Текст книги "Холера (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

– Я… Мне… Мне очень жаль, мессир! Я спасала свою жизнь!

ТВОЯ ЖИЗНЬ НЕ СТОИТ ДАЖЕ МОЕГО ПЛЕВКА. У МЕНЯ ТЫСЯЧИ ТАКИХ КАК ТЫ, НО ПРОЧИЕ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ПРИНОСЯТ КАКУЮ-ТО ПОЛЬЗУ. ТЫ ЖЕ ПРОСТО ПОХОТЛИВЫЙ БЕЗДАРНЫЙ ПАРАЗИТ. ТВОИ ВЫХОДКИ ВСЕ ЧАЩЕ ПРИНОСЯТ МНЕ НЕПРИЯТНОСТИ И ХЛОПОТЫ. ЕСЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО Я ИЗ ТЕХ, КТО БУДЕТ БЕСКОНЕЧНО ЭТО ТЕРПЕТЬ, ВОЗМОЖНО, ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ СГОРЕТЬ В АДСКОМ ПЛАМЕНИ ЕЩЕ ПРИ ЖИЗНИ. ПРОСТО ЧТОБ ПОСЛУЖИТЬ ПРИМЕРОМ ПРОЧИМ.

Холера зарыдала, догадавшись, что сейчас произойдет. И точно, по телу поползло, разливаясь, точно река по весне, тепло. Какую-то секунду оно было даже приятно, но быстро превратилось в жжение. А жжение быстро сделалось болью.

Она горит! Холера с ужасом ощутила тихий треск пламени из-под колета. А выбившиеся из рукавов тонкие струйки дыма подсказали, что треск этот не был игрой воображения. Возможно, игрой демона, но точно не воображения.

– Мессир! Молю, хватит! – Холера судорожно захлопала себя по бокам, как хлопают люди, которым в карман залетел уголек от камина, – Я раскаиваюсь! Раскаиваюсь!

РАСКАЯНЬЕ РАЗДАВЛЕННОГО ЧЕРВЯ. Я УЖЕ ЖАЛЕЮ, ЧТО ПОЗВОЛИЛ ТЕБЕ ПРИНЕСТИ МНЕ КЛЯТВУ. ТВОИ ВЫХОДКИ УЖЕ НЕ ЗАБАВЛЯЮТ МЕНЯ. ВОЗМОЖНО, МНЕ СТОИТ РАЗОРВАТЬ НАШ ДОГОВОР. ЛИШИТЬ ТЕБЯ СВОЕЙ СИЛЫ.

Холера рванула на груди ворот колета, пытаясь расслабить тугую шнуровку. Где-то под выдубленной лосиной кожей горела ее собственная, источая тяжелый сладкий запах паленой плоти. Рыдая от ужаса и боли, Холера рухнула в глубокую лужу на мостовой и стала там по-собачьи кататься, не обращая внимания на смешки и удивленные возгласы прохожих.

– Пожалуйста, мессир! Пощады! Целую ваши ноги!

Она принялась осыпать поцелуями мокрую грязную брусчатку, словно холодный камень в самом деле был сапогами губернатора Марбаса. Несмотря на то, что за ней наблюдали прохожие, она не чувствовала жжения стыда, зато очень хорошо ощущала жжение пламени на собственной коже и это придавало поцелуям страсти.

Возможно, ей удалось позабавить его. А может, его внимание в этот миг оказалось поглощено чем-то другим. У губернатора Марбаса тысячи вассалов, готовых на все за крохотную толику его сил и внимания. Таких же никчемных и беспомощных заложников его воли, как сама Холера.

Ведьмино клеймо на ее груди перестало источать жар, кожа стала медленно остывать.

ПОШЛА ПРОЧЬ, НИКЧЕМНАЯ СТЕРВА. И ПОМНИ, ЕСЛИ ТЫ ВЫЗОВЕШЬ МОЙ ГНЕВ ЕЩЕ РАЗ, ТЕБЕ УЖЕ НЕ ПРИДЕТСЯ РАСКАИВАТЬСЯ. Я СДЕЛАЮ ИЗ ТВОЕЙ ПАРШИВОЙ ШКУРЫ ПОЛОВИК ПЕРЕД СВОЕЙ ДВЕРЬЮ.

Холера блаженно вытянулась в луже. У нее даже не было сил подняться на ноги. Но сейчас ей не мешала даже грязная вода, по поверхности которой плыла картофельная шелуха. Она наслаждалась тишиной, той особенной тишиной, которая установилась в мире после того, как демон замолчал. Во имя адского царства, какое блаженство…

Она села, хоть и не без труда, выливая из рукавов дублета воду. Дарованное лужей ощущение блаженства было коротким, на смену ему быстро пришел промозглый липкий холод. Да уж, подумала она, лужи Броккенбурга в сентябре не очень-то похожи на теплые купальни Бад Хомбурга, валяясь в них, ничего не стоит застудить себе придатки…

Холера вздрогнула, услышав смех.

Хвала Аду, этот смех был человеческим, не адским, но оттого не звучал более приятно для уха.

Они смеялись над ней. Пухлый лавочник в расшитом жилете, стоящий в дверях своей лавки и утирающий пальцем слезу. Хорошо одетая дама в мантилье, беззвучно трясущаяся и прикрывающая лицо веером. Служанка, спешившая за покупками с пустой корзиной. Чей-то ребенок в грязных штанишках, тычущий в нее пальцам.

Должно быть, она устроила хорошее представление, когда стала метаться посреди улицы, а потом рухнула и лужу, принявшись плескаться там, словно кит. Должно быть, это уморительное зрелище, визжащая в луже помоев ведьма.

Холера стиснула кулаки, полные хлюпающей ледяной жижи.

Завтра, встретив ее на улице, эти же люди будут вести себя иначе. Пухлый лавочник побелеет как прокисшее молоко, если она вздумает зайти к нему в лавку, и будет пресмыкаться, точно слуга. Не для того, чтоб она что-то купила, для того, чтоб она побыстрее убралась. Хорошо одетая дама спрячется за веером, боясь даже взглянуть в ее сторону. Всем известно, ведьме достаточно цыкнуть зубом, чтоб наложить порчу. Служанка станет лебезить и без конца кланяться, столкнувшись с нею в дверях. Ребенок и вовсе намочит штанишки и станет истошно плакать.

Но сегодня… Сегодня они все смеялись. Смеялись, спеша выместить свое презрение и свой страх. Смеялись истово, наблюдая за тем, как она, мокрая, облепленная картофельными очистками, сидит в луже, делая вид, будто это в порядке вещей. Холера стиснула зубы, припоминая самые страшные проклятья и самых кровожадных демонов, но почти мгновенно обмякла. Злость тоже требовала сил, а сил у нее сейчас было мало, как никогда. Жалкие крупицы на дне сухого колодца ее души, их не хватит даже на то, чтоб разжечь сухую растопку в камине.

Холера смахнула с подбородка кусочек гнилой картофелины и поднялась на дрожащих ногах. Грязная вода стекала с нее миниатюрными водопадами, весело звеня по мостовой. Мальчишка, тычущий в нее пальцем, стал судорожно икать, отчего едва не упал.

Сраная дрянь, тоскливо подумала она, блядская сраная дрянь.

С другой стороны… Она перевела дыхание, едва не лязгая зубами от холода. Мокрая одежда была холодной и скользкой, точно ее завернули в рыбьи потроха. Сука-мать, она все-таки выкарабкалась. Чуть не сгорела, как черная кошка на инквизиторском костре, но выкарабкалась.

Я больше не буду грешить, обессиленно подумала Холера, глотая холодный воздух Броккенбурга и отплевываясь от картофельной шелухи. Не буду грешить до самого четверга. А может…

АХ ДА, ЗАБЫЛ. Я ОСТАВИЛ ТЕБЕ НЕБОЛЬШОЙ ПОДАРОК В БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ТВОЮ ИСКРЕННОСТЬ.

Подарок? Холера рефлекторно оглянулась, вжимая голову в плечи. Марбас определенно не относился к той категории демонов, которые дарят своим последователям подарки. Даже если бы ему пришлось отправить своей любимой ведьме коробку с красивым бантом, Холере не хотелось даже думать о том, что она могла бы обнаружить внутри.

Ей показалось, она услышала смех Марбаса, колючий и злой.

ОН В ТВОЕЙ РУКЕ.

Холере вдруг захотелось забраться обратно в холодную грязную лужу. Только сейчас она обнаружила, что пальцы ее левой руки стиснуты в кулак, хоть и не помнила, чтоб делала это.

В кулаке и в самом деле было что-то зажато. Что-то небольшое и твердое, размером не больше ореха и, кажется, округлое.

Пуговица? Амулет? А может, новенький серебряный талер, которого ей хватит на целую бочку сдобренного мандрагорой вина в «Котле»?

Холера вздохнула. Едва ли. У губернатора Марбаса было весьма своеобразное чувство юмора. Может, не такое изощренное, как у его собратьев, но…

Она разжала пальцы и громко выругалась.

На ее ладони лежал небольшой кусок плоти. Округлый, невесомый, похожий на крупную коричневую бородавку, он был проколот миниатюрной булавкой и почти не кровоточил.

Ее сосок. Ее отрезанный блядский сосок.

Холера по разному относилась к разным частям своего тела. За некоторыми ухаживала со всей любовью, другие же искренне презирала, как сучечных подруг, от которых зачастую больше вреда, чем проку. Как, например, свои ноги. Пусть даже стройные и сильные, эти чертовки вечно норовили подкинуть ей хлопот. Например, разойтись в разные стороны, будто нарочно улучив для этого самый неподходящий момент. Или, как сейчас, понестись куда-то вслепую, не спросив совета у головы.

Ноги потянули было ее в сторону Малого Замка, но Холера укротила их, как укрощают уздой и шпорами чересчур норовистую лошадь. Она прекрасно понимала, что ими руководило, как понимала и то, что следующие пару часов возвращаться домой по меньшей мере нежелательно. Во-первых, волчья стая наверняка кружит по окрестностям, надеясь перехватить ее на обратном пути. Она не станет им доставлять такого удовольствия. Не после того, как вывернулась из их зубов. Во-вторых… Холера хмуро шмыгнула носом, живо представив это «во-вторых».

Скорее всего, она сейчас выглядит как тряпичная кукла, которую долго трепала собачья стая. Заявляться в подобном виде домой может быть небезопасно. У сучек-подруг сразу возникнет много вопросов о том, с кем она поцапалась в этот раз, вопросов ядовитых как варево сестричек из «Общества Цикуты» и таких же обжигающих. Одна только Саркома выстроит столько теорий, что «Сучьей Баталии» на две недели вперед хватит тем для разговоров…

Оглянувшись, Холера нашла дом побогаче, оконные проемы которого были затянуты не бычьими пузырями, а настоящим, хоть и мутным, стеклом. Паршивая, скажем честно, альтернатива зеркалу, но других в ее распоряжении не было. Сейчас ей требовалось не прихорошиться для гулянки, а всего лишь определить ущерб, причиненный всеми событиями дня ее внешности.

Во имя невинной души, драной во все дыры самыми похотливыми демонами Ада!..

Она знала, что выглядит паршиво, но когда увидела отражение, захотела выругаться. Не так, как ругаются школяры, подражая грубому матросскому говору, а на языке Ада. Чтоб слюна задымилась, сделавшись едкой, как кислота, а зубы зазвенели во рту.

Ей не раз приходилось возвращаться в Малый Замок украдкой, стараясь не попадаться никому из товарок и старших сестер на глаза. Избитой и потрепанной, похожей на подыхающую кошку, угодившую под аутоваген. Пьяной до такой степени, что едва держалась на ногах. Оглушенную белладонной, аконитом и прочей дрянью настолько, что не помнила своего имени. Что уж там, Малому Замку приходилось видеть крошку Холеру во многих видах! Но сейчас…

Разглядывая отражение, Холера мрачно подумала о том, что заявись она в подобном виде домой, вся «Сучья Баталия», надо думать, взвоет от восторга. Даже озлобленная на весь мир Шкура, убирающая объедки, будет щербато скалится, разглядывая ее и не боясь получить сапогом по уцелевшим зубам.

Щегольский колет лосиной кожи уже не выглядит изящной обновкой, свисает грязной тряпкой, обильно украшенной сливовой мякотью и картофельной шелухой, в придачу, мокрый до нитки. На подбородке багровеет огромная уродливая ссадина, след от хлыста. Кончики волос опалены – признак близкого знакомства с адским огнем. И, в довершение всего, раздувшееся ухо, покрытое запекшейся кровью, выглядящее так, что больно даже смотреть, не то что прикоснуться. В довершение всего тушь из печной золы, которой она подвела глаза, потекла, превратив глаза в бесформенные черные пятна, внутри которых ледяными ртутными каплями сверкали зрачки.

Сука-мать и тридцать три сношающих друг друга демона!

Нет, подумала Холера, пытаясь смоченным слюной пальцем оттереть веки от въевшейся золы, в таком виде возвращаться в Малый Замок никак нельзя. И дело тут не в сестрах ковена, плевать ей на сестер. И на беззубую ухмылку Шкуры и на ядовитые остроты Саркомы, и на всех других прочих. Пусть себе упражняются в остроумии, никчемные стервы. Ей не впервой было биться со всем миром одновременно, не то что с какой-то дюжиной вшивых ведьм!

Нет, если что-то и пугало ее, так это не насмешки и пересуды, а старшие сестры ковена, которым уставом положено следить за порядком и которые используют данную им власть, чтобы вырезать из шкуры крошки Холеры сто ремней. Эти-то не станут насмешничать и отпускать остроты. Стоит кому-то из них увидеть Холеру в подобном виде, оскорбительном для члена «Сучьей Баталии», придется держать ответ, и даже более строгий, чем иные экзамены на третьем круге обучения. Ее будут допрашивать, безжалостно и холодно, как допрашивал, должно быть, несчастных ведьм трибунал давно не существующей инквизиции. А уж если вскроется правда о том, что она позволила себе бежать от «Вольфсангеля», уронив тем самым блядскую честь сестры-батальера…

Ох, сучья плесень, здесь одним кнутом можно не отделаться!

Стерев въевшуюся грязь и сквернословя так, что зашипели бы от смущения самые разнузданные сквернословы Ада, Холера попыталась при помощи рук восстановить из обожженных волос подобие прически. Хвала всем легионам Ада, для этого ей не требовался ни полный набор костяных гребней, как Ламии, ни три дюжины шпилек, как Котейшеству. Короткие патлы, может, не были писком моды по меркам Брокка, но иногда здорово выручали в драке, только вот уложить их подчас было непросто. Пышные и дерзкие, как она сама, волосы Холеры нельзя было укротить ни лентами, ни заколками. Даже сейчас, мокрые после купания в луже и обожженные, они отказывались смириться, торчали в разные стороны, отчаянно противостоя всем ее попыткам вернуть их в подобие каре.

Ладно, допустим риск столкнуться нос к носу с Вариоллой не больше, чем подхватить сифилис у сестры из «Железной Унии». Да, Вера Вариолла фон Друденхаус может дать фору многим известным ей демонам Ада, не говоря уже о том, что от одного взгляда ее пустой выжженной глазницы Холера ощущала смертный ужас. По счастью, глава «Сучьей Баталии», как и многие другие магистры, не считала нужным квартировать в Малом Замке вместе со своими подчиненными. Она снимала дом где-то в городе, наведываясь в гости не чаще раза в месяц, и даже когда наведывалась, замершая у ворот Малого Замка «Мегера» издалека сигнализировала об этом, заставляя укрыться и ожидать, пока опасность не минует.

Вот с Каррион похуже. Сестра-капеллан «Сучьей Баталии» не просто могла обратить внимание на Холеру, учинив самое суровое разбирательство, но и обязана была это сделать исходя из своего положения в ковене. Немногословная, всегда холодная, как мраморная могильная плита в густой тени, Каррион пользовалась славой лучшего клинка «Баталии», однако и в ипостаси судьи могла нагнать не меньше страху. Холере приходилось видеть, как Каррион вершит суд, уверенно и страшно, колеблясь не больше, чем тяжелое лезвие гильотины в своих металлических полозьях…

Но если крошка Холера разгневала еще не всех адских герцогов и баронов, возможно, от внимания Каррион ей тоже удастся ускользнуть. Сестра-капеллан иногда обедает с прочими ведьмами, но пополудни всегда уходит в свою комнату и даже ужин приказывает подавать наверх. Никто точно не знает, чем она там занимается, в своих покоях, никто и не хочет знать. Достаточно жутких отзвуков той музыки, что она слушает на граммофоне, шелеста книг и сдавленных ругательств, что иногда проникают наружу. Шустра, которая пытается быть при Каррион кем-то вроде адъютанта, украдкой рассказывала, что ничего необычного там и не происходит. Сестра-капеллан просто слушает музыку, развалившись на своей кровати прямо в ботфортах, или читает книги из библиотеки Малого Замка, иногда что-то пишет, при этом заливая в себя море красного вина и не пьянея даже на ноготь.

Холера фыркнула, приглаживая обожженные волосы. Каррион может быть опаснее черной чумы, но она, кажется, настолько презирает все живое, что лишний раз старается не покидать своих покоев, даром что исполняет роль капеллана. Укрыться от ее взгляда будет не тяжело.

А вот Гаста…

Холера зло рванула себя за челку. Попасться Гасте все равно, что угодить в пасть голодной акуле. Она и раньше была не сахарная, характером напоминающая склочную уличную гарпию, норовящую чуть что впиться в волосы, но как только заполучила сан сестры-квартирмейстера, сделалась совсем невыносима. Сперва она в самом деле занималась лишь хозяйством ковена, безжалостно третируя Кандиду, Шкуру и Шустру, однако не пытаясь заходить на территорию других старших. Следила за добром, вела учет общей казне, распоряжалась по хозяйству, словом, делала то, что полагается делать квартирмейстеру. Однако права, должно быть, старая саксонская поговорка о том, что в доме, из которого ушел хозяин, новым хозяином станет мышь. Пользуясь извечным отсутствием Вариоллы и равнодушием Каррион, Гаста мал-помалу стала выбирать слабину тех веревочек, которые оказались в ее хватке. И выбирала до тех пор, пока ведьмы ковена не обнаружили, что веревочки эти давно оплели все живое в Малом Замке, сделавшись не то тугими струнами клавесина, исполняющего нужную Гасте мелодию, не то шнурками, на которых пляшут ярмарочные куклы.

В роду у Гасты не было чародеев, она вышла из семьи бедных баварских крестьян, оттого в вопросах ведьминской чести смыслила не больше, чем вареный петух в арифметике. Однако, как и все крестьяне, рыжая сука живо смекнула главное – неважно, у кого титул пышнее, важно, у кого в руках кнут. Свой собственный она всегда держала в готовности и старалась использовать по меньшей мере пару раз в неделю.

Полгода назад эта медноволосая курва обнаружила тайник, который Холера устроила у себя под кроватью. Тайник был небольшой, но скрывал в себе много интересных вещей, среди которых подшивка старых журналов была, пожалуй, не самой примечательной находкой.

Холера обычно была равнодушна к порнографии, процесс соития интересовал ее куда больше в своем физическом воплощении, чем в виде скверных гравюр, зачастую страдающих многочисленными условностями. «Распутный Пан лобызает едва распустившиеся лилии». «Приаповы муки». «Избиение сабинянок». Пффф! Однако некоторые любопытные образцы, обнаруженные ею в Гугенотском Квартале, она сохраняла, руководствуясь даже не похотью, а почти медицинским интересом. Именно в них Гаста тем же вечером ткнула ее носом, поинтересовавшись с нескрываемым злорадством, не из этих ли гримуаров уважаемая мейстерин черпает свои познания в ведьминском искусстве и не встречала ли она там, часом, иллюстраций по алхимии, за незнание которой мейстер Голем на следующем же экзамене приколотит ее шкуру к парте? Холера в ответ окрысилась. Больно было видеть свои вещи, разложенные в нарочито вызывающей композиции посреди зала Малого Замка. Больно было смотреть на торжествующую рыжую суку. Почти так же больно, как разорванное ухо. «Не встречала! – огрызнулась она, – Зато встречала твою матушку аж в четырех разных позах!»

Расплата была жестокой и страшной. Гаста сперва сама славно размяла кулаки, по-крестьянски крепкие и похожие на маленькие жернова, а устав, приказала Гаргулье отделать ее до кровавых соплей. Гаргулья не любила таких приказов, но ослушаться сестру-квартирмейстера не посмела. Обработала так, что Холера еще трое суток лежала мешком, не в силах подняться, а кровавых сгустков в ее ночном горшке было столько, что хватило бы для призыва доброй дюжины демонов.

Но она встала. Как встала сейчас из лужи, грязная, взъерошенная и опаленная пламенем ада. Как вставала за последние три года бесчисленное множество раз, подвывая от боли или не чувствуя ног после случки, вставала, чтоб продемонстрировать всему окружающему блядскому миру свою ослепительную улыбку.

В этот раз улыбка может основательно потускнуть, мрачно подумала Холера, если Гаста докопается до сути. Это уже не просто мелкие шалости, за которые полагается приличная порка, не интрижки и не хулиганские выходки крошки Холли, к которым привыкли обитатели Малого Замка. Ее бегство желание спасти свою тощую задницу, естественное для всякой ведьмы, можно расценивать как куда более страшное преступление, направленное против чести ковена. А уж тут…

Спустит шкуру, угрюмо подумала Холера, ощущая отвратительный зуд между лопаток, точно на спине уже прорастали рубцы. И ладно бы еще это. Шкура, в конце концов, зарастет, а к шрамам ей не привыкать, ее тело и так украшает множество шрамов, подчас в самых неожиданных местах. Беда в том, что, удовлетворив собственную ярость, Гаста отдаст ее на расправу Каррион или самой Вариолле. И вот тогда все сделается по-настоящему скверно. Настолько, что она, чего доброго, сама попросит Марбаса сжечь ее живьем…

Нет, в Малый Замок сейчас никак нельзя, решила Холера. По крайней мере, не при свете дня. Нужно дождаться вечера. Вечером Гаста часто отправляется в город, побросать кости в «Дохлую овцу» или «Нигредо». Значит, можно будет свистнуть Кандиде, чтоб тихонько отперла дверь черного хода. Конечно, Кандида может испугаться, за такие фокусы ей не раз грозилась вырвать потроха Шустра, воображающая себя старшей над прислугой, да и Шкура, ненавидящая весь мир, но куда ей деваться, Кандиде…

Холера удовлетворенно кивнула собственному отражению в окне, и то, как будто, сверкнуло глазами в ответ, уже не такое жалкое и помятое, как минутой раньше. Значит, решено. Дождаться темноты и лишь потом вернуться в Малый Замок.

Потерев оцарапанный подбородок послюнявленным пальцем, она попыталась определить положение солнца в густой завесе тумана. Конечно, на ратуше имелись часы, огромный, управляемый невесть какими чарами башенный механизм, но Холера не умела разбираться в их показаниях. Солнце, как будто, висело высоко и не спешило клониться к закату. Это означало, до темноты еще несколько часов, которые ей предстоит чем-то занять.

Ха! Уж это никогда не казалось ей проблемой. Старый добрый Брокк, быть может, и не был самым большим городом к югу от Магдебурга, однако мог предложить всякому желающему немалый список развлечений исходя из степени его порочности, богатства и фантазии. А уж в прейскуранте его Холера за последние три года научилась разбираться в совершенстве.

В первую очередь она, конечно, подумала о «Котле». Было бы славно завалиться в старый добрый «Хексенкессель», содрать с себя мокрый грязный колет, потребовать горячего вина с беленой, а еще ветчины и сыра. И пусть вино окажется дрянным, а сыр с каменной коркой, она все равно ощутит вкус жизни так же ярко, как ужинающая на серебре графиня. И плевать, если там соберется весь блядский «Вольфсангель» в полном составе! Пусть хоть все зубы себе изотрут, скрежеща, под сводами «Хексенкесселя» запрещены все разногласия между ковенами.

Только вот…

Холера, мрачнея, ощупала наличные монеты. Грубой чеканки, тяжелого металла, они легко определялись сквозь ткань висящего на ремне кошеля. Одна маленькая и две больших. Это означало гульден и два гроша. Не самая маленькая сумма из всех, что бывали в ее кошеле, иногда тому приходилось болтаться пустым, как гульфику у оскопленного, но определенно недостаточная для того, чтоб славно провести время в «Котле» до темноты.

Может, вместо этого направить стопы в Гугенотский Квартал? Холера не имела ни малейшего представления о том, кто такие гугеноты, зато имела хорошее представление о Квартале, его жителях и обычаях. Чтоб славно поразвлечься в Квартале не требуется серебро, но определенно требуется крепкий желудок, нравы там зачастую царят самые разнузданные. Холера вздохнула, потерев отметину от хлыста. В другой день она не раздумывая направилась бы в Квартал, а то и провела там добрую половину ночи, но сейчас… Исхлестанное и измочаленное тело не желало развлечений, оно требовало покоя, чтобы восстановить силы. Усталость не лучшая спутница для похоти, как грязь не лучшая специя для мяса.

Холера принялась мысленно перебирать те части Броккенбурга, которые обещали хоть какие-то удовольствия для ведьмы в ее положении или, по крайней мере, гарантировали нескучно проведенное время.

Унтерзон, вотчина либлингов. С наступлением темноты там становится опасно, но днем либлинги стараются вести себя смирно, чтоб не накликать гнев бургомистра. Это значит, можно шляться мимо их лавок и домов, высмеивая те уродства, которыми наградили несчастных адские владыки.

Эйзенкрейс, средоточие мастерских и лавок, царство удивительных вещей, которые, кажется, можно вечно разглядывать, уткнувшись носом в стекло. Окулусы, чьи хрустальные недра передают изображение так четко, будто ты стоишь в метре от сцены, на которой Отелло душит полногрудую стерву Дездемону. Айсшранки, огромные шкафы из свиного железа[5], внутри которых вечно царит обжигающий холод. Музыкальные машины, исполняющие песню любого миннезингера на твой выбор. Не говоря уже о гомункулах, этих заточенных в стеклянные сосуды уродцах, которые могут ответить на любой, пусть самый каверзный, вопрос. Черт, там было, что поразглядывать! Холера даже не представляла, сколь могущественных демонов требовалось запереть для того, чтоб обрести такую власть, но за последнюю модель музыкальной шкатулки «Бош» готова была отдать свою девственность – если бы, конечно, не лишилась ее двумя годами раньше по не зависящим от нее обстоятельствам.

Может, Блауштадт, Пьяный Город? Там нет особых чудес и достопримечательностей, зато там квартирует «Камарилья Проклятых», обещающая по крайней мере веселую компанию на остаток дня. Безумные шутихи из «Камарильи» всегда пренебрежительно относились к традициям, зато были большими мастерицами по части изготовления самых разнообразных наркотических зелий, а также по безудержному веселью, причем оба этих умения находились между собой в тесной связи.

Свой перечень удовольствий предоставлял даже холодный царственный Вайсдорф. Там сторожевые големы неодобрительно смотрят на посторонних, там стражник, ничуть не робея перед ведьмовским клеймом, может отвесить хороший подзатыльник, но там определенно есть, на что посмотреть. Роскошные дома оберов, все сплошь из мрамора, белого и розового, и изящные как дворцы. На каждом втором механические часы, а аутовагены, колесящие по Вайсдорфу, напоминают скорее прекрасных механических лебедей, чем громыхающие коптящие повозки, как в остальном Брокке. Там зачарованные фонтаны извергают ввысь струи ароматных масел и вина. Там статуи великих алхимиков и магов прошлого крутятся на своих постаментах, как фигурки в часах. А уж если найти не забранное шторой окно какого-нибудь дворца и украдкой глянуть внутрь…

Грейстэйл? Смрадоград? Унтерзон?

Дьявол, едва ли она сейчас в форме для серьезных похождений. Что ей сейчас по-настоящему надо, так это отдых. И, может, еще немного жратвы, чтобы скулящая от голода утроба соизволила заткнуться до вечера. Холера повела носом, точно бродячая собака. Отдых. Жратва. Где это все можно раздобыть, и поближе, да еще так, чтоб не подвергать свою шкуру опасности? Да еще и занять пару лишних часов своего никчемного времени?

Она сразу ощутила себя легче, потому что ответ пришел сам собой, соткался из пустоты, точно узор чар. И чтоб его прочитать не требовались великое знание ведьминского искусства.

Без сомнения – Руммельтаун.

Холера никогда не находила удовольствия в посещении ярмарок, даже в детстве, когда это событие зачастую служило главным праздником в году. Да, на ярмарках обычно бывало много такого, отчего стоило разинуть рот, однако Холера всегда ощущала себя там просяным зерном, угодившим в кадку с рожью.

Грязно, шумно, муторно, под ногами скрипит жухлое сено и раздавленная скорлупа, отчаянно несет скисшим молоком, лошадиным потом, мочой, гарью, дрянным кислым тестом, крашенной кошенилью тканью, пивом, помоями, палеными перьями, уксусом…

Руммельтаун, давно отвоевавший себе обособленный закуток почти на верхушке того исполинского каменного пениса, что звался горой Броккен, тоже был порядком шумным местом, но шумным на особый манер. Оказавшись здесь, Холера ощущала себя так, словно забрела не в торговые ряды, а в разбитый прямо посреди города лагерь ландскнехтов. Может, из-за кричащей пестроты палаток, которые в самом деле походили на разряженных в свои лучшие тряпки разбойников, возвращающихся с очередной войны.

Здесь никто не хватал тебя за руки, пытаясь всучить лежалый товар, здесь не было принято шумно торговаться, здесь не украшали ограду отрубленными кистями воришек. В Руммельтауне знали цену не только товару, но также продавцу и покупателю. Если звенит в кошеле серебро, будь как дома, Руммельтаун встретит тебя, точно дорогого гостя, развлечет, утешит и накормит. Щедрости в нем было больше, чем во многих адских баронах и герцогах. Даже если ты бедная ведьма с парой медяков в кармане, Руммельтаун не прогонит тебя вон, можешь хоть весь день разглядывать товары, открыв рот и гадая, из какой части света и для какой надобности они прибыли в старый добрый Брокк.

Прилавки с магическими гримуарами Холера обошла, не удостоив их даже взглядом, они не заслуживали внимания ведьмы, имеющей за спиной хотя бы пару кругов университетского обучения. Переплеты из сморщенной человеческой кожи, тусклые медные замки, бархатные закладки из траурного крепа, сернистое зловоние слипшихся страниц, изобилующих всякими мерзостями… Всем этим можно было впечатлить разве что школяра, видевшего демона лишь на гравюрах, которому впору рисовать мелом на мостовой классики вместо пентаклей[6].

Все таинственные ритуалы, описанные в них, были ложью от начала и до конца, сущей абракадаброй, призванной впечатлить несведущего и возбудить алчность в скряге. Демоны, покорно приносящие заклинателю горшки с золотом и самоцветами, обучающие всем мудростям и языкам, сладострастные суккубы, жаждущие ублажить своего повелителя, источающие благовония вместо пота… Холера, не скрывая презрения, хохотнула, минуя череду гримуаров с многозначительными и зловещими заглавиями вроде «Эхо в лабиринте» всемирно известного алхимика Максимилиана Фрауса или «Страж-демон» великого профессора-демонолога Акселя цу Пьерхофф. Может, она не была самой прилежной студенткой в Брокке, но даже она не стала бы использовать эти магические труды в ином качестве, чем как подтирку для жопы. Если бы все эти Фраусы и Пьерхоффы увидели хоть малую толику тех сил, знакомством с которыми щеголяли, мгновенно истекли бы кипящей мочой в собственные сапоги.

И лучше бы этим книжонкам оставаться фальшивками. Насколько было известно Холере, в тех случаях, когда в полнящихся абракадаброй и пышными иносказаниями инкунабулах самозваных алхимиков и демонологов случайно обнаруживалось зерно истины, это приводило незадачливого заклинателя к более страшным последствиям, чем потеря пары-тройки гульденов из кошеля.

Один ростовщик из Грейстэйла, как утверждали слухи, не отличался ни терпением, ни тактом, однако был столь упорен в своих магических изысканиях, что в какой-то момент сумел достучаться до самого маркиза Форнеуса, владетеля двадцати девяти легионов демонов. Надо думать, маркиз Форнеус в должной мере посмеялся, выслушивая требования самоуверенного мздоимца. Потому что он не только не лишил наглеца жизни, но и отчасти выполнил его волю, сделав самым богатым ростовщиком в городе. Форнеус вырвал у просителя все зубы, заменив их золотыми самородками, ввел под кожу по меньшей мере сорок крупных жемчужин, глазницы же инкрустировал парой огромных рубинов. Едва ли сам ростовщик был удовлетворен исполнением своих желаний, он свихнулся еще в момент награждения, не вытерпев боли, зато семья его оказалась обеспечена на всю жизнь.

И это ему здоровски повезло. Наткнись он на герцога Марбаса, владетеля ее собственной души, так легко, пожалуй, не отделался бы. Марбас не мог похвастать великой фантазией, как его венценосные адские сородичи, зато имел такие богатые познания в области причинения боли и страданий, что бедный ростовщик сам проклял бы свое потомство на сорок колен вперед…