Текст книги "Холера (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Часть четвертая

Пять секунд ничего не происходило. И десять секунд. И двадцать.

Холера вслушивалась в тишину так, что норовили закровоточить барабанные перепонки, но ровным счетом ничего не слышала. Здесь, под землей, где не было ветра, а мягкая земля легко впитывала колебания воздуха, звук рождался уже тихим, и умирал невероятно быстро, не порождая эха. Она с тоской вспоминала вырезанные из камня горбы Броккенбурга и грохот колес по мостовой. Она больше никогда не назовет грубый старый Брокк шумным и вонючим, не припугнет проклятьем нерадивого возничего, не…

– Чего ты там разлеглась? Только не говори, что у тебя выдалась свободная минутка и ты решила подрочить?

– Представила, как тебя сношают восемь похожих на крокодилов либлингов! – огрызнулась Холера, – Извини, не смогла удержаться, соблазн был слишком велик…

На самом деле она не разозлилась, больше обрадовалась. Под землей одиночество отчего-то ощущается крайне неуютно. Может, Ланцетта и была кровожадной сукой, но сейчас даже ее общество не казалось неприятным.

– Прыгай, – сухо приказала Ланцетта откуда-то снизу, – И держи пасть закрытой.

Холера спрыгнула. Точнее, покатилась кувырком вниз по чертовой норе, сдирая ногти в тщетной попытке зацепиться и отчаянно ругаясь. В свое время она закатила на бильярде немало шаров в разных кабаках Брокка, но никогда не думала о том, что испытывает шар, метким ударом отправленный в лузу…

Мягкого падения не получилось. Ланцетта железной рукой припечатала ее к осыпающейся стене, и вышло не очень-то нежно.

– Тихо, – шепотом приказала она, – У сфексов нет слуха, но под землей они чутки как дьяволы. Не вздумай орать. Просто смотри.

Холера просто посмотрела. И не рожденный крик съежился где-то в ее груди, точно мертвый ребенок в утробе матери. Превратился в липкий, закупоривший дыхание, ком. Но, что-то, должно быть, все же прорвалось наружу в виде всхлипов, потому что Ланцетта выругалась себе под нос.

– Это…

– Надо было сразу тебе горло вспороть.

– Это…

– Да. Это улей.

Улей.

Не подвал заколоченного дома, как она надеялась. Или подвал, но такого исполинского размера, что здесь мог бы разместиться, немало не ужавшись, фундамент Любекского собора. Огромная яйцеобразная выемка в толще земли, исполинская лакуна, симметричная, но какой-то отвратительной неестественной симметричностью.

Будто какой-то великан бросил в землю недоеденную грушу, отрешенно подумала Холера. Плод сгнил, но земля сохранила в себе его форму. А паразиты, сидевшие внутри, устроили внутри свое царство. Царство, где нет ни ветра, ни солнечного света, а есть лишь кропотливая молчаливая работа в вечном полумраке и треск костей.

Основание огромной чаши, в которой они оказались, представляло собой сложно устроенный лабиринт из бесчисленного множества утоптанных троп, сливающихся друг с другом точно кровеносные сосуды. Но стоило поднять взгляд выше, как дыханию становилось тесно в груди, а сердце сжималось в тугой, наполненный горячей кровью, комок. Вся боковая поверхность была усеяна отверстиями. Ходы, норы, пещеры, штреки, лазы, целые галереи… Из-за того, что их устья были обильно оплетены белесой паутиной, все вместе напоминало кусок разваренного рубца[1] в тарелке, только не мягкого, а минерализировавшегося, покрытого неживым слюдяным глянцем.

Это… Это…

Улей. Огромное логово хищных тварей, укрытое в земле прямо под городом. И не безжизненное, как ей поначалу показалось. Населенное, хоть она это и не сразу заметила. Присмотревшись к копошению внизу, которое сперва показалось ей неживым, вроде колебания травы на лугу, она ощутила дурноту. Такую, что мир на мгновенье сжался до размеров макового зернышка.

– Как там тебя зовут? Хламидия[2]?

Если это и было попыткой оскорбления, Холера ничего не могла ей противопоставить, рот наполнился жидкой едкой слюной, желудок заскоблил о ребра. Даже губы разомкнуть оказалось непросто.

– Холера.

– Черт. Вы, крашенные сучки, все на одно лицо. Не падай в обморок, Холера, не то оставлю им на поживу, поняла?

– Угу.

– Это улей. Черт, ты что, никогда гнезда земляных пчел не видела?

Нет, подумала Холера, но я видела гнездо уховёрток, свитое под половицами. И это было так же омерзительно, уж можешь мне поверить.

– Все ульи устроены похоже, – Ланцетта сохраняла противоестественное спокойствие, отчего Холеру мутило еще сильнее, – Где-то там внизу, под сеном и тряпьем, зимовальная камера. Туда они уходят на спячку. Жаль, что сейчас лишь сентябрь. До ноября мы тут едва ли продержимся, даже если будем играть в игру «Угадай, с кем из жителей Брокка Холера не переспала за последний год».

– Угу.

– Все эти норы по бокам – хозяйственные камеры. Вроде чуланов у нас в университете.

Ну, склады, кладовки, запасы, амбары и все прочее…

– Их… так много.

– До пизды, – согласилась Ланцетта, – Говорят, если все ходы улья собрать воедино, получится дорога от Кёльна до Мюнхена. А это старый улей. Так что, может, и до Праги хватит.

Но Холеру интересовали не ходы, испещрившие внутреннюю поверхность чертовой земляной чаши. Ее интересовало то, что творилось у них под ногами, в ее основании. Ни на миг не замирающее движение, сперва кажущееся хаотичным и неупорядоченным, но представляющее собой что-то вроде нечеловечески сложного танца. Танца, в котором сплелись десятки, а может, и сотни тел.

Ланцетта спокойно проследила за ее взглядом. В полумраке ее глаза не горели, как угли, а лишь едва заметно тлели холодным лунным светом.

– Трутни. Рабочие особи.

– Сучья матерь… Сколько их тут!

– И это далеко не вся большая дружная семья, – усмехнулась Ланцетта, – Может, две трети от нее. Некоторые трудятся в тоннелях, другие отправляются на поверхность, чтоб прокормить домочадцев. В подземном городе хлопот не меньше, чем у магистрата.

– И тот дом наверху…

– Одна из их охотничьих ловушек. Я знала по меньшей мере пять таких в Брокке, но эта… Эта была для меня блядским сюрпризом.

Сколько их тут? Четыре дюжины? Пять? Подсчитать было невозможно, потому что все обитатели подземного улья находились в беспрестанном движении, точно жидкость под давлением в сложной капиллярной системе. Они деловито передвигались по слюдяным тропкам, иногда замирая на несколько секунд, ловко обтекали друг друга на поворотах и сложных перекрестках. Постоянно шевелящееся и кажущееся беспорядочным месиво насекомых. Но это были не насекомые, это были люди. И оттого зрелище выглядело еще более жутким.

Все они были тощими, будто жар улья растворил на их костях без остатка и мясо и жир, а волосы выпали сами собой. Их желтоватые тела, угловатые из-за выпирающих под кожей костей, выглядели сухими и невесомыми, отчего казалось, что при столкновении они должны издавать легкий шелест хитина, как засушенные бабочки.

Кажется, здесь были и мужчины и женщины, но их тела настолько ссохлись, что различия сделались неочевидны. Они двигались порывисто и беззвучно, с деловитой насекомьей грацией, как пчелы в лотке, лица их были сосредоточены и мертвы, а глаза казались полупрозрачными, сухими снаружи и влажными в середке, как не успевшие сформироваться янтарные катышки.

Сталкиваясь друг с другом на узких тропках, они иногда замирали, принимаясь ощупывать друг друга. Тощие руки перебирали пальцами, соприкасаясь в беспорядочных жестах, рукопожатиях и ласках. Они походили не то на слепцов, жадно стискивающих друг друга в объятьях, не то на ссорящихся детей, пытающихся побольнее ущипнуть друг друга. Они словно танцевали, но не используя при этом ни ног, ни тела, одними лишь руками, но танцевали так быстро, что за ними не поспел бы самый разнузданный контрданс из тех, что исполняли в Гугенотском Квартале. Иногда кто-то из них, устав щипать, поглаживать и барабанить, внезапно открывал рот и приникал к другому в отвратительной пародии на страстный поцелуй, погружая язык в чужой рот, точно маленький сухой яйцеклад.

– Так они общаются, – Ланцетта вновь удивительно ловко угадала ход ее мыслей, а может, все мысли Холеры сейчас были написаны на лице, – Определяют на вкус, что ел другой, сыт ли он и здоров.

Холера отползла от осыпающегося края вглубь норы, что вела к их земляной камере. Ей показалось, что если она еще секунду будет смотреть на беззвучные поцелуи ссохшихся обитателей улья, ее вырвет горькой желчью и будет рвать всю оставшуюся жизнь, сколько бы та ни длилась.

– Кстати, тебе это понравится. Иногда они используют для этого то, что между ног. Для них, в общем-то, никакой разницы, но выглядит забавно, верно? Так думаешь, ты смогла бы стать своей здесь?

Холера не отозвалась, ей завладела новая мысль. Мысль была жуткой, как извивающаяся уховёртка, но Холера не могла так просто вышвырнуть ее из головы, та уцепилась ядовитыми цепкими лапками.

Где выход? Где блядский выход из этого исполинского, выточенного в земле, лабиринта?

Улей был пронизан тысячами отверстий, но все они походили друг на друга, как бубоны на груди больного чумой. Одинаковые по размеру и форме, оплетенные паутиной, они не были снабжены ни вывесками ни указателями, обитателям этого подземного города не было в них нужды. Наверно, они ориентировались по запаху или…

Наверно, здесь можно блуждать годами, отрешенно подумала Холера. Она представила, как бежит, срывая дыхание и спотыкаясь в вязкой паутине, бежит вслепую, выставив перед собой руки и молясь всем демонам Ада. Но все, на что она натыкается, это сухая земля. Она не слышит звуков Броккенбурга, те не проникают так глубоко под толщу земли. Все, что она слышит, это шорох сухой кожи и пощелкивание костей. Все, что она видит, это тусклые янтарные огоньки в темноте…

Точно уловив миг ее слабости, боль в ее несчастной, едва не размозженной, голове усилилась. Пульсирующая точка боли, устроившаяся за правым ухом, закопошилась, живо напоминая о себе.

– Где выход? – процедила Холера сквозь зубы, ощущая себя слишком слабой, чтоб огрызнуться, – Где нора, что ведет наверх?

Ланцетта даже не взглянула в ее сторону. Почти слившись с землей, она продолжала наблюдать за жизнью улья, сама неподвижная, как камень.

– Попробуй ту нору, перед которой лежит половичок с вышитой надписью «Добро пожаловать». Откуда мне знать? Это улей, а не привычный тебе бордель!

– Иди ты нахер, – простонала Холера, чувствуя, что ее сознание сейчас сползет в какую-то непроглядную темную топь, – Иди ты нахер, сучья псина.

Кажется, она впала в какое-то подобие транса, болезненное оцепенение, похожее на тяжелую похмельную дрему. В этом состоянии рассудок окутался защитным рубищем, предохранявшим его от лезущих ядовитых мыслей, но при этом окончательно утерял счет времени. Она не знала, сколько часов Ланцетта проторчала у выхода из норы на своем наблюдательном посту. Наверно, не один и не два, потому что вернулась волчица осунувшейся и с посеревшими губами. Точно не лежала недвижимо, вжавшись в землю, а махала тренировочной рапирой на фехтовальном дворе.

На Холеру она взглянула с отвращением, как на тряпье, сваленное в углу.

– Две новости, – буркнула она, прижимаясь к земляной норе напротив нее, – Одна из них тебе может понравиться. Другая едва ли. Какую хочешь первой?

Холера не наскребла сил на улыбку. В горле было сухо, будто она целый день глотала пересохшую землю.

– Если я захочу хорошую, ты скажешь что-нибудь вроде «Эй, я нашла тебе славную партию. Отличного парня, трудолюбивого и ответственного». А когда я спрошу про плохую, ты наверно скажешь, что он суховат и мне наверно придется использовать весь запас соплей чтобы не нахватать жопой заноз…

Ланцетта внимательно взглянула на нее из-под притрушенных земляной пылью ресниц.

– Я надеюсь, Вариолла держит тебя в ковене ради твоего умелого язычка, а не из-за твоего чувства юмора.

Холера с трудом поднялась на своем сыпучем ложе.

– В чем хорошая новость?

– Кажется, я знаю, где выход.

Холера мгновенно встрепенулась. Вся ненависть к Ланцетте в мгновение ока испарилась, настолько, что она чуть было рефлекторно не схватила ее за руку. Но вовремя опомнилась.

– Где?

– Там, внизу, – Ланцетта вяло махнула рукой, – Один из тоннелей. Они все похожи друг на друга, как лица прокаженных, но один как будто выделяется из прочих.

– Половичок с вышивкой?

– Вроде того. Я заметила, что сфексы, что приходят оттуда, часто тянут с собой всякое добро. Мешковину, сено, битую посуду, старый инструмент, ржавые гвозди… Проще говоря, всякий сор. Понимаешь, что это значит? Такое не выкопаешь в земле, они добывают это наверху. Если выход есть, то он там.

Ах, сука, кажется, она слишком устала даже для того, чтоб обрадоваться доброй новости.

– Вот, значит, как…

– Что, про плохую новость и не спросишь?

– Она очевиднее, чем свежая бородавка на твоем лбу, – некоторое удовлетворение Холере принес лишь испуг Ланцетты, мгновенно прикоснувшейся пальцами к лицу, – Добраться до него будет не проще, чем до главного бального зала во дворце Сатаны, так ведь?

Ланцетта неохотно кивнула, перестав ощупывать лоб.

– Я насчитала около семидесяти сфексов. Иногда чуток меньше, но редко. Или им не нужен сон или они сменяют друг друга. И у выхода их вьется больше всего. Чертовы пауки.

Подземные жители не имели ни членистых лапок, ни хелицел, но вспомнив тусклое мерцание полупрозрачного янтаря в их глазницах, Холера мысленно согласилась. Взгляд сухого привратника сразу показался ей каким-то странным, рассеянным и сосредоточенным одновременно. Каким не бывает у демонов и людей, но бывает у покрытых хитином обитателей подземных нор.

– Они в самом деле пауки?

– Сфексы-то? Хер их знает, – неохотно отозвалась Ланцетта, взъерошив свои грязные патлы, – Обычно я равнодушна ко всей мелкой живности кроме той, что ползает у меня в штанах.

Это было удачным моментом для шутки, но сейчас Холера была сосредоточена на другом.

– Но про сфексов ты знала. И про дома-ловушки.

– Знала только то, что болтают у нас в ковене.

Ланцетта достала нож из рукава дублета, но без всякой необходимости, просто проверила остроту лезвия на грязном ногте. Возможно, ее успокаивал этот процесс, как саму Холеру успокаивало вино с люцерной или хороший секс.

– Так они пауки?

– Не знаю. Говорят, они похожи на пауков. То есть, их настоящие тела. Но и наши их вполне устраивают. Они паразиты по своей природе. Насекомые-паразиты. Они пробираются в голову человека и устраивают себе там теплый домик. Наверно, с уютной спаленкой, с кроватью и балдахином, маленькой залой с камином и прочей дрянью. Только мозг они при этом съедают. Ни к чему захламлять новый дом старым барахлом, верно?

Холера изобразила рвотный позыв, который Ланцетта встретила понимающим кивком.

– Да. Полная срань. С другой стороны… Эти блядские домики, что растут у нас на плечах, сыграли с ними херовую шутку. Стали для них самих ловушкой.

– Ловушка для паразита?

– Так говорят. На самом деле сфексы и люди не так давно встретились друг с другом. До того они жили в черепах у коров. Слышала про коровий недуг? Это когда корова теряет аппетит и застывает на месте, глядя в одну точку. Сфекс в это время обедает ее мозгами, а потом откланивается, благодарит за трапезу и убирается восвояси через ухо, как через форточку. А вот с людьми… С людьми все вышло не так просто.

– А как? – жадно спросила Холера, – Как вышло?

– Поначалу они, наверно, были довольны. До черта хорошей сытной жратвы. И неважно, что эта жратва считает себя человеком, ходит, разговаривает, обсуждает цены на пшеницу… Но потом оказалось, что все не так просто.

– Что, наш мозг не похож на коровий?

Ланцетта хмыкнула, снимая лезвием тонкую стружку со своего ногтя.

– За твой я не поручилась бы. В общем-то да, оказалось, что мозги у нас устроены иначе. Более сочные, наверно. Набив брюхо, сфексы жирели настолько, что уже не могли выбраться наружу. Оказывались замурованы в своем миленьком маленьком домике до скончания жизни. Говорят, если проломить голову кому-то из этих ублюдков, наружу выберется большой мясистый серый паук, немного похожий на краба. И торопливо побежит прочь.

– Ну и дрянь!

– Паразиты сами себя заманили в ловушку. Перебрались на новое пастбище, не поняв угрозы. А когда поняли… уже было поздно. Многие из них умерли, так и не сумев выбраться из пустого черепа мертвеца. Но не самые хитрые. Самые хитрые попытались приспособиться.

Приспособиться. Какое гадкое слово, подумала Холера. Само холодное и слизкое, как паук в коконе из влажных мозговых оболочек. Однако любопытство оказалось сильнее страха. Далеко не в первый раз за все ее шестнадцать лет.

– Полулюди и полу насекомые?

Ланцетта послюнявила острие ножа, цыкнула зубом и спрятала клинок.

– Выходит, что так. Они пытались жить как их предки, насекомые, но быстро обнаружили, что их новые мясные тела плохо к этому приспособлены. Другое устройство и вообще… Сейчас у них переходный период или что-то вроде того. Они еще пытаются строить ульи и вести привычную им жизнь, но с каждым годом, говорят, все сильнее меняются. Начинают копировать нас, наш уклад, наши манеры, наши привычки. Ищут новое место в этом мире или что-то вроде того.

Холере почему-то стало жутко. Даже сильнее, чем в тот миг, когда она смотрела на людей-скелетов, облизывающих друг другу лица сухими серыми языками. Насекомые, запертые в человеческих телах, которые пытаются стать людьми. Умные, терпеливые, трудолюбивые насекомые, непрестанно совершенствующиеся и учащиеся во мраке вечной ночи.

Это было… Это было…

Сраная дрянь!

– Значит, когда-нибудь они выберутся на поверхность и будут жить вместе с нами? Заведут дома и вышитые салфетки, научаться пользоваться веерами и столовыми приборами, будут смотреть пьесы по окулусу и слушать миннезинг? Может, судачить о погоде, встретившись в лавке?

Ланцетта пожала плечами. Не особо разговорчивая, она выглядела так, словно эта короткая беседа вымотала ее еще больше, чем многочасовая вахта.

– Мне откуда знать? Полвека назад они были нашими врагами. Но их паучьих мозгов хватило, чтобы понять, эта вражда сейчас опаснее для них, чем для нас. Если люди ощутят их угрозой себе, они выжгут все подземные ульи дотла, как выжигают ульи диких ос. Поэтому они предпочли стать нашими союзниками. Мудрое решение, как для насекомых. А еще через полвека…

Холеру передернуло так, точно она сунула в рот извивающуюся гусеницу вместо павлиньего пера.

– Союзники?! У тебя самой паук в мозгах не завелся, часом? Посмотри, где ты оказалась благодаря этим союзникам!

Это не смутило Ланцетту. Холера сомневалась, что вообще может ее смутить, даже если вздумает станцевать перед ней нагишом сарабанду.

– Ты хотела знать, почему бургомистр Тотерфиш и магистрат терпят их под Броккенбургом? Кем бы ни были сфексы, они полезны городу и город это знает. Они изничтожают всю ту дрянь, что обитает под землёй и до которой никогда не доберется стража. Плотоядные круппели, фунги, крысы… А еще мелкие демоны, сбежавшие из ада, и отродья, рожденные флейшкрафтерскими экспериментами. Я слышала, сфексы даже научились ухаживать за городскими трубопроводами в толще земли. Они хотят быть полезными человеку и, черт побери, кажется у них это получается.

– Особо хорошо получается похищать людей, а?

Ланцетта поморщилась.

– Сфексы не могут обойтись без человека, но они знают меру и стараются не наглеть. Если они и похищают кого, то лишь пару человек в год, им этого хватает. Для Броккенбурга это не значит ровным счетом ничего, в нем только от одних аутовагенов в год гибнет несколько сотен. Так что да, я понимаю, почему бургомистра Тотерфиша устраивает такое положение вещей. Разумные существа сотрудничают друг с другом, хотя тебе это тяжело будет понять.

Холера едва не вскочила на ноги.

– Надеюсь, ты вспомнишь про это, когда твои дружки сфексы начнут обгладывать твои кости!

В глазах Ланцетты мелькнуло даже не отвращение, скорее, что-то, напоминающее жалость.

– Внутри твоей башки любой сфекс сдох бы от голода. Я же сказала, мы не их пища. По крайней мере, сейчас.

– А кто мы? – рявкнула Холера, забывшись, – Их домашние питомцы? Их прислуга? Их мебель?

Ланцетта беззвучно поднялась на ноги. Холодная, спокойная, сама похожая на подземного жителя, сейчас она выглядела даже более жутко, чем прежде.

– Пошли, покажу.

– Иди ты на хер, шакалье отродье!

Пощечина, которую закатила ей волчица, была беззвучной, но тяжелой, как каменный валун, выскользнувший из земляного свода. От нее вечный полумрак улья на миг окрасился желтыми огнями.

– Пошли. Может, увидишь нечто еще более отвратительное, чем ты сама.

Сперва Холера не видела. Просто не знала, куда смотреть. Но жесткие пальцы Ланцетты, взяв ее за подбородок, резко повернули голову в нужном направлении, едва не сломав шею.

– Внизу. Левее. Еще.

– Это…

– Кормильные камеры. Вроде нашей, но уже с разобранной временной кладкой.

– Не вижу. Отпусти меня! – прошипела Холера, пытаясь высвободиться, – Ты сама…

А потом она увидела. И вдруг обмякла, перестав сопротивляться.

В зыбком свете улья тяжело было рассмотреть детали, но те, которые она все-таки рассмотрела, заставили ее враз прикусить язык.

Тяжелые шары из теста. Это было первое, о чем она подумала. Шары вроде тех, что она лепила в детстве из ржаного хлеба, катая его в ладонях. Только те были крошечными, а эти огромными, такими, что не влезли бы ни в одну печь Броккенбурга. Каждый выше человеческого роста и, должно быть, тяжелый как тысячелитровая гейдельбергская винная бочка. Сразу три или четыре таких шара обосновались в одной из боковых каверн улья, плотно прижатые друг к другу. Неудивительно, что она раньше их не замечала, цвет у них был землистый, почти незаметный.

– Смотри внимательнее, – прошептала ей Ланцетта на ухо.

Холера не хотела больше смотреть. Потому что страшная мысль уже протиснулась ей в ухо, точно скользкая холодная уховёртка. Она не хотела смотреть, но не в силах была отвести взгляд. И чем больше она смотрела, тем отчетливее понимала, что именно видит.

Разбухшие шары шевелились. Едва заметно, не двигаясь с места. Их мягкие бока пульсировали в такт друг другу, отчего по землистому покрову проходила легкая рябь. Этот покров был слишком мягким для мешковины. Слишком плотным для шелка. Но при этом слишком гладким и…

Нет, подумала Холера. Нет, сучья матерь. Я не хочу это видеть. Потому что если я увижу это, то не смогу выкинуть из головы до самой смерти. А я не хочу этого, потому что…

Фиолетовые лозы, оплетавшие бока этих шаров, были не паутиной, а растянутой венозной сеткой. А обильные рыхлые борозды – растяжками на коже. Вполне человеческой коже, только растянутой до невообразимых пределов, точно ее натянули на исполинские барабаны. И эта кожа… Холера зажала себе рот грязной ладонью. Это кожа была живая. Потому что принадлежала живым людям.

Они не были толстяками, просто потому, что их невероятно разросшиеся туши давно миновали ту стадию, на которой человеческое тело может именоваться толстым. Черт возьми, они миновали ее очень, очень давно. Если кости сфексов скрипели, как деревяшки, эти туши, кажется, вовсе не имели костей. Или они погрузились в слой рыхлого подкожного жира так глубоко, что даже не просматривались.

Сперва Холере показалось, что их четвертовали, потому что на разбухших тушах невозможно было разглядеть конечностей. Но потом она разглядела в некоторых местах выпирающие наружу багровые наросты, похожие на водянистые, едва шевелящие, корни. Пальцы, поняла она, ощущая мертвенный ужас, карабкающийся по ее внутренностям, впивающийся цепкими пальцами в брыжейку. Это все, что осталось на поверхности, не погрузившись в чудовищный узел неконтролируемо разросшейся плоти.

А головы… У них же должны быть головы или…

Их головы превратились во влажные шанкры, лишь едва выпирающие из туш. Натяжение кожи лишило их лица черт, превратив в растянутые маски с широко распахнутыми глазами и трещащими от напряжения губами. Но что было в этих глазах, Холера прочесть не могла. Не боль, это точно. И не смятение, которого можно было ожидать. Скорее…

Она вдруг вспомнила разоренный в детстве муравейник с его сложно устроенной галереей из камер и отсеков. Там, среди запасенных впрок злаков и строительных материалов, ей попадались муравьи, больше похожие на виноградины, такие толстые, что даже не могли ходить. Другие муравьи пичкали их едой, защищали от опасности и заботливо перетаскивали с места на место, точно они были самым ценным имуществом муравейника.

– Их выращивают около года, – Ланцетта села на корточки у самого выхода, зачем-то разглядывая перепачканные землей пальцы, – Кормят только водой с медом и какими-то специальными дрожжами, которые растут только тут, под землей. После этого временную кладку в кормильную камеру разбирают. Оставляют широкий проход. Им уже не нужны тюремщики и оковы.

– Они… Они уже не могут сбежать, да?

– Сбежать? – Ланцетта фыркнула, – Посмотри на них получше, раззява! Все их мышцы давно превратились в студень и жир. А кости размягчились и лопнут как лучины под таким весом. Эти увальни даже на другой бок перекатиться не смогут без помощи.

– Ах ты ж блядская дрянь…

Ланцетта отмахнулась от нее, как от мошки, вьющейся над разлитым пивом.

– Брось. Не думаю, что они сильно переживают из-за своего положения. Если хочешь кого-то пожалеть, пожалей свою жопу.

Без сомнения, так и следовало поступить. Инстинкты Холеры кричали о том же. Однако она не могла оторвать взгляда от раздувшихся бочкообразных тел, терпеливо и спокойно лежащих в отведенной им камере, точно бочонки в кладовой. Это было противоестественно и…

Сука, это было просто омерзительно, если начистоту. Холере не раз приходилось видеть, как вымещают на человеческом теле свою ярость демонические сеньоры, ее собственное хранило не одну дюжину следов, но такое…

– Как думаешь, они страдают? – внезапно спросила она.

– Ты задаешь больше вопросов, чем сопляк, которого матушка впервые привела в бордель, – буркнула волчица, – Посмотри на их лица! У коровы и то больше мыслей в глазах.

– Но это…

– Говорят, сфексы дают им с питьем какой-то особенный подземный сок, – неохотно отозвалась Ланцетта, – А может, это из-за дрожжей, которыми их пичкают. В общем, их дурманят, погружая в сладкие грезы. Делают покорными и ласковыми, ничего не соображающими. А потом уже поздно, конечно. Наверно, у них и мозг превращается в жировую блямбу.

Холера хмыкнула, но внутренне согласилась. Если глаза сфексов горели, как капли застывшей древесной смолы, глаза их жертв казались округлыми прорехами в отрезке кожи, которую мездрильщик растянул на специальной раме. Ни следа мысли, ни оттиска какого-либо чувства, лишь спокойная и равнодушная коровья сосредоточенность.

Это не дурманящее зелье, подумала Холера, с ужасом ощущая, что не в силах оторвать взгляда от этих жутких созданий. Они просто сходят с ума здесь, в вечной темноте. Их разум, бессильный и сломленный, переваривает сам себя. Наверно, они кричат, пока могут, пока не срывают связки, а потом, когда кричать уже не в силах, сознание милосердно уничтожает само себя.

Холера хотела задать еще один вопрос, хоть и видела, что Ланцетта не в самом добром расположении духа для беседы. Ей надо было знать…

Однако необходимость в вопросе отпала сама собой.

Она увидела, как к ближайшему кожаному бурдюку деловито подбегает тощий сфекс. Он не стал кусать лоснящийся от жира бок, лишь нечеловечески широко распахнул пасть и неожиданно страстно принялся лизать его покрытую растяжками землистую кожу. Сухой язык удивительно ловко собирал с поверхности крохотные бисеринки пота и кожных выделений. Когда минутой спустя сфекс прекратил свое занятие, он немного пошатывался и еще какое-то время выглядел озадаченным, как если бы не вполне понимал, где оказался. Но потом тряхнул головой, устремился вперед и мгновенно слился с сонмом своих сородичей.

– Мы не пища для них, – произнесла Холера, отмеряя слова так осторожно, как прежде не отмеряла даже ядовитые порошки на уроках алхимии под надзором магистра Голема, – И даже не куклы для постельных утех. Мы просто…

– Ага. Их фабрики по производству дурманящей дряни. Наверно, наш пот для них что-то вроде изысканного вина. Их собственные тела уже не могут его вырабатывать, вот и…

Холера потерла зажмуренные глаза пальцами. Будто из них можно было стереть увиденное, как стирают следы мела с поверхности доски.

– Ах, блядь… Ах ты ж сучья блядь…

Ланцетта осклабилась.

– Если будешь хныкать, как избитая шлюха, могу оставить тебя здесь. А что такого? Заведешь новые знакомства, до черта новых знакомств. Поначалу будет неуютно, наверно, к тому же сухой воздух и отсутствие солнечного света скверно сказываются на коже. Но ты быстро обвыкнешься. Вскоре станешь послушной и покорной, как корова в стойле. Представь, как сухие языки облизывают твои пролежни. Изо дня в день. В тишине. Сладостно причмокивая…

– Заткнись, – прошипела Холера. Пальцы от злости свело так, что пришлось сжать их в кулаки, – Просто заткнись, иначе я всажу зубы так глубоко тебе в глотку, что тебе придется привыкать жевать с другого конца!

Ланцетта удовлетворенно кивнула.

– Вот такой ты мне нравишься больше. А теперь, пока ты вновь не распустила сопли, давай-ка думать, подруга, как нам отсюда сбежать.

В последний раз столько думать Холере приходилось на втором круге, сдавая экзамены по антинопомантии[3] мейстерин Кляксе. Наверно, младенец, который угодил к ней на препарационный стол, приобрел привычку крепко закладывать за воротник еще до своего рождения, а может, просто пролежал в лабораторном леднике дольше положенного. Как бы то ни было, к моменту начала иссечения его печень походила на бледно-желтый лоскут с бахромой, который Холера битый час раскладывала то так, то этак, пытаясь определить хотя бы завтрашнюю погоду.

Магистр Клякса молча смотрела на нее, не поправляя и не делая замечаний, от этого было неприятнее всего. Лицо ее, бледное болезненной бледностью сырого куриного мяса, было покрыто медленно скатывающимися капельками плоти. Время от времени мейстерин магистр доставала носовой платок и протирала покрытые белесыми разводами стекла пенсне, после чего водружала его обратно на медленно истончающийся нос, из которого уже выглядывали хрящи. Иногда она запаздывала и тогда капли ее плоти срывались прямо на препарационный стол с едва слышным шлепком, и шлепки эти выводили Холеру из себя еще больше, чем херова печёнка…

– Прямо не пройти, – Ланцетта произнесла это спокойно, как произносят что-то общественное и не требующее доказательств, – Нечего и думать.

– Слишком много?

– Больше, чем драло тебя в этом году. Сфексы сильные ублюдки, а под землей становятся еще более ловкими и опасными. Даже будь у меня двуручный палаш, я бы не расчистила дорогу до входа.