Текст книги "Холера (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Волчицы проворны, но неожиданность этого маневра вкупе с густым броккенбургским туманом, облегчали ей работу. Они ни за что не догадаются, что она, столкнувшись с потоком телег, двинулась поперек него, а не вдоль. Кроме того, она рассчитывала и на внезапность. Такого дерзкого трюка ведьмы из «Вольфсангеля» могли ожидать от Гаргульи или Страшлы, но уж точно не от Холеры, чьим полем боя чаще служили уютные кровати и темные альковы, чем улицы Броккенбурга.

Увлекшись, она на миг потеряла осторожность и тут же поплатилась за это.

Одна из телег, здоровенная подвода с бортами, оказалась гружена сливами. До черта перезревших скользких слив с лиловыми боками, уже сморщившимися в ядовитом смоге Броккена. Поскользнувшись на них, Холера рухнула ничком прямо в груду спелых плодов, раздавив по меньшей мере пару дюжин и оказавшись с головы до ног заляпанной пронзительно пахнущим сладким соком.

Сука-мать, где черта этой полосе невезения? Отплевываясь и чертыхаясь, Холера пообещала себе, что если доживет до вечера, поставит во славу Марбаса самую большую свечу, вытопленную из жира убитого собственной матерью ребенка. Если только…

Она взвизгнула от боли, когда щелкнувший над ухом хлыст ужалил ее по подбородку, сорвав лоскут кожи. Тучный возница, повернувшись на своем месте, потрясал зажатым в кулаке кнутовищем, что-то возмущенно крича. Не иначе, спешил выразить свое негодование по поводу порченного товара. И еще юных хулиганок, которые позволяют себе сигать между телегами, пугая коней и нарушая уличный порядок. Холера ощутила, как под липким от сливового сока колетом наливается на груди жидким огнем ведьмово клеймо, сложный узор из шрамов и ожогов, вытравленный на ее коже. Если бы Марбас одарил ее хоть малой каплей адской силы, недоумок с кнутом в руке мгновенно превратился бы в воющий от боли огненный факел, плюющийся трещащими искрами. Или еще лучше, подумала она. В огромную сливу, которую она могла бы сдавить невидимыми тисками, выжимая досуха. Или…

Ведьмино клеймо раскалилось до такой степени, что Холере почудился запах собственной паленой кожи. Нет, Марбас не одарит ее силой. Кажется, его вполне удовлетворяют ее мучения и он рассчитывает наслаждаться ими как можно дольше, этот алчный похотливый мудила, облюбовавший себе тепленькие чертоги в адском царстве. Он-то в любом случае окажется в выигрыше. На долю губернатора Марбаса хватит юных ведьм, которые почтут за счастье выжечь на своей коже его клеймо, вверив свою душу адскому владыке…

Холера вскочила на ноги, поскальзываясь на раздавленных сливах. Из ее горла вырвался хриплый рык. И пусть он даже в малой степени не был похож на боевой вопль Гаргульи, возница вдруг побледнел, сдержав следующий удар. Будто ощутил жар адского пламени у своего лица. Рука судорожно впилась в кнутовище, точно рука потерпевшего кораблекрушение, хватающаяся за доску.

– Слушай ты, подзаборная плесень, – Холера вперила в него белый от ярости взгляд, – Только попробуй прикоснуться ко мне этой штукой, и я сотворю с тобой такое, что все либлинги Брокка и его окрестностей почувствуют себя счастливчиками, глядя на тебя! Я превращу твою простату в ядовитую сколопендру. Я высушу глаза в твоих глазницах. Я заставлю тебя потеть кислотой и эякулировать кипящей смолой. Я…

Пожалуй, хватит с него. Она и так перегнула палку.

– Бра… бла… бра… – он бессмысленно пучил глаза, обмерев от ужаса, его язык бессмысленно барахтался во рту, точно бьющаяся в садке рыба.

Кажется, тучный недоумок до конца жизни сделался заикой. Холера с отвращением сплюнула и, соскочив наземь, оглянулась, пытаясь разглядеть погоню. И взвыла от злости, обнаружив ее куда ближе, чем рассчитывала.

Стая ее преследовательниц сильно поредела, но в это не было ничего удивительного. Толпа скора на расправу и кровожадна, но вместе с тем ленива и инертна. Она не станет преследовать добычу после того, как сделается очевидным, что это расправа откладывается. Куда проще отыскать новую добычу, более покорную и не способную дать отпор. Толпа всегда остается толпой, даже если состоит из ведьм. А вот волчицы… О, эти будут мчаться по ее следу вечно, как адские гончие, распаляя себя собственным гневом.

Однако, к удивлению Холеры, преследовательниц было не три, а две. Одной из них, несомненно, была Ланцетта. Она выглядела так, будто передвигалась на деревянных негнущихся ногах, но то, что она не отстала, невольно вызывало уважение. Видно, не лгут те, кто утверждает, будто ярость обладает целебными свойствами. Ярости, движущей Ланцетту, должно быть было достаточно, чтобы продолжать погоню даже с отрубленными ногами.

Второй к удивлению Холеры была молодая безымянная ведьма. Прыткая, по-детски легкая в движениях, она выскочила на улицу точно взбудораженная гончая и аж заплясала на месте, силясь найти след. Во имя Ваала, сколько страсти в этом тщедушном пятнадцатилетнем теле! Бедная девочка, воспитанная волчьим кублом, должно быть, даже не догадывается, что выплескивать природный азарт, кипящий в крови, можно не только в погоне, раздирая на части врагов ковена. Черт побери, кто-то должен открыть ей в конце концов тайны загадочного, порочного и увлекательного искусства соития! Может, после этого она найдет себе хобби на долгие годы, если, конечно, не спалит дотла первую же кровать, в которой окажется…

Что-то мгновенно отвлекло Холеру от этих мыслей. Какая-то перемена в окружающем мире. Движение? Нет, обе преследовательницы напряженно озирались, тщетно выискивая ее следы вдоль улицы. Звук? Холера напряглась. Улица тонула в кряхтении рессор, скрипе осей и утробном гуле аутовагенов, но за всеми этими звуками угадывалось еще что-то. Не звук, мгновеньем позже осенило ее. Напротив, исчезновение какого-то звука, который сопровождал ее последнее время.

Ах, вот оно что. Не было слышно хриплой ругани гарпий в небесах.

Холера отскочила в сторону еще до того, как успела сообразить, что это значит. Возможно, только это позволило ее скальпу не превратиться в грязную тряпку в чужих когтях.

В этот раз гарпии ринулись на нее парой, со стороны затылка, нарочно сложив крылья так, чтоб прорезать воздух без звука. Внезапный прыжок Холеры нарушил их безукоризненно выверенную охотничью траекторию, безотказно работающую на уличных котах, а протяжный гудок грузового аутовагена, ударивший мигом позже, заставил метнуться в сторону, судорожно загребая крыльями воздух. Эта ошибка стала для них роковой.

Та, что летела первой, врезалась со всего махну в стену дома, не успев выровнять полет. От страшного удара, сломавшего все кости в ее теле, ее голова лопнула, украсив фронтон жирной розово-серой кляксой. Почти беззвучно рухнув вниз, она задрожала в агонии, раскинув по тротуару колышущиеся веера грязно-серых перьев.

Ее ведомой повезло не больше. Пользуясь более выигрышным положением, она успела набрать пару локтей высоты, но это не облегчило ее судьбу. Гарпия серой кометой врезалась в окно второго этажа. Будь это дом на окраине Грейстэйла, она бы с легкостью пробила бычий пузырь, которым затянуто окно. Но здесь, в центре Броккенбурга, окна куда чаще сверкали стеклом. Разбрызгав по тротуару хрустальное крошево, гарпия забилась в раме, мгновенно превратившись в пучок окровавленных перьев.

Оставшаяся стая, истошно крича и орошая землю под собой пронзительно смердящим пометом, бросилась врассыпную. Гарпии не самые умные существа из всех, что населяют Брокк, но, наверно, самые осторожные. Увидев смерть двух товарок, они сочли за лучшее отказаться от заявленных на добычу претензий, вернувшись к более привычной охоте.

Вздохнуть с облегчением Холера так и не успела. Потому что отчетливо услышала крик через дорогу.

Одна из фигур, недавно еще беспомощно вертевшая головой, застыла в охотничьей стойке, указывая на нее пальцем. Новенькая. Услышала крики гарпий и безошибочно определила как направление, так и объект их ругательств.

Холера скрипнула зубами. Талантливая девочка. Если проживет достаточно долго, может, станет одной из старших ведьм в своем блохастом ковене…

«Поздно! – захотелось крикнуть ей, заглушив шум колес, – Поздно, блохастые твари!»

Секунды, на которые они опоздали, отыскивая ее след, лишили погоню всякого смысла. Холера проскочила улицу когда телеги только лишь набирали ход, подчиняясь разгорающейся путеводной звезде, юной, как Венера[5], оттого их бег был не очень стремителен. Сейчас же они неслись по улице почти полным ходом, единым дребезжащим потоком. Сунуться в него не рискнул бы даже человек, наделенный самоуверенностью индюка и ловкостью пантеры.

Что ж, подумала Холера, будет даже забавно, если они попробуют. Определенно, ей доставит удовольствие наблюдать, как Ланцетта и эта ее ручная сучка катаются по мостовой с размозженными ногами.

Глядя на их растерянные лица, Холера не смогла сдержаться. Ее утробу жгло изнутри тысячью раскаленных серебряных иголочек.

– Отлижите друг дружке, псины! – ликующе крикнула она через дорогу, сопроводив слова коротким жестом, для которого ей понадобились четыре пальца и язык, жестом, часто используемым в «Котле», за который и в лучшие времена можно было расплатиться несколькими клочьями вырванных волос или славным синяком под глазом.

Наверно, лучше ей было смолчать. Потому что Ланцетта вдруг вскинула голову в ее направлении и быстро вытянула вперед руку. Так, словно ловила растопыренной ладонью невидимый мяч. Это движение не выглядело угрожающим, однако у Холеры вдруг противным образом заныли коленки. Махткрафт не случайно относится к четырем тайным искусствам, азы которых начинают постигать лишь на четвертом круге. Человек, владеющий Махткрафтом, способный управлять течениями мировых энергий, в силах сотворить со своим недругом множество самых разных вещей. Столь неприятных, что разорванное ухо на их фоне, пожалуй, покажется недостойной упоминания мелочью.

Может швырнуть его о стену с такой силой, словно телом несчастного запустили из катапульты, раздавив всмятку все внутренности. Может превратить в горсть сухой золы, раскалив тело точно в кузнечном горне. Или обречь на мучительную смерть в вихре ослепительных искр, превращающих человека в медленно чернеющую куклу, что дергается в смертельном беззвучном танце. В распоряжении Махткрафта множество энергий, даже названия которых были неизвестны Холере, и каждая из них могла обернуться страшным оружием.

Что-то около года назад одна ведьма с четвертого круга, влившая в себя столько вина с мандрагорой, что едва держалась на ногах, имела неосторожность отпустить в «Котле» шутку про фон Друденхаусов. Не подозревая, что за спиной у нее стоит сама Вера Вариолла, магистр «Сучьей Баталии». Вариолла не стала призывать на голову обидчицы молний и уж конечно не сочла нужным вызывать ее на дуэль. Вместо этого, как говорят свидетельницы, Вариолла задумчиво кивнула сама себе и резко открыла свой изящный кружевной парасоль[6]. Нелепый жест, учитывая, что солнце в Броккенбург не заглядывало по меньше мере лет шестьсот, но фон Друденхаусы, говорят, всегда были чудаковаты.

А секундой позже зубы незадачливой шутницы превратились в горсть картечи, ударившей во все стороны сразу. Обезглавленное тело осело, заливая комнату кровью, и только тогда все поняли, зачем Вариолла взяла с собой старомодный зонт…

Едва ли Ланцетта способна была проворачивать фокусы, подобные этому. Скорее всего, нахваталась обрывков у старших подруг, но Холера стиснула зубы, будто рефлекторно пытаясь удержать их на своих местах.

Ланцетта коротко махнула рукой, стряхивая с пальцев воображаемую воду. Ничего не произошло. Ни искры, ни пламени, даже уцелевшие серьги не дернулись на своих местах. Холера открыла было рот, чтобы швырнуть в сторону опростоволосившейся волчицы какое-нибудь особо изощренное ругательство, пройдясь заодно по странным вкусам ее бабки, но вдруг ощутила, как сам собой онемел язык.

Зеленая звезда лихтофора погасла. Беззвучно, словно ее задуло ветром. А когда мгновением позже загорелась вновь, была уже не зеленой, как изумруд, а красной, как непролитая кровь.

Красной, сучья мать! Красной!

Холера еще не успела сообразить, что это значит, а десятки возничих уже натянули поводья, заставляя останавливаться свои разбитые трухлявые телеги. Полноводный поток, катившийся по улице и казавшийся неостановимым, стал быстро слабеть. Бурная река стремительно превращалась в ручей. Холера едва не взвыла в голос, поняв, что происходит.

Ланцетте не нужен был Махткрафт. Лишь старая добрая Гоэтия, наука управления демонами. Эта сука просто-напросто заговорила демона внутри лихтофора! Узнала его истинное имя, пробила брешь в его магической обороне и обрела над ним власть, переманив на свою сторону. Мало того, сделала это так запросто, словно задула свечу на праздничном пироге!

Холера оскалилась, ощутив себя обманутой. Уж конечно уличным лихтофором управлял не Вельзевул и не Люцифер, и уж наверняка не один из тысяч адских графов, губернаторов и баронов. В сущности, для этой простой работы сгодился бы любой мелкий демон, один из сонма адских сущностей, владеющий малой толикой сил. Но то, как быстро Ланцетта с ним справилась, говорило о многом.

Прежде всего о том, что времени у нее, Холеры, осталось с половину ногтя. Подчиняясь натянутым поводьям, лошади стали замедлять бег, пронзительно заскрипели прикручиваемые тормоза, отчего полноводный уличный поток мгновенно обмелел, превратившись в ручей. Еще полминуты, и он сделается неподвижной стоячей протокой, сквозь которую, уже не обращая внимания на телеги, бросятся преследователи. Это значит…

Холера резко протянула руку к лихтофору. Пора проверить собственные знания, подчерпнутые за полгода обучения в третьем круге. И молится всем владыкам ада, чтобы их оказалось достаточно.

Сосредоточиться было чертовски сложно. Сердце, сорванное со своего места долгим бегом, дребезжало где-то в желудке. По всему телу, распространяясь от раскаленного уха, ползли ядовитые муравьи боли. Но Холера мысленно выключила эти ощущения из спектра доступных ей чувств, сконцентрировавшись на небольшой коробочке, висящей над улицей. Протянула к ней невидимую мысленную бечевку и…

Удача! Она даже не успела обрадоваться, так ее трясло от волнения.

Демон и в самом деле был мелкий, не обладавший и толиккой того страха, которым обладали его старшие собратья. Жалкий комок меоноплазмы, съежившийся внутри железной коробки, точно моллюск в раковине. И сам похож на моллюска, маленькое слабо ворочающееся тельце в окружении изгибающихся усиков и ложноножек. Сущее ничтожество, навеки заточенное в своей крошечной тюрьме, способное лишь моргать светом. По сравнению с могуществом губернатора Марбаса, владетелем ее души, он был не сильнее мокрицы.

Но все же Холера заставила себя быть осторожной. Демоны коварны и хитры, такова их природа. Одержимые извечной злостью, питаемой пламенем ада, они никогда не упустят возможности причинить заклинателю вред. Даже самые мелкие из них, не обладающие реальной силой, способны одурачить, обвести вокруг пальца, заставить сделать ошибку. И тогда…

Она вдруг вспомнила Мерлузу, юную ведьму с заячьей губой, которую мельком знала еще со времен второго круга. Мерлузе не суждено было закончить обучения в Брокке, но для многих других ведьм ее пример стал столь поучителен, что имя это нет-нет, да и звучало в учебных аудиториях даже спустя несколько лет. На практическом занятии по Гоэтии, закрепляющим цикл лекций мейстера Касселера, Мерлуза должна была мысленно проникнуть в устройство обычной музыкальной шкатулки, стоявшей на лекторской кафедре, чтобы восстановить гармонику звучания. Демон, запертый в ней, барахлил, не то от старости, не то от скверного нрава, отчего музыкальный механизм отчаянно фальшивил во вступлении.

Демон был мелкий, самого заурядного свойства, однако Мерлуза нарушила заповедь мейстера Касселера, требовавшего даже к самой мелкой адской сущности относится с таким почтением, будто перед тобой сам герцог Вельзевул собственной персоной. Она неверно прочла его имя, неверно оценила сложную паутину внутреннего устройства, неверно выбрала формулировку для приказа…

Демон из музыкальной шкатулки не отличался ни силой, ни могуществом, но четвертую ошибку он совершить Мерлузе не дал. Холера вспомнила оглушительный хлопок, от которого на головы сидящим в аудитории ведьмам посылались хлопья штукатурки. И общий испуганный выдох, когда последствия совершенных ошибок стали очевидны.

Один глаз Мерлузы сделался хрустальным и лопнул прямо в глазнице. Другой вытек наружу потоком расплавленной меди. Волосы обратились всаженными в череп рыбными костями, а губы сплавились воедино. А когда ее череп лопнул, вышибив с хлопком височные кости, сделалось видно, что его содержимое превратилось в ком шерстяной пряжи.

Даже в самом мелком и ничтожном демоне горит адская искра, способная легко погубить неосторожно прикоснувшегося к ней. Это и случилось с Мерлузой. Единственным, что уцелело на ее лице, оказался нос. Выпустив пяток щупалец, он поспешно пополз прочь от мертвого тела, стремясь забиться в ближайшую мышиную нору…

Холера вспомнила его, этот нос, мысленно прикасаясь к демону внутри лихтофора. Должно быть, бесцеремонное прикосновение Ланцетты оглушило его, он забился в угол коробки, слабо шевеля усиками из меоноплазмы. Но Холера не испытывала к нему жалости. По правде сказать, из всех существ, населяющих Броккенбург, она испытывала жалость лишь к себе.

– Segðu nafn þitt! – приказала она отрывисто, – Hvaða öfl stjórnarðu?

Наречие ада немилосердно резало язык и нёбо, словно она пыталась прожевать горсть толченого стекла, отравляло воздух во рту, превращая его в тошнотворные миазмы. Но Холера знала, до чего важно соблюсти все вплоть до мельчайших правил пунктуации. Даже ошибка в интонации может привести к самым скверным последствиям. Может, еще более скверным, чем заживо срезанный Ланцеттой с ее черепа скальп.

– Hlýddu vilja mínum! Í nafni Satans!

Кажется, она перестаралась, едва не превратив перепуганного демона в мокрое пятно.

И в самом деле, жалкое существо. Она уже видела его суть, пространную паутину внутреннего устройства, похожую на неимоверно сложную печать. Бесчисленное множество линий, пересекающихся друг с другом и образующих геометрические фигуры, которые никогда не смогла бы нарисовать человеческая рука. Некоторые из этих фигур складывались в такие сочетания, что от одного их вида на глазном дне словно выступала кровавая роса, а кости черепа начинали сами собой дребезжать по швам. Холера знала, что глаз опытной ведьмы, скользя по этой карте дьявольской души, состоящей из призрачных сухожилий и кровеносных сосудов, способен многое сказать о демоне. Как бы она хотела сама обладать таким даром…

Демона звали Аклерор и он был ничтожеством даже по адским меркам. Младший слуга барона Бармиела, который в свою очередь состоял в свите графа Каспиела, один из бесчисленного сонма духов, годящихся лишь для выполнения самых простых поручений. Однако, чтобы подчинить его своей власти одного имени было мало. Будь здесь мейстер Касселер, один из лучших преподавателей кафедры Гоэтии, он мгновенно бы понял все устройство его души, разобравшись, какими словами дьявольского языка надо воздействовать на ее части, чтоб побудить к нужному эффекту. Для Холеры это все было сродни месиву, бессмысленному, как отпечатки куриных лап в пыли.

– Fylgdu pöntuninni! – мысленно выкрикнула она, силясь вложить в этот крик всю жалкую крупицу сил, оставленную ей Марбасом, – Fullur forgangur! Strax!

Демон взвизгнул от боли, заметавшись в своей ловушке. Команды, которые она отдала, были слишком поспешны, слишком грубы. Нарушили на невидимом уровне тончайшие струны его структуры. Холера на миг сама ощутила его боль, хоть и не испытала ничего кроме злорадства. Отменить, пока не стало поздно, немедленно отменить…

– Hætta við! Hætta við!..

Напряжение оказалось чрезмерным. Отрывисто взвизгнув, Аклерор лопнул, раздавленный ее волей, превратившись в липкую кляксу из меоноплазмы внутри пустой железной коробки. Глазок лихтофора, служивший ему оконцем, брызнул сверху на брусчатку мелкой стеклянной крошкой, исторгнув из отверстия завиток черного дыма. Красная звезда беззвучно потухла.

– Ох, блядство… – только и смогла пробормотать Холера.

Ослепший лихтофор, превратившийся в железный гроб для умершего в мучениях демона, уже не мог управлять уличным движением, однако, несмотря на это, груженые подводы стремительно останавливались. Преследовательницы не стали ждать, пока те полностью замрут, они уже не служили для них серьезным препятствием. Они бросились вперед молча, без охотничьих кличей и ругательств, пять или шесть смазанных в тумане серых теней. Они могли выглядеть призраками, но Холера знала, что скоро они станут очень вещественны. Ох, до сучьих чертиков вещественны…

Бежать не имеет смысла. В узких переулках Броккенбурга у нее, быть может, и был шанс, но выбравшись на широкую улицу она сама выбрала свою участь. Она уже порядочно выбилась из сил, тяжелые подкованные ботинки могут сослужить неплохую службу, когда надо пнуть кого-то в промежность, но в бегстве не помощники.

Возможно, она спасется, заскочив в ближайшую лавку. Вшивые волчицы разъярены сверх всякой меры, однако, скорее всего, не осмелятся крушить имущество города. Пусть Броккенбург не имеет права отдавать под суд магистрата студенток ведьминского университета, в старых дряблых яйцах бургомистра Тотерфиша сохранилось достаточно силы, чтобы устроить им веселые деньки, даже если для этого придется обращаться к самому ректору. А значит…

Над замершим потоком телег разнесся протяжный гудок. Оглушительно-громкий, такой же, как тот, что спугнул гарпий. Взгляд Холеры судорожно метнулся над застывшим потоком, пытаясь найти его источник, и почти тотчас нашел. Для этого не требовалось много труда, среди дряхлых телег, груженых сеном и бочками, роскошный аутоваген выделялся больше, чем изящно отделанная шкатулка для украшений на фоне облезлых крестьянских ларей и сундуков.

Высокий, как у кареты, кузов, отделанный резными панелями и полированной медью, покоился на восьми тяжелых колесах с литыми спицами, из его крыши, изгибаясь, торчало несколько труб, отдаленно напоминающих печные. Ни передка, ни козел у аутовагена не было, как не было и лошадей. Они были ему ни к чему. Заключенные в его чреве демоны придавали тяжелому экипажу больше сил, чем запряженная цугом шестерка молодых булонских жеребцов.

Аутоваген… Мысль сплелась из тончайших волокон, так быстро, точно все ткачихи Ада в этот миг схватились за прялки, чтобы помочь ей, крошке Холере. Нитка быстро зазмеилась, превращаясь в простой и ясный узор. Узор, едва не заставивший ее ухмыльнуться.

Аутоваген.

Коробка на колёсах, самодвижущийся экипаж, влекомый демонической силой. Холера не разбиралась в его устройстве, слишком уж роскошный аппарат для студентки третьего круга, однако сейчас ее интересовали отнюдь не технические детали.

Она прикрыла глаза, стараясь не думать о двух щелкающих зубами волчицах на другой стороне дороги.

И почти сразу увидела.

Демоны внутри аутовагена лишь казались спящими. Холера отчетливо видела плывущее над воронками труб жаркое марево, признак того, что они не спят, лишь ждут команды хозяина, чтобы высвободить свою мощь. Она не знала, какое топливо переваривают демоны, но хорошо знала другое. Эти создания, которых поставили на службу вместо лошадей, несопоставимо могущественнее мертвого Аклерора. И опаснее.

Стекла в аутовагене тоже были высшего качества, почти прозрачные, наверняка работа лучших стеклодувов Тироля. Оттого Холера хорошо видела сидящего за рычагами управления толстяка с большим, как тележное колесо, шапероном[7] на бритой голове. Какой-то делец или меняла. На шее висит цеховой знак, только не разобрать, какой. Может, серебряная ложка, символ древнего, как сам Броккенбург, цеха поваров. Или инкрустированная самоцветами мензула[8], знак принадлежности к почтенной гильдии землемеров. Холере сейчас не было до этого дела. Она лишь мельком пожалела, что у нее никогда не водилось кавалера, готового катать ее в таком роскошном экипаже. Возможно, и не будет. Если она помедлит еще полминуты, последними ее кавалерами, должно быть, будут броккенбургские могильщики, и то, если они не очень привередливы по части красоты своих дам…

Холера метнула невидимую веревку.

Обычный человек разобрал бы разве что легкий гул, исходящий из недр аутовагена, но чувства Холеры, вооруженные опытом Гоэтии, сказали ей гораздо больше.

Внутри аутоваген напоминал не роскошную карету, а склеп. Тяжелый основательный склеп из тех, что строили в старые времена, опасаясь, как бы ведьмы не выкрали останки покойных для своих грязных ритуалов. И этот склеп не был пуст. Внутри огромного футляра из дерева и меди свернулись сразу шесть демонов. Шесть беззвучно ворчащих чудовищ, похожих на дремлющих церберов.

У них не было ни пастей, ни когтей. У них и плоти-то в обычном смысле не было, однако Холера не испытывала на счет их природы никаких иллюзий. Шесть сгустков нечеловеческой злобы, стиснутой магическими путами и порабощенной чужой волей.

Иногда, когда демоны шевелились, становилось видно, что это отнюдь не бесформенные комки меоноплазмы, это дремлющие хищные твари, которые выглядят настолько паскудно, насколько не может выглядеть даже послед, исторгнутый пьяной шлюхой, изнасилованной гуртом собственных братьев. Сплошные клыки, щупальца и хелицеры[9], обрамленные колючей бесцветной шерстью, не считая клешней, копыт, членистоногих отростков и стрекательных жал.

На их фоне демон из лихтофора выглядел жалким, как постельный клоп на фоне смертельно-ядовитых пауков.

Первое, что надлежит сделать заклинателю, приступая к работе, выяснить имена демонов. Холера помнила это так же отчетливо, как фигуру мейстера Касселера, вывернутую наизнанку и прогуливающуюся по лекториуму с охапкой собственных внутренностей в руках. Некоторые гримуары даже утверждали, что в выяснении истинных имен дьявольских сущностей заключена половина работы. Но речь сейчас шла не о высшей оценке по Гоэтии, а о спасении собственных ушей. Поэтому Холера собиралась использовать другой подход, не тот, которому учили в Брокке.

– Byrjaðu! Hey þú! Saman!

Они пробудились мгновенно и все сразу, едва только ощутили обжигающее прикосновение чужой магии. Точно свора цепных псов, учуявших посторонний запах. Гоэтия требовала от заклинателя терпения, осторожности и такта, но сейчас Холера кидала слова с нарочитой небрежностью, как кидают в чужое окно камни, надеясь пробить обтягивающий раму пузырь из овечьих кишок.

– Hreyfðu þig! Hættu! Vinstri! Aftur!

Непосвящённые в таинства ворожбы часто ошибочно считают, что демоны, созданные дьявольской волей из крупиц первозданного Хаоса, не способны упорядоченно мыслить и презирают всякие законы. Каждая ведьма, не превратившаяся в горстку праха за время обучения в Брокке, доподлинно знает, что это не так. Демоны чтут законы, хоть и на свой лад, более того, не терпят пренебрежительного к ним отношения.

Адские твари внутри аутовагена мгновенно пробудились и защелкали зубами, так, что запряженные в повозки кони вокруг обеспокоенно заржали. Слова, брошенные Холерой, не были ни командами, ни даже осмысленными указаниями. Это была тарабарщина на демоническом языке, бессвязная, бессмысленная и оскорбительная в своей бесцеремонной манере.

– Fullur aðgangur! Breyttu rekstrarstillingunni! Hinum megin!

Демоны защелкали невидимыми зубами, исторгнув из труб аутовагена струи едкого дыма. Даже в оковах, укрощенные, они оставались адскими тварями, хищниками, укрощенными магическими цепями. Цепи могут привести к послушанию, но только не изменить природу. Ощущая, как стремительно разгорается их злость, раскаляя медную отделку кареты, Холера со злой усмешкой подумала о том, не сэкономил ли самодовольный владелец аутовагена на звеньях. Если так, тем хуже для него…

Толстяк в шапероне, восседающий за рычагами, озадаченно закрутил головой. То ли ощутил незнакомую вибрацию в корпусе аутовагена, то ли почувствовал зловонный запах сернистых испарений, источаемый беснующимися в ярости демонами.

– Upp! Þreföld endurtekning! Hunsa síðustu skipunina!

Горло пылало так, словно она осушила полный масс[10] едкого уксуса, медленно растворявшего голосовые связки. Слова демонического языка заставляли зубы дребезжать во рту, ерзая на своих местах, а язык ощутимо кровоточить. Железные шипы на ее ошейнике раскалились, а серьга в носу потяжелела словно свинцовое грузило. Но Холера не замолкала. Она швыряла в беснующихся демонов все новые и новые команды, чередующиеся с оскорблениями и насмешками. Зная, что терпение их не бесконечно, а времени в запасе считанные секунды. В любой цепи есть слабое звено. Его можно не замечать годами, но если натянуть цепь до предела, испытывая запас прочности, рано или поздно оно не выдержит.

Так и случилось.

Один из демонов, доведенный потоком тарабарщины до белого каления, сбросил с себя обрывки защитных чар и, рыкнув, впился в загривок соседу, вырывая из него исходящие призрачным ихором клочья меоноплазмы. Тот, осатанев от боли и ярости, впился в обидчика сразу дюжиной усаженных зазубренными крючьями щупалец.

Аутоваген затрясся, точно дом, сотрясаемый землетрясением. Медные панели, украшающие его бока, побелели от жара, из-под них потек, заворачиваясь, жирный едкий дым. Холера быстро отскочила в сторону, чтоб ее не обожгло и не задело. Работа была сделана наилучшим образом, хоть мейстер Касселер, доведись ему увидеть это, едва ли похвалил бы ее за результат…

Демоны метались в своем узилище, терзая друг друга, точно осатаневшие хищники в запертой клетке. Клешни, жала, клыки, когти вспарывали нематериальную ткань мироздания, но заложенной в них силы было столько, что она выплескивалась в материальный мир обжигающими сполохами жара. Аутоваген сотрясался, словно в жестокой лихорадке, от его боков летела тлеющая щепа, стеклянные осколки и остатки богатых украшений. Толстяк с шапероном в ужасе вцепился в рычаги, мня, будто чем-то еще способен управлять. Самодовольный хлыщ, не сознававший, какими силами повелевал, теперь, запертый в железной клетке с разъяренными демонами, он сделался бледен как хлопья сулемы[11].

Битва была недолгой. Демоны не придерживаются дуэльных правил и не чтут законы чести. Уже через несколько секунд двое из них оказались растерзаны, обратившись клочьями стремительно тающей меоноплазмы. Однако их выжившие собратья не спешили успокаиваться и возвращаться в стойло. Слишком взбудораженные схваткой, обожженные чужими чарами, ослепленные болью, они представляли собой чудовищную мощь, высвобожденную и более не сдерживаемую, клокочущую, точно адское варево в треснувшем котле. Силу, которому уже некому было сдержать или направить и которая быстро превращалась в слепую энергию разрушения.