Текст книги "Холера (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Возницы стоявших окрест повозок, сообразив наконец, что происходит, стали лихорадочно нахлестывать своих кляч, но непростительно опоздали. К тому же посреди запруженной телегами дороги попросту не было свободного пространства для бегства. Некоторые, плюнув на груз и лошадей, бросились прочь, испуганно оглядываясь на сотрясающийся в жутких конвульсиях аутоваген.

Сообразительные ублюдки, усмехнулась Холера, силясь побороть липкие спазмы тошноты, похожие на пульсирующих в желудке холодных слизняков. Эти ощущения были рождены не то произнесенными ей словами на адском языке, не то предчувствием того, что сейчас произойдет. Ни в одном из них не было колдовского дара размером хотя бы с гусиную печенку, но человеческое чутье иной раз может дать фору самому чувствительному амулету. Даже не связанные никакими договорами с адскими силами, они, должно быть, сообразили, что сейчас здесь произойдет что-то скверное.

И были чертовски правы.

[1] Спагирия – оккультное искусство создания лекарственных препаратов алхимическими методами.

[2] Алкагест – алхимический раствор, способный растворять все без исключения вещества.

[3] Чокер – плотно прилегающее к шее ожерелье.

[4] Ландауэр (нем. Landauer) – четырехместная повозка со складывающейся крышей. Название произошло от немецкого города Ландау, в Европе часто называлась «ландо».

[5] Утренней звездой в древности часто называли Венеру, отчетливо видимую перед рассветом.

[6] Парасоль (фр. Parasol) – зонт для защиты от солнца.

[7] Шаперон – средневековый головной убор, напоминающий тюрбан.

[8] Мензула – изобретенный в 1610-м году полевой чертежный стол, к которому крепился штатив и планшет, инструмент картографов и землемеров.

[9] Хелицеры – ротовые придатки пауков.

[10] Масс (нем. Maß) – традиционная немецкая кружка для пива объемом около литра.

[11] Сулема – хлорид ртути, токсичное вещество, использовавшееся в алхимии.

Часть вторая

Аутоваген сорвался с места с такой силой, словно в него вселился сам дьявол, лишь беспомощно хрустнули блокировавшие колёса деревянные колодки. Никакие тормоза не могли сдержать ту слепую и яростную силу, которой он был одержим и которая гнала его вперед, не разбирая ни дороги, ни препятствий.

Удар о стоящую впереди телегу оказался страшен. Тяжелый корпус аутовагена разнес вдребезги ее заднюю часть, заставив возницу скатиться с передка на брусчатку. Подняться он не успел, литые колеса управляемого новыми владельцами экипажа беззвучно вмяли его в брусчатку, точно мягкую глиняную куклу, лишь булькнуло между камней красным и серым.

Впавшему в бешенство и влекомому демонами аутовагену не требовалось наслаждаться плодами содеянного. Оглушительно рыкнув, он мгновенно сдал назад и раздавил телегу с сырными головами, стоявшую за ним. Его хозяин оказался неглуп, как для сыровара, успел проворно отскочить в сторону, но его приятелю, сидевшему рядом на козлах, повезло меньше. Хлестнувшее из выхлопных труб пламя, топливом для которого был не уголь и не торф, а чистая демоническая ярость, мгновенно охватило его с головы до ног, жадно содрав плоть с лопающихся от жара костей.

Только тогда все эти безмозглые недотепы бросились бежать, оглашая улицу истошными воплями, точно трясогузки на болоте. Бежать, позабыв про все, что прежде представляло для них ценность в этой жизни, служа предметом гордости или стыдливого удовольствия, но что мгновенно сделалось никчемным балластом. Про драгоценный товар, так и не доставленный покупателю, быстро превратившийся в тлеющие на мостовой бесформенные груды. Про ржущих от ужаса лошадей, мечущихся среди дыма и огня. Про никчемные цеховые цацки на своей груди и отягченные многолетним геморроем жирные задницы. Про юных служанок, которых тайком от жен трахали по вечерам на мешках с мукой, пока те распекали молочника, и которые теперь голосили, брошенные на произвол судьбы вместе с товаром. Про честь, про достоинство, про деловую репутацию.

Ослепший лихтофор с погасшим глазом безучастно наблюдал за страшной картиной разрушения, которую учинил на улице одержимый дьяволом экипаж. Этот аутоваген уже не был той изящной лакированной коробочкой, при виде которой завистливо вздыхали обладали призовых рысаков и роскошных ландо. Он был подобием кареты, вырвавшейся из самого ада, безумной машиной, исполняющей страшную механическую кадриль и сеющую вокруг себя смерть, хаос и огонь.

Резные панели узорчатой коростой вперемешку с осколками свисали с его боков, точно разорванные крылья павшего ангела, волочащиеся следом за ним и инкрустированные расплавленными самоцветами из дорогого тирольского стекла. Кузов, охваченный адским жаром и пожирающий сам себя, исходил смрадным пламенем, внутри которого чадили остатки позолоты и лопался с шипением шелк подушек.

Гремели выдираемые из мостовой булыжники, трещали хрупкими деревянными костями сминаемые борта телег, по-птичьи пронзительно кричали люди. На глазах у Холеры аутоваген, подпрыгивающий на оплывших от жара колесах, настиг женщину, пытавшуюся спрятаться за грудой упавших бочек, и отшвырнул в сторону, беззвучно сломав все кости в теле, отчего та, зацепившись подолом за обломки, вдруг стала кланяться во все стороны сразу, точно ярмарочная кукла на шарнирах. Смельчак, пытавшийся ее спасти, чудом увернулся от удара, который должен был размозжить ему грудь, но обрывки резных панелей, сделавшиеся колючей броней механического демона, намертво впились в его плащ, протащив за собой и нанизав на шипастый бок, где тот отчаянно извивался, чувствуя подбирающиеся к нему языки огня.

Это было жутко и… завораживающе. Холера даже ощутила подобие возбуждения.

Нечто подобное ей приходилось видеть только в окулусе, когда показывали историческую пьесу «Безумный Максимилиан». Особенно ее третий акт, в котором безумно завывающие бургундские маги обрушили на убегающий императорский обоз всепожирающие силы ада. Там тоже были раздавленные вместе с лошадьми и возницами повозки, тоже кричали люди, тоже пировали высвобожденные из ада демоны, но это все равно оставалось картинкой в толще стеклянного пузыря. А тут…

Словно обезумевший крестоносец в треснувших доспехах с мантией из дыма и расплавленного металла за плечами, собирающий жатву на ревущих от ужаса улицах Иерусалима, подумала Холера, невольно потрясенная этой картиной безумного, почти торжественного в своей неистовости разрушения. Только охваченный не христианским гневом и экстазом мщения за поруганные святыни, а несопоставимо более древним духом. Духом, по сравнению с которым библейские старцы были не более чем безусыми прыщавыми рукоблудами, не успевшими еще сорвать запретный плод содомии со своего куцего, удобренного лишь комплексами неполноценности и дешевой порнухой, древа познания. Духом, который был рожден задолго до того, как импотент Каин убил дрочилу Авеля, а небеса разделились на свет и тьму.

Холера удовлетворенно кивнула сама себе. Выпустив демонов на свободу, она добилась своего, улица, заполненная раздавленными телегами и горящими обломками, мгновенно сделалась подобием адской реки, пересекать которую в трезвом уме не решилась бы даже ведьма пятого круга. Демоны и так не самые приятные существа во всем универсуме, но отведавшие крови, охваченные пиршественным экстазом, они делаются смертельно опасны. И судя по всему, свита Ланцетты это хорошо понимала.

Они наблюдали за Холерой, при том почитая за лучшее держаться подальше от превратившейся в огненный каньон дороги, и наблюдали так пристально, что у нее зачесалась кожа. Ланцетта сверлила ее взглядом, белым от сдерживаемого бешенства, Кутра ругалась во весь голос, так яростно, что голос ее временами срывался в нечленораздельный вой. А третья… Куда она запропастилась?

Ах ты ж срань! Холера вздрогнула, когда ей на голову и за шиворот посыпались теплые острые осколки. Чаша из стекла и латуни на фонарном столбе лопнула почти беззвучно, за общим грохотом она не услышала звона, расслышала только тонкий хлопок высвобожденного из своей оболочки люминесцентного демона, столь хилого, что не имел даже имени.

Вон третья сука… Не теряя времени, уже раскручивает в праще второй булыжник, которым, должно быть, намеревается размозжить обидчице голову. Недурно. Попасть из пращи на таком расстоянии едва ли возможно, добрых сорок шагов, но выстрел был сделан недурно, этого она не могла не признать. Холера послала ей воздушный поцелуй, сверкнув озорной стервозной улыбкой.

– А у тебя твердая рука, милая! – крикнула она, вытряхивая из-за шиворота осколки, – Как жаль, что она – единственное, что способно ублажить тебя долгими холодными ночами!

Расслышала волчица или нет, но взгляд у нее сделался совершенно осатаневший, немигающий. Такой лучше не попадаться, подумала Холера. Ланцетта и Кутра с удовольствием разорвут ее в клочья, едва она окажется в их власти, но третья… О, третья наверняка с удовольствием отгрызет ей пальцы, прежде чем убить. Впрочем, ничего удивительного. Сколько ей может быть? Пятнадцать? В юности у всех напитков богаче вкус, что у вина с кантареллой[1], что у ненависти. Она еще привыкнет к этому, если прежде ее не убьет собственная несдержанность. Сам Сатана не в силах посчитать, скольких ведьм несдержанность убила здесь, в Брокке, за все время его существования…

Пожалуй, пора бежать, не дожидаясь, пока еще один булыжник вышибет ей затылок. Холера торопливо оглянулась в сторону побоища, чтобы оценить картину, и удивленно присвистнула.

Поразительно, но некогда гордый владелец аутовагена, превратившегося в обезумевшую машину казни, был до сих пор еще жив. Потерявший свой роскошный шаперон, облаченный в дымящиеся лохмотья, поверх которых трепетали алым шелком лоскуты пламени, он беспомощно метался внутри своей обгоревшей клетки, не замечая ни ожогов, ни глубоких порезов, которые оставляли на его теле вмятые вовнутрь осколки.

Должно быть, он в самом деле немало талеров вложил в свой механический экипаж, подумала Холера, раз до сих пор жив. От высвобожденной ярости демонов его дымящуюся и лопающуюся шкуру хранили охранные сигилы, нанесенные со внутренней стороны кузова как раз на подобный случай. Похвальная предосторожность для дельца, привыкшего оценивать всякий риск. И, как многие предосторожности, почти бессмысленная. Выгравированные в металле и дереве символы защищали пассажиров аутовагена лишь пока сохраняли целостность начертания. Но пламя неумолимо слизывало их, нарушая сложный узор чар, отчего защита медленно таяла.

Холера не заметила того мига, когда невидимые доспехи лопнули. Заметила лишь, как мечущийся торгаш вдруг замер, не обращая внимания на пламя, пожиравшее его тело. Точно разом перестал испытывать боль и страх. Может, в последний миг жизни он увидел ад, и это зрелище испепелило его душу, превратив тело в вяло дергающийся и скверно пропеченный кусок мяса.

А потом демоны жадно набросились на него со всех сторон.

Заговоренные хищники не обрели плоти, но она им и не требовалась. Воля, поработившая их, вырвавшая их из ада и сделавшая частью материального мира, и так дала им все необходимое. Холера увидела, как из пылающих обломков кузова, торчащих вовнутрь, складываются огромные лапы. Черные узловатые лапы из железа и меди, унизанные сверкающими когтями из стеклянных осколков, пронизанные сухожилиями из раскаленной проволоки. Миг, и эти лапы впились со всех сторон в трепещущее тело. За треском пламени она не разобрала звуков, однако отчетливо расслышала последний крик, на который он оказался способен, отчаянный и краткий. И, кажется, негромкий треск сдираемой кожи.

Она бы пожелала ему легкой смерти, все-таки он, пусть и нечаянно, волей случая, спас ее от погони. Но едва ли ее пожелания могли бы облегчить его участь. В последний миг, когда она видела несчастного толстяка, демоны растягивали его освеженное содрогающееся тело внутри аутовагена в виде праздничной гирлянды, украшая пылающие стальные недра пышными бантами из его пульсирующих внутренностей.

Весьма досадная судьба, подумала Холера, наморщив нос. Ему стоило возмутиться или даже пожаловаться в городской магистрат. Возможно, он так и поступил бы, если бы как раз в этот момент демоны не вытаскивали его желудок через разодранное захлебывающееся горло.

Сатана, будь милостив к дуракам. Если бы не они, бедным ведьмам жилось бы куда как сложнее в этом большом, сложном и очень недружелюбном мире.

Холера не знала, сколько осталось бушевать демонам, но точно знала, что не хочет здесь задерживаться сверх необходимого. Сам по себе этот случай, может, и не вызовет ажиотажа в ратуше, природа демонов такова, что время от времени они вырываются из-под контроля, этим никого не удивить. Но лучше не искушать судьбу. Чем меньше любопытных глаз заметит ее вблизи от побоища, тем лучше.

Насвистывая под нос «Броккенских чертовок», Холера зашагала прочь.

В «Броккенских чертовках» было восемь куплетов, включая три, придуманных «Сучьей Баталией» и два непристойных, которые она сочинила лично. Несмотря на это, она не сбилась и не сфальшивила ни разу. Даже сумела на ходу поправить наощупь прическу и вытряхнуть из-за пазухи осколки фонарного стекла. Волчицы, бессильно клацающие зубами по другую сторону дороги, должны видеть, это не отступление и не бегство.

Но эта напускная бравада имела мало общего с истинным спокойствием. По-настоящему она смогла перевести дух лишь миновав несколько кварталов, сделав пару страховочных зигзагов и убедившись, что никто не спешит по ее следу. Только тогда ее настигли запоздалые эмоции. От нервного напряжения задрожали пальцы, а в глазах предательски защипало, словно она заглянула в выпарительную чашу с каким-то очень едким алхимическим раствором.

Ах, блядство! В этот раз крошка Холли едва не вляпалась! Едва не расплатилась своей бедной головой за неведомые грехи покойной бабки-маркитантки, да объедят адские демоны ее сморщенные ягодицы!

Ведьмам Брокка не привыкать к неприятностям. Те из них, что сумели сохранить жизнь на первом году обучения, а уж тем паче выбраться из смертоносного болота Шабаша и попасть в ковен, как правило, имеют в прошлом больше неприятных историй, чем имеется винных бутылок в погребе у местного графа. Свою коллекцию Холера иной раз перебирала в памяти и не без содрогания.

Хрен уж там, всякое бывало. Свинцовая пуля из арбалета, расплющившаяся как-то раз о стену в полуметре от ее головы. Иголка из чистого серебра, лишь по счастливой случайности не вогнанная ей под лопатку. Парочка идиотов-либлингов, нанятых за талер фальшивой чеканки, чтоб проломить ей голову в подворотне у «Котла»… Много всяких паскудных историй было, что уж там.

Холера знала на память не один десяток смертельных ядов, но внутренне была убеждена, что и слюна фунга и выдержанная сулема и царская водка покажутся разве что дождевой водицей по сравнению с женской ненавистью, безжалостной и не знающей противоядий. Восемь сотен будущих ведьм в одном гигантском котле под названием Брокк выделяли столько ненависти, что можно было бы отравить половину мира. И иногда бывали чертовски изобретательны.

Как-то раз одна ревнивая шлюха из «Общества Цикуты» едва не выплеснула ей в лицо стакан освящённой воды. Если бы не Гаррота, счастливым образом оказавшаяся рядом, сейчас не Страшлой, а ею самой пугали бы юных ведьм, едва поступивших в Брокк… А уж сколько раз ей могли всадить стилет в бок или проломить голову кистенем и вовсе считать бесполезно, с тем же успехом можно вести счет волосам на лобке!

И все же… Холера досадливо сдула лезущие в лицо волосы. Нет смысла строить невинную девицу, когда тебя поймали ночью в сарае с маслобойкой промеж ног. Иногда неприятности в самом деле падают на голову с чистого неба, как вонючий помёт парящих над крышами гарпий, но куда чаще они хорошо знают твой адрес. И приходят не просто так.

Идущий навстречу Холере юноша в щегольских плундрах[2] приветливо ей улыбнулся. Даже открыл рот, должно быть, чтоб отпустить какой-нибудь комплимент, столь же изящный, как букет из крысиных хвостов. Холера зыркнула на него так, что у бедняги перекосило челюсть, а сам он шарахнулся прочь, словно испуганная лошадь, и едва не угодил в сточную канаву.

Выплеснув злость, Холера заставила себя улыбнуться. Может, у нее не было такой роскошной улыбки, как у Ламии, которой можно было вышибать людей из седла получше, чем кистенем, но многие мужчины и женщины Броккенбурга находили ее весьма очаровательной.

Ладно, подумала она, проводив насмешливым взглядом неудавшегося горе-кавалера, допустим, едва ли я была хорошей девочкой в этом году. Если Крампус[3] и припас для меня что-то для крошки Холеры, так разве что горсть лошадиного дерьма. Я часто была несдержанна на язык, причем не в постели, что было бы простительно, а в общении с другими ведьмами. Я интриговала, подзуживала, распускала грязные слухи и шантажировала. Я распутничала, соблазняла мужчин, женщин и либлингов, иногда в самых разных комбинациях. Черт возьми, шестнадцать лет это не тот возраст, когда впору отказываться от своих хобби! Ладно, допустим, есть грешки и посерьезнее. Та светловолосая крыса, что выпила месяц назад концентрированную кислоту, украденную в алхимической лаборатории, возможно отчасти на моей совести. Скажем так, мы обе оказались замешаны в одной истории, только мы вынесли из нее разные уроки. Черт, крошка Холли не святая! Она много пакостей сотворила за последний год, не все из которых помнит, но, черт подери, не таких, за которые надо расплачиваться ухом!

Волчья засада – это уже чересчур. При всей своей любви к проказам, а также к вину с мандрагорой, Холера была уверена, что никогда не строила пакостей «Вольфсангелю». По крайней мере, в трезвом уме. Во имя собачьего хрена, надо иметь на плечах ночной горшок вместо головы, чтобы ссориться с волчицами, этими властительницами помоек и хищницами грязных подворотен! Она и не ссорилась!

Может, волчицы поджидали любую из ковена магистра Вариоллы, просто чтоб потрепать, в очередной раз продемонстрировав свою мощь? Холера задумалась, машинально печатая шаг. Что ж, это могло бы что-то объяснить. «Вольфсангель» издавна враждовал с «Сучьей Баталией», это было частью богатых многовековых традиций Брокка. Не раз и не два ковены взимали друг с друга плату, иногда серебром, иногда кровью. Чаще всего это соперничество удавалось сохранять под контролем, сдерживая в рамках формальных правил дуэльного кодекса. Все-таки старым уважаемым ковенам не к лицу пускать друг другу кровь в подворотнях, как бешенным шавкам из Шабаша. Но иногда взаимное раздражение все-таки выплескивалось на поверхность, оставляя яркие карминовые потеки.

Как в прошлом сентябре, когда Саркому подняли на ножи в каких-нибудь ста метрах от Малого Замка. Если что-то и спасло ей жизнь, так это искусство Флейшкрафта в руках Гасты. Или как в апреле, когда Страшла и Гаргулья, работая парой, разгромили волчиц в страшной ночной схватке, притащив в качестве трофея Вариолле кусок чьего-то скальпа, три отрубленных пальца и окровавленный плащ с серой оторочкой. Ламия еще хотела заспиртовать эту добычу, но магистр «Баталии» не дала, самолично вышвырнула на помойку. Фон Друденхаусы высоко ценили фамильную честь и честь ковена, но пальцы своих врагов они не собирали.

Холера вспомнила тяжелый взгляд Ланцетты, которым, казалось, можно освежевать без всякого ножа. И сдавленный голос, требующий ее несчастное ухо, звенящий от сдерживаемой ярости. Нет, едва ли она собиралась взять с нее плату в счет чести своего ковена. Что-то другое. Что-то…

ЖАЛКАЯ ТРУСЛИВАЯ КРЫСА.

Холера взвизгнула, споткнувшись на ходу и едва не упав. Боль, полыхнувшая без предупреждения, мгновенно выжгла все чувства и ощущения, даже тело вдруг стало пустым и невесомым. И этой боли оказалось необычайно много, столько, сколько не поместится даже в миллионе порванных ушей.

Может, у Холеры не было столько рубцов от дуэлей, сколько красовалось на предплечьях у Гаргульи, или кривых, не единожды сломанных пальцев, как у Кандиды, но о боли она знала многое. Если тебе судьбой уготовано стать ведьмой, боль надолго становится твоей постоянной спутницей и компаньонкой.

На первом круге ее больше всего. Просто потому, что ты даже не студентка, которая когда-нибудь получит императорский патент хексы вкупе с правом на почетное обращение «мейстерин», всего лишь жалкий школяр, познающий основы основ, бесправное существо сродни навозной мухе. Дешевый сосуд вроде дрянной глиняной фляги, в котором по недоразумению оказалась капля хорошего вина.

Обучение таинствам колдовской науки начнется не с изучения таинственных гримуаров, как грезится в детстве, не с таинств алхимической лаборатории или искусства чтения сигилов. Оно начнется с регулярных побоев, следы которых, рубцы и кровоподтеки, отныне будут украшать твое тело, лучше дьявольского клейма напоминая про судьбу ведьмы.

Жестокие драки, в которых школяры терзают друг друга, с крысиной злобой выясняя свое положение в новой стае. Презрительные тумаки, которыми награждают ведьмы старших кругов, сами годом раньше бывшие в их положении и спешащие об этом забыть. Изощренные пытки, которыми сестры по несчастью вымещают на более слабых те унижения, которыми их подвергли демонические покровители.

Даже ночью боль найдет повод, чтоб навестить тебя, напомнив про свое существование. Потому что ночью, в зловонной темноте общего дортуара[4], где у тебя нет даже койки, только клочок тряпья в углу, тебя будут избивать стаей или насиловать те, кому ты насолила днем, зачастую – такие же испуганные и изможденные твари, как ты сама.

Да, ведьмы многое знают про боль.

На втором круге боли сделается немногим меньше. Или тебе, по крайней мере, так поначалу покажется. Пережив свой первый год в Брокке, ты получишь право стать членом чьего-то ковена, сделаться одной из тринадцати душ, подчиненной общей цели. Если тебя, конечно, примут, а не оставят вариться в адском вареве Шабаша, где нет ни законов, ни традиций, ни прав.

Но и в этом случае твоя извечная подруга-боль не уйдет насовсем, лишь приобретет иную категорию. Второй круг это еще не посвящение в полноправные сестры. Это низшая ступень в ковене, презренная страта прислуги за все и безгласной рабыни. Это самая черная работа из всех, что только можно вообразить, унизительная и неблагодарная. Это вновь побои, теперь уже со стороны старших сестер ковена, которые ты обязана сносить без жалоб. Это жестокая порка за нарушения дисциплины, настоящие или мнимые. И храни тебя семь герцогов Ада и сам Сатана, если сестра-магистр решит, что ты опозорила честь ковена. Потому что в этом случае тебя ждут такие пытки, которых ты, скорее всего, не можешь даже вообразить.

Да, Холера знала, что такое боль. Иначе не научилась бы своей знаменитой улыбке, от которых одних бросало в дрожь, а у других стискивало спазмом промежность. Улыбке, которая была ее личным окровавленным знаменем – не то орошенным боевым стягом, не то заляпанной простыней с брачного ложа.

Но это…

Это было чересчур даже по ее меркам.

ЖАЛКАЯ ТРУСЛИВАЯ КРЫСА.

Холера взвизгнула, на миг в самом деле ощутив себя крысой. Мелким испуганным грызуном, судорожно пытающимся втянуть воздух в размозженную ударом кошачьей лапы грудную клетку. Боль хлынула с такой силой, будто кто-то без предупреждения открыл в ее сознании тайную дверь, ведущую прямиком в адское царство, и потоки обжигающего пламени хлынули вовнутрь. Невозможно было даже понять, что болит, потому что все тело агонизировало, корчась в спазмах, норовя рухнуть ничком на мостовую и забиться на камнях.

Но страшнее всего была боль в левой груди. Точно кто-то вырезал ножом на ее мышцах сложную форму, состоящую из вписанных в окружность сложных узоров, и наполнил ее жидким свинцом.

Холера знала, что от такой боли нет спасения. Не помогут ни спагирические зелья, ни самые сильные, настоянные на маке, декокты. Но пальцы все равно прижались к этому полыхающему под кожей кругу, будто пытаясь снять ужасный, плавящий кожу, жар.

– Пощады, мессир! Пощады!

У ТЕБЯ НЕТ ПРАВА ПРОСИТЬ О ПОЩАДЕ, НИКЧЕМНАЯ ТВАРЬ.

Если бы этот голос прозвучал наяву, в материальном мире, весь воздух над Брокком мгновенно сгорел бы, а голова Холеры лопнула. Он звучал внутри нее, пульсируя обжигающими вспышками в груди. Он не просто нес боль, он сам был болью в тысячах ее мельчайших оттенков, форм и вкусов. И у него было больше ликов, чем Холере приходилось видеть за всю жизнь. Он был болью в размозженных пальцах, тупой и дробящей, как жадные собачьи челюсти. Он был болью в пронзенной ножом печени, острой и вкручивающейся подобно штопору. Он был болью в выколотых глазах, наполняющей череп ослепительным едким светом. Он был болью обрезанных половых губ, выворачивающей иссеченное естество наизнанку. Он был…

Парализованное этой пыткой, тело Холеры хотело сжаться в комочек. Как будто, сделавшись меньше, оно могло бы избавиться хотя бы от части боли. Но Холера знала, что это не так. От этой боли нельзя отстраниться, ее нельзя выключить или перетерпеть. Но иногда, в удачных случаях, с ней можно договориться.

– В чем я виновата, мессир Марбас?

ПРЕКРАТИ ДЕЛАТЬ ВИД, БУДТО ТЫ ЭТОГО НЕ ЗНАЕШЬ, ЖАЛКАЯ СУКА. ИНАЧЕ Я ВЫРВУ ТВОИ БЛЯДСКИЕ ГЛАЗА ИЗ ЭТИХ ДЫРОК НА ТВОЕМ ЛИЦЕ.

Холера инстинктивно прижала ладони к лицу. И с ужасом ощутила, что ее глазные яблоки как будто бы стали больше в размерах. Просто показалось, просто померещилось, просто… Ее глаза стали медленно увеличиваться в размере, разбухая в глазницах. Точно мячи, которые надували из кузнечных мехов. Или моллюски, быстро растущие внутри своих костных раковин. Холера всхлипнула, пытаясь прижать к ним ладони, но это не помогло. Какая-то сила медленно выдавливала их из черепа, заставляя выпучиваться, настолько, что веки уже бессильны были сомкнуться. Еще секунда, и эти веки просто лопнут, как кожица на перезрелых оливках, и тогда ее несчастные глаза шлепнутся ей прямо в ладонь…

Нет, нет, нет, подумала Холера. Сучья матерь, только не так.

– Я виновата, мессир Марбас! – торопливо крикнула она, – Виновата! Признаю! Каюсь!

КАК МИЛО, ЧТО ТЫ РЕШИЛА ПРИЗНАТЬ СВОЮ ОШИБКУ. ВОИСТИНУ, БОЛЬ НЕ СЛУЧАЙНО СЧИТАЮТ ЛУЧШИМ НАСТАВНИКОМ. ТОЛЬКО БОЛЬ СПОСОБНА ПОКАЗАТЬ ВСЮ СТЕПЕНЬ ЗАБЛУЖДЕНИЙ. И ТОЛЬКО БОЛЬ ОБЛАДАЕТ СПОСОБНОСТЬЮ УЧИТЬ. И В ЧЕМ ЖЕ ТЫ ВИНОВАТА, ГНИЛАЯ ШКУРА? ВСПОМНИ ХОРОШЕНЬКО.

Ее глаза, кажется, передумали выбираться из черепа. Все еще немилосердно болящие, они медленно сдувались, теряя в размерах, пока не вернулись в свое привычное состояние. Вытерев щеки, Холера обнаружила на пальцах теплую липкую кровь. Но сейчас это было неважно. Она бы согласилась потерять куда больше, лишь бы закончить этот разговор, оставшись живой, не превратившись в прилипшую к брусчатке копоть или раздавленную змею или что-нибудь еще в этом роде. У губернатора Марбаса не было хорошего настроения, но, как говорили, было четыре миллиона вариантов плохого.

– Я… Я скверно себя вела на этой неделе, – быстро произнесла Холера, стараясь не стучать зубами и покорно опустив взгляд, – Я крала и сквернословила. Я грубила старшим сестрам. Я плюнула в вино Гасте, когда она отвернулась. И…

Нет, с ужасом поняла она, Марбас не это хотел услышать. Все ее мелкие грешки не представляют для него никакого интереса. Да и сама она, в сущности, не представляет. Несмотря на вассальную клятву, скрепившую их, ведьмы для высших демонов не вассалы, как некоторым хочется считать, не подручные и даже не домашние животные. Это что-то сродни букашкам, которые могут развлечь иногда каким-то фокусом. И которым можно вырвать лапки в минуту скуки или раздражения.

– Я плохо поступила с одной девчонкой из «Люцернхаммера», – процедила Холера сквозь зубы, все еще слишком напуганная, чтоб испытать облегчение, – Есть на втором круге одна самоуверенная сука, звать Острица. Болтала про меня всякое, сплетни распускала, мы пару раз даже поцапались. Я сказала, что хочу с ней помириться, отвела третьего дня в «Котел» и угостила вином, а в вино подмешала аконит, белладонну и хмель. Накачала ее так, что та выключилась начисто и…

МНЕ ПЛЕВАТЬ, С КЕМ И КАК ТЫ УДОВЛЕТВОРЯЕШЬ СВОЮ ПОХОТЬ, ХОТЬ С БРОДЯЧИМИ СОБАКАМИ.

Холера сглотнула. У губернатора Марбаса, как и всякого демона, было много недостатков, но целомудренность среди них не значилась. Напротив, подчас он не без интереса выслушивал рассказы о ее похождениях или даже побуждал к новым, довольно необычным и довольно жутким, некоторые из которых она сама счастлива была бы забыть.

– Я не… Нет, я… Я не хотела ее соблазнить. Не в моем вкусе. Я заплатила два гульдена одному либлингу, чтоб он трахнул ее. Жуткий такой тип, похож на огромного слизняка или мокрицу, весь слизкий, булькающий…

Смешок демона похож на скрежет ядовитой сколопендры, которую заперли в твоей грудной клетке и которая извивается там, отчаянно пытаясь найти выход.

– ЭТО ФРАНЦ МЕЙЕР, ПЛОТНИК. ПРО НЕГО ГОВОРИЛИ, ЧТО У НЕГО ЯЗЫК БЕЗ КОСТЕЙ, ЧЕМ ОН ДАЖЕ ГОРДИЛСЯ. Я ДАЛ ЕМУ ИСПЫТАТЬ, КАКОВО ВООБЩЕ ЖИТЬ БЕЗ КОСТЕЙ.

– Ну, зарабатывает он теперь точно побольше, чем плотник, – Холера, не сдержавшись, ухмыльнулась, – Некоторым даже нравится. Ну, все его эти отростки и бородавки и прочее… Только наутро Острица взвыла. Этот слизняк, кажется, чем-то ее заразил. Из нее теперь мошка через все дыры лезет, мелкая, зеленая, вроде тли. Только посморкается – аж из ноздрей прет. Хотела бы я видеть ее лицо, когда она…

Холера вскрикнула, ощутив внезапную боль в пальцах правой руки. Какая-то судорога впилась в сухожилия, мгновенно натянув их до предела, так, что кисть мгновенно превратилась в скрюченную птичью лапу. Холера перехватила ее левой рукой и попыталась убаюкать на груди, но тщетно. Напряженные до хруста пальцы стали сами собой медленно изгибаться, выламываясь в суставах. Сколько секунд осталось до того мига, когда она услышит хруст? Останется ли в ее руке хоть одна целая косточка? И смогут ли чары Флейшкрафта превратить тот кусок фаршированного костным месивом мяса во что-то, напоминающее кисть и способное хотя бы держать ложку?

– Демоны! – выкрикнула она, прижимая к себе неестественно выгнутую и трещащую от напряжения руку, – Я разозлила пару демонов в аутовагене и они… А! Сука! У-уууу!

ОНИ ВЫРВАЛИСЬ НА СВОБОДУ И РАЗНЕСЛИ ДО ЧЕРТА ВСЕГО, ВЕРНО? ЗНАЕШЬ, МНЕ НЕТ ДЕЛА ДО БИТЫХ ТЕЛЕГ И ИХ РАЗДАВЛЕННЫХ ХОЗЯЕВ. МНЕ НЕ ВЫСТАВИТ СЧЕТ КАКОЙ-НИБУДЬ КОЛБАСНИК ЗА УНИЧТОЖЕННЫЙ ТОВАР. А ЕСЛИ ВЫСТАВИТ, Я ПРЕВРАЩУ В КОЛБАСУ ЕГО САМОГО. НО ЭТИ ДЕМОНЫ… ЭТИ ДЕМОНЫ СЛУЖИЛИ БАРОНУ КААРЗУ, КОТОРЫЙ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, ПРИНЕС ВАССАЛЬНУЮ КЛЯТВУ ГУБЕРНАТОРУ БУЕРУ. ДА, ТОМУ ЧВАНЛИВОМУ ЖИРНОМУ ОТРОДЬЮ, КОТОРОЕ МНИТ СЕБЯ ВЕЛИКИМ СТРАТЕГОМ И ПЕРВЫМ ДИПЛОМАТОМ АДСКОГО ЦАРСТВА. И ДОГАДАЙСЯ, КОМУ ТЕПЕРЬ ПРИДЕТСЯ ОТБИВАТЬСЯ ОТ НАВЕТОВ И КЛЯУЗ?