под деревом слабое биение чар. Сменив сопровождаемые ругательствами удары на осторожные прикосновения, она мгновенно уловила знакомые контуры, а мгновением позже уже распознала характерный рисунок.

Магический замок. Активированный, мало того, судя по тому, в какую сторону закручивались невидимые энергетические спирали, питавшие его дух, активированный изнутри. В другой момент это не значило бы ровным счетом ничего, но в этот, заполненный осатаневшими ударами ее собственного сердца, это значило очень многое.

Дом не брошен и не покинут, он просто не ждет гостей.

Холера была так взбудоражена и испуганна, что машинально коснулась рисунка охранных чар, чтобы разблокировать замок. И вскрикнула, резко отдернув руку. Вовремя. Спрятавшийся в замке демон яростно клацнул челюстями, отчего на двери на миг проступили раскаленные прожилки. Запахло горелой краской и чем-то едким.

Ах, сука…

Холера подула на обожжённые пальцы. В этом году она прогуляла не одну лекцию по Гоэтии, но даже тех, что она посетила, было довольно, чтобы понять главное. Не отдерни она вовремя руку от двери, сейчас ее кисть уже валялась бы у порога, похожая на кусок пережаренного мяса.

Страх заставил ее позабыть об осторожности. А ведь охранные демоны это не безобидные зверушки в коробке лихтофора, это опасные и злые порождения Ада, сущие церберы, запросто способные утолить голод неосторожно сунувшейся ведьмой. Их можно запутать, можно переманить на свою сторону, исказив сложный узор питающих чар, но искусства такого рода постигают годами и уж точно не на третьем году обучения в Брокке.

Холера считала себя человеком многих достоинств, но знала и то, что талантом взломщика мессир Марбас ее не наделил. Даже если она испишет весь фасад пентаклями и сигилами, заляпав порог жертвенной кровью и куриными потрохами, ей, скорее всего, не выведать даже имени того демона-владетеля не двери, не говоря уже о том, чтобы заставить его подчиниться. Вот будь на ее месте Котейшество или Гаротта или, скажем…

Улица-кишка донесла до нее быстрый стук чужих шагов, от которых у Холеры мгновенно скрутило колючим спазмом живот. Каждый удар походил на удар молотка, вгоняющий серебряный гвоздь ей в хребет. И звук этот быстро приближался. Без сомнения, Ланцетта летела как ветер, и этот ветер не будет похож на ласковый апрельский ветер, гуляющий по крышам Брокка…

Вот же блядская история!

Ну что ж. Холера повернулась в сторону улицы, презрительно сплюнув в сторону запертой двери. Ей потребовалось две секунды, чтобы восстановить на лице презрительную ухмылку. И еще три, чтоб закатать поудобнее испачканные, покрытые затвердевшей карамельной коркой и грязью, рукава колета. Про крошку Холли в Брокке болтали многое, и даже не все из этого было клеветой, но сдаваться без боя она не собиралась. Даже если бой будет длиться самое большее полминуты.

Она приготовилась к схватке. Сегодня в ковене «Сучья Баталия» останется всего двенадцать душ, но она сделает все для того, чтоб новость об этом станет чем-то большим, чем те истории, что обыкновенно сопровождали ее, полнящиеся пошлыми деталями и грязными смешками. Черт возьми, может, сама Вариолла фон Друденхаус на миг уважительно склонит голову, узнав о том, как умерла ведьма третьего круга Холера…

Холера так тщательно приготовилась к бою, что резкий звук, раздавшийся из-за спины, заставил ее вздрогнуть. Но это был не рык демона, как ей сперва показалось. Это был совсем другой звук, пусть и немного на него похожий.

Это был приглушенный скрип распахнувшейся двери.

Холера не верила в истории о бескорыстных спасениях и благородных защитниках. Возможно, если ты чернокнижник или чародей, наделенный Адом хоть сколько-нибудь заметной силой, такая вера и позволительна, пусть даже силы этой хватает лишь на то, чтоб задирать сквозняком подолы у девок. Но если ты ведьма…

Ах, сука-жизнь, это совсем другое. И дело тут не в кожаном мешочке с хрящом, который полагается прятать в гульфик.

Если тебя угораздило родиться ведьмой, ты с малых лет привыкаешь сознавать одну важную вещь. Тебе никогда не сделаться владычицей адских энергий, не повелевать адскими тварями, не заслужить звание эмиссара кого-то из адских герцогов. Даже если ты ослепнешь, изучая полуистлевшие гримуары и заработаешь грыжу ануса беспрекословным выполнением всех ритуалов. Даже те крохи волшбы, которые ты сможешь использовать, не принадлежат тебе по-настоящему, ты лишь берешь их взаймы у своего сеньора-демона, которому принадлежишь потрохами и расположение которого отчаянно пытаешься снискать, беспрестанно унижаясь и заискивая.

Да уж, юные сучки, мечтающие о том, как будут летать на метле по небу, собирая звезды, примерять шелковые наряды в будуаре и соблазнять принцев. Жизнь ведьмы это не красиво обставленные ритуалы с обсидиановыми кинжалами и черепами, как вам кажется, это череда позорных унижений, отчаянных торгов и мучительных компромиссов. Попытка выпросить у самого Ада ничтожную искру его сил – и неизбежная плата за нее.

Однажды на втором круге Холера, которую Брокк еще не успел научить осторожности, переспала с прокаженным. Вышло случайно, как часто бывает в «Котле», но утром она уже металась по Малому Замку, испуганная до дрожи в стертых коленках. Предлагаемые спагирией зелья воняли хуже помоев и, к тому же, не давали никакой гарантии. Лекари предлагали лишь пиявок, раздувшихся и самих похожих на порождения проказы. Оставалось лишь уповать на помощь ее сеньора. Узнав о проблеме, Марбас расхохотался так, что Холера чуть не поседела.

Марбас не относился к тем демонам, что испытывают интерес к сложным ритуалам и формулам. В сущности, при всем своем невообразимом могуществе он был весьма невзыскательным существом, находившим удовольствие в двух нехитрых стимулах, боли и унижении. Боль он обычно приберегал для нерадивых вассалов, зато унижение было в его царстве универсальной валютой.

Он заставил Холеру чертить посреди университетского двора пентаграмму собственной менструальной кровью. Справив этот позорный ритуал, на долгие месяцы сделавший ее звездой самых безобразных слухов, Холера кроме известности приобрела еще две немаловажные для Брокка вещи. Иммунитет к проказе на семь следующих лет. И неверие в любое благородство, из чего бы оно ни проистекало.

Может, поэтому звук открывшейся двери в первую очередь напугал ее. Она не сразу поняла, что этот неприятный скрипучий звук возвещает не новую опасность, грозящую с другого направления, но спасение.

Человек, отперший ей дверь, был худым, как щепка. Даже так – невообразимо худым. Словно демоны выпили из его долговязого тела весь подкожный жир и сожрали мышцы, оставив на костях одну лишь кожу. Столь тонкую и сухую, что вздумай университетский библиотекарь, господин Швайбрайст, использовать ее для книжных переплетов, она бы непременно лопнула. Но сейчас это заботило Холеру меньше всего.

– Добрый господин! – взмолилась она, заломив руки, – Ради всех богатств Ада, спасите жизнь невинной девицы, за которой гонятся разбойники!

Растрепанная, мокрая, бледная от злости и страха, она должна была походить на невинную девицу не больше, чем кровожадная сука Гаста на кроткую пастушку, но ничего иного у нее в запасе не имелось. Каблуки Ланцетты звенели так близко, что ее собственные зубы отзывались томительным и тревожным лязгом. Если дверь захлопнется у нее перед носом…

Тощий человек, как-то странно взглянув на нее, вдруг шагнул в сторону, освобождая дверной проем.

Холера сочла за лучшее посчитать это приглашением.

Холера не стала разглядывать прихожую или призывать Люцифера облагодетельствовать людей, живущих под этой крышей. Видят все демоны Ада, сегодня она и без того слишком часто поступала наперекор здравомыслию.

Первым делом, оказавшись внутри, она поспешно захлопнула за собой дверь и вставила в пазы мощный, из литой железной полосы, засов.

Ох, драные сучьи кишки, вовремя! Сквозь звон металла она отчетливо расслышала с улицы голодный рык разъяренной Ланцетты. Почти тотчас дверь вздрогнула от удара, заставив Холеру сдавленно выругаться, однако испуг быстро прошел. Дверь оказалась основательной и прочной, под стать старой кладке. Если ее и можно было сломить, действуя снаружи, то разве что крепостным тараном.

Интересно, у «Вольфсангеля» отыщется крепостной таран?.. Возможно, у этих сук отыщется и осадная башня, да только будет поздно, обессиленно подумала Холера, ощущая как звенят друг о друга превратившиеся в острые булыжники коленки. К тому моменту она уже будет далеко отсюда, под защитой Малого Замка.

Она ощутила волну тепла, разошедшегося по уставшему телу и мягко подломившего ноги. Сперва она подумала, что это ее тело реагирует подобным образом на пережитую опасность, избавляясь от выплеснутого в кровь страха, но быстро поняла, что тело, даже избитое и уставшее сверх всякой меры, ей не лжет.

Тут, внутри, было по-настоящему тепло. Тепло и сухо. Должно быть, хозяева не жалеют угля в каминах, чтобы изгнать вездесущую броккенбургскую сырость, въедающуюся в кости и выпивающую силы.

Наверно, ей стоило поблагодарить своего спасителя. Холера даже попыталась мысленно составить какую-то фразу, используя великоречивые обороты, подслушанные среди мнящих себя великосветскими дамами бартианок, однако запуталась в них еже прежде, чем открыла рот.

А, нахер все это, подумала она устало, силясь оторвать оглушенное усталостью тело от стены, мне под великосветскую блядь косить что свинье под жеребца рядиться. Он все равно смекнет, кто я и откуда.

– Ну, спасибочки, – делать книксен она не умела, а щелкать каблуками было вроде как неуместно, поэтому Холера изобразила короткий поклон, – Честно сказать, это было просто блядски вовремя. Невинная девица выражает вам свою благодарность.

– Всякому бдящему да уповающему сподручнее, когда дело общее поперед всяких уложений конституционно превалируется.

Холера уставилась на него, не вполне понимая смысл того, что услышала. Может, у нее от долгого бега мозги перевернулись внутри черепа?

– Чего?

Хозяин дома, кажется, не сдвинулся с места. Он неподвижно стоял посреди прихожей, разглядывая незваную гостью и выглядел сосредоточенным и спокойным, как голем. Когда он говорил, его челюсть мерно опускалась и поднималась, обнажая по-лошадиному крупные желтые зубы.

– Печь и венец. Более всякое вмешательство представляется никчемным.

Произнесено это было спокойным и веским тоном. Определенно не тем, который используется для шуток. Да этот тип, кажется, и не шутил.

И в самом деле худой как смерть, подумала Холера, пытаясь на всякий случай изобразить на лице самую дружелюбную улыбку из всех, что были в ее распоряжении.

Ей приходилось видеть худых, тощих и изможденных, но этот человек отличался просто какой-то противоестественной худобой, как будто выпал из материнского чрева уже изнывающим от голода и не съевшим за всю жизнь даже маковой росинки. Кости выпирали из-под натянутой кожи рельефными пластинами, напоминающими своими контурами миниатюрный рыцарский доспех. Сама кожа была столь истончившейся, что вены превратились в тончайшую пурпурную пряжу, а мяса и сухожилий не угадывалось вовсе. Интересно, какими чарами этому постнику удается держать свои кости воедино? Может, они нанизаны на нитку? Ну и дребезга же будет, если этому живому скелету вздумается станцевать тарантеллу!..

Но хозяин не выказывал желания удариться в пляс. По правде сказать, он не выглядел полным сил и жизнерадостным, скорее… Скорее, безжизненным и сухим. Ломким, как ветхое тельце богомола, засушенное ученым энтомологом и пришпиленное булавкой к подставке. В том холодном интересе, с которым он разглядывал Холеру, тоже было что-то от богомола, подумалось ей. Наверно, потому, что его безволосая голова с тощим подбородком казалась острой и треугольной, как у насекомого, а глаза пустыми и водянистыми.

Холера хорошо умела разбираться во взглядах, но эти глаза, спокойно созерцавшие ее, немного нервировали. В них не угадывалось похоти или злости, как не угадывалось страха, недоумения, конфуза, интереса, задумчивости, раздражения… В них, кажется, вообще ничего не угадывалось. Пытаясь понять их выражение, Холера ощутила себя так, будто пытается распознать узор чар на листке чистой бумаги, которой никогда не касались чернила.

Он не пытался заговорить с ней, не пытался прикоснуться, просто молча разглядывал. От этого непонятного интереса, какого-то не по-человечески сухого, Холера ощутила себя неловко. И даже чертовски неуютно.

– Должно быть, эти ублюдки вели меня от рынка, – пробормотала она, – Ха, в наше время могут вспороть горло даже за жалкий грош!

– Всяко лучше, когда ноябрь цветёт без скрипки.

Голос у него тоже был сухим, ломким и совершенно безэмоциональным.

Все ясно. Холера отступила в сторону и покачала головой, наблюдая за тем, как темные капли-зрачки, заточенные в прозрачной толще чужих глаз, как эмбрионы в яйце, колеблются, сопровождая ее взглядом.

Не отшельник. Не прячущийся от наказания чернокнижник, как она уже было вообразила. Просто безумец из числа тех, что тихо доживают свой век в домишках на окраине Броккенбурга. И, кажется, не буйный. По крайней мере, изо рта у него не течет слюна, он не прячет за спиной нож и, если бы не каша, льющаяся у него изо рта, вполне сошел бы за чудаковатого старика.

– Херовы стражники! – с чувством произнесла Холера, чтобы проверить свои догадки, -

Их никогда нет поблизости, когда надо, верно? Небось, отсасывают друг другу где-то в подворотне!

– Количество всякого рода достойных недугов хрестоматийно превышает кощунственные запахи прошлого вторника.

Он произнес это спокойно, даже со значением, будто его слова в самом деле имели смысл, и немаловажный.

Холера только хмыкнула. Ну блестяще. Выживший из ума старикан. С другой стороны… Толстая дверь еще раз дрогнула, сотрясенная мощным ударом снаружи. Будь она хлипче, этот удар рассадил бы ее на доски.

Похер, подумала она. Общество безумного старикашки, может, не лучшая перспектива для хорошего вечера с вином, но уж куда лучше той альтернативы, что бродит в обличье осатаневшей голодной Ланцетты на улице, поджидая ее. Сказать по правде, тысячекратно лучше.

Черт, а в этом доме и верно не жалеют угля! Холера, не утруждая себя манерами, вытерла пот со лба рукавом. И верно, тепло как в парилке. И это при том, что лето было сырым и уголь в Брокке по осени идет по двадцать грошей за лиспунд[2], а к ноябрю докатится, пожалуй, и до гульдена. Может, старик топит не углем? Многие дома в Броккенбурге грели демоны, младшие создания ада, заключенные в подходящие сосуды и скованные сложным узором чар. Тоже недешевое удовольствие, надо сказать. Хороший работящий демон, не умирающий от старости и не норовистый, выйдет самое малое в талер, если не два. Может, этот хлипкий старикан, похожий на пересушенную щепку, выживший из ума богатый вдовец, у которого нет наследников? Ах, было бы неплохо, совсем неплохо…

Холера воздержалась от вопроса. Не потому, что этого требовали ее скудные представления о приличиях, а потому, что в ответ старик, как и полагается сумасшедшему, наверняка разразился бы очередной бессмысленной тарабарщиной.