Текст книги "История всемирной литературы в девяти томах: том шестой"

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 84 (всего у книги 109 страниц)

Раздумья Кремази о франко – канадской литературе пессимистичны. Он полагает, что две причины препятствуют ее развитию: безразличие публики, общества «лавочников», неспособных подняться над бездуховностью своего существования, и – что еще важнее – отсутствие собственного языка, в результате чего франко – канадская литература обречена быть лишь захудалой провинцией литературы французской.

Кремази считал себя сторонником романтизма. Он восхищался «стилем и способом выражения классицистов», однако утверждал, что их «идеи отжили свой век», «ничего не говорят сердцу и уму», и называл «людьми своего времени» Мюссе и Ламартина. Однако Кремази остался чуждым исповедальному пафосу романтической поэзии, он писал, что не считает возможным «кроить одежду скомороха из своих несчастий». В его поэзии отсутствуют личные мотивы, он пишет лишь о национально существенном или общезначимом. Поэта привлекают патриотические и героические идеалы, приобретающие в его стихах характер всепоглощающей страсти, и тема смерти. Хотя почти все стихи Кремази являются откликом на конкретные события, ему свойственно романтически высокое представление о священной миссии поэта.

Кремази воспевает Канаду, восхищается ее лесами и озерами. Он обращается к прошлому, пишет о первых колонистах и миссионерах, осуждает эмиграцию, сожалея о тех, кто обречен попирать «землю, лишенную воспоминаний». Любовь к родине сочетается в его поэзии с меланхолической интонацией, культом Франции и тоской о героическом прошлом.

В «Знамени Карийона», самом известном своем произведении (оно принесло автору славу «национального поэта»), Кремази, развертывая сюжет по эпическому принципу, противопоставляет настоящему героическое прошлое, символом которого становится французский стяг с королевскими лилиями. Старый ветеран, знаменосец армии генерала Монкальма, бережно хранящий эту святыню, решает попытаться изменить ход истории. Он отправляется за океан к французскому королю, чтобы показать пробитое пулями знамя и напомнить о покинутых детях Франции. Но времена изменились, в обстановке Версаля старый солдат понимает всю безнадежность своей попытки воскресить прошлое. Он возвращается в Канаду, чтобы умереть в том месте, где французское оружие одержало последнюю победу, возле знамени, гимном которому завершается произведение.

Кремази свойственен не только культ былой французской доблести, но и культ наполеоновской Франции. Наполеона III – из – за океанского далека – он воспринимает через романтически преображенный в творчестве французских поэтов образ его великого предшественника. Поэтому стихотворения Кремази «Восточная война», «Кастельфидардо» и др., полные декламационной патетики в духе «Ориенталий» Гюго, посвящены подвигам солдат Третьей империи. Они для поэта наследники тех, кто сражался под знаменем Монкальма, создавая славные страницы канадской истории.

Наиболее глубоко романтическое мироощущение проявилось в произведениях Кремази на тему смерти («Мертвые», «Прогулка трех мертвецов»), приближающихся по своему характеру к жанру философско – религиозной поэмы. В «Мертвых», подготавливая развитие действия пейзажем поздней осени, когда «небо собирает тучи и готовит саван, которым зима покроет мир», поэт, отчуждаясь от мира живых, выступает ходатаем мертвых. Он пишет о том, что покой тех, кто умер, – это иллюзия, которую создают себе живые, чтобы оправдать свое эгоистическое право на забвение, а ведь мертвые нуждаются в памяти и молитве. Уже здесь философско – религиозная концепция пересоздается в глубочайшее личное переживание и намечается характерное для «мрачного романтизма» Т. Готье и Ш. Бодлера сочетание загробной фантастики с натуралистически точными деталями. В «Прогулке трех мертвецов» (1860–1862), незавершенной драматизованной поэме, стремление поэта ответить на мучительный для него вопрос, способна ли плоть человеческая испытывать страдания после смерти, предопределяет усиление бодлеровских акцентов. В одном из эпизодов поэмы Могильный червь, терзающий свою добычу, с дьявольской насмешкой объявляет себя той непреложной реальностью, о которую разбиваются все человеческие мечты.

Сознавая, что подобное произведение должно шокировать читателя, Кремази писал: «Романтическая школа не предпочитает безобразное прекрасному, она принимает природу такой, какая она есть, полагая, что может созерцать, а иногда и воспевать все то, что бог взял на себя труд создать».

Таким образом, литературное развитие Французской Канады на протяжении первой половины века заполнено поисками, постоянно сопровождавшимися теоретическими размышлениями о литературе. Процесс становления литературы – за исключением первых классицистических опытов – совпал с зарождением и развитием романтизма, в котором для франко – канадцев оказалась привлекательной сначала идея свободы, а затем идея национальной самобытности. При этом хотя преимущественным ориентиром для франко – канадских поэтов и писателей являлся ранний французский романтизм, а иногда и предромантизм, это не исключало более поздних романтических влияний, вплоть до Бодлера. Романтические мотивы носили разнородный характер и, не обретая европейской остроты, свободно сочетались с элементами классицистической поэтики, просветительскими тенденциями и отдельными выходами в сторону реализма.

Литература на английском языке

И. М. Катарский

Англо – канадская литература в первой половине XIX в., как и в XVIII в., сохраняет региональный характер, только складывается она, опираясь прежде всего на просветительские традиции, следует образцам англоязычных литератур (английской, позднее – литературы США).

Так, Оливер Голдсмит (1794–1861), явно подражая своему предшественнику, английскому поэту – сентименталисту Оливеру Голдсмиту, пишет поэму «Встающая деревня» (1825). Эта поэма по формальным признакам весьма близка поэме английского поэта «Покинутая деревня». И хотя произведение Голдсмита – канадца в художественном отношении слабее скорбно – элегической поэмы Голдсмита – англичанина, оно было вехой в развитии национальной англоканадской литературы.

Крупнейшим явлением в литературе англоязычных провинций, получившим международное признание, была книга Томаса Халибертона (1796–1865), писателя, историка и общественного деятеля, «Часовщик, или Рассуждения и дела Сэма Слика из Сликвиля» (1836). Книга эта представляет собой сплав традиционного английского повествования в форме путевого дневника и бессюжетного эссе. В центре произведения – фигура типичного янки Сэма Слика, который оказался случайным попутчиком рассказчика и который считает американцев самой великой нацией на земле. Самоуверенный Сэм, выгодно и ловко пристраивающий свой товар (он торгует часами, причем у него своя «психологическая» манера торговли, дающая немалый успех), с презрением относится ко всему, что не связано с практической стороной жизни. Так, он считает праздной блажью не только занятия классическими языками, музыкой и живописью, но и чтение книг, кроме тех, по которым можно освоить счетоводство.

Несмотря на некоторые привлекательные черты – здравый смысл, изобретательность, чувство юмора, образ Сэма является яркой, броской сатирой на американский национальный характер. Автор сумел правдиво показать и высмеять некоторые существенные стороны американской психологии той поры, когда Соединенные Штаты, избавившиеся от колониального господства и провозгласившие идеалы республиканизма и демократии, стали проявлять экспансионистские устремления и порождать самодовольных дельцов, которых спустя шесть лет (за год до опубликования продолжения «фасовщика» под названием «Атташе, или Сэм Слик в Англии», 1843) так резко изобразил Диккенс в американских заметках. Не случайно Халибертона нередко называют основателем «американской школы юмора».

У Халибертона есть также страницы, посвященные горестной участи простых людей. Как историк и автор трудов о Новой Шотландии, он приводит немало фактов и статистических данных о положении народных масс.

До выхода отдельной книгой «Часовщик» Халибертона печатался в газете «Нова Скошн» («Новошотландец»), редактором которой был его друг Джозеф Хау (1804–1873). По характеру своей общественной литературной деятельности, по своим литературным вкусам и пристрастиям Хау – просветитель. Значение Хау в истории канадской литературы не столько в его поэзии (он писал стихи и поэмы, которым сам не придавал большого значения) или прозе (ему принадлежат дневники путешествий преимущественно по Новой Шотландии и политическая публицистика), сколько в издании самой значительной в британской Северной Америке газеты, на страницах которой помимо Халибертона печатались Голдсмит и другие писатели того времени и где Хау публиковал свои собственные произведения. Кроме того, заслугой Хау было создание литературного клуба, где велись споры и дискуссии.

Пристрастием к простодушной документальности и описательности отмечены произведения сестер – писательниц Кэтрин Трейл (1802–1899) и Сюзанны Муди (1803–1885). Первой из них принадлежит книга «В лесах Канады» (1836) с характерным подзаголовком «Письма жены переселившегося в Канаду офицера, в которых изображается жизнь и быт канадской глуши».

Канада в изображении К. Трейл – страна, лишенная волшебных сказок и легенд. Но писательницу привлекает красота этой страны. Ее картины природы отличаются простотой и непритязательностью; в этих описаниях она достигает большого мастерства.

Трудностям освоения Канады посвящена и автобиографическая книга С. Муди «Как трудно жить в тайге» (1852). Эти произведения открывают характерную для канадской литературы XIX–XX вв. тему жизни пионеров, осваивающих необжитые земли и леса.

Популярным в канадской поэзии и прозе темам переселенчества из Старого Света и освоения новых земель посвящена поэма эмигрировавшего из Ирландии в начале XIX в. и обосновавшегося в Монреале Стендиша О’Греди (1793–1841) «Эмигрант» (опубл. посмертно в 1842 г.). В ней проявляется общая для англоканадской поэзии этого периода особенность: обилие риторики и традиционных общих мест.

Романтические веяния возникают в англо – канадской литературе уже в первой половине века, прежде всего в исторических произведениях Джона Ричардсона (1796–1852), созданных под несомненным воздействием прозы Скотта и Купера. Внук североамериканского купца и индианки, Ричардсон провел детство в тех местах, где канадцы (вместе с индейцами) отражали нападение вторгнувшихся в 1812 г. американских войск. Писатель проявлял постоянный интерес к индейской теме. Отважный вождь индейцев Текумсе стал центральной фигурой поэмы Ричардсона «Текумсе, или Воитель Запада» (1828). Осада Детройта индейским воином Понтиаком – историческая основа романа «Вакуста» (1832), который (как и его продолжение «Канадские братья», 1840) имел большой успех. Следует также упомянуть представляющую значительный интерес книгу воспоминаний Ричардсона «Восемь лет в Канаде» (1847) и неоконченную «Историю войны 1812 года» (1842).

Война с Соединенными Штатами в 1812 г., общественный подъем и восстание 1837–1838 гг. в Верхней и Нижней Канадах способствовали становлению национального самосознания канадцев. В общественной и культурной жизни провинций начало этого процесса ознаменовалось в первой половине XIX в. появлением новых периодических изданий. Вслед за франко – канадской газетой «Ле Канадьен» у англо – канадцев появляется газета «Гардиан» («Страж»), издателем которой становится Джозеф Уилкокс, участник ирландского освободительного движения, душа оппозиционно настроенных канадцев, последовательный и непримиримый в революционных убеждениях. В литературе Английской Канады духовное сближение провинций проявится в полной мере уже после 50‑х годов. Направлением, объединившим региональные литературы в единую англо – канадскую литературу, станет романтизм.

Глава 3. Литературы Латинской Америки

Литературы Испанской Америки в период войны за независимость

В. Н. Кутейщикова

Конец XVIII – начало первой половины XIX в. – поворотный период в истории Латинской Америки. Это момент подготовки и осуществления национально – освободительной антииспанской революции и первых самостоятельных шагов вновь образовавшихся государств.

Идея независимости определяла развитие всех сфер жизни – политической, научной, художественной.

Литература участвовала в формировании духовного климата, сделавшего возможным свержение колониального ига; она участвовала в освободительной антииспанской войне, которая продолжалась в общей сложности с 1810 г. до конца 20‑х годов XIX в. А когда страны Латинской Америки обрели независимость, литература стала фактором формирования наций. Борьба и творчество часто соединялись в жизни самих деятелей освободительного движения, в том числе и первого выдающегося его вождя – Симона Боливара. Литературное наследие Боливара столь значительно, что обеспечило ему почетное место также и в истории латиноамериканской словесности. Его речи, письма, равно как и автобиографические произведения аргентинца Бернардо Монтеагудо «Политические мемуары» (1822) или мексиканца Сервандо Тереса – и–Миера «Мемуары» (1812), запечатлели характерные приметы исторической личности того времени. Порой сами эти деятели уподоблялись героям художественной литературы – столь напряженным был драматизм их судьбы, столь велик накал политических и личных столкновений.

Переход от одной эпохи к другой, от колониализма к независимости (от конца XVIII в. до конца 20‑х годов XIX в.) был периодом, когда традиции, унаследованные от прошлого, сталкивались с новыми течениями.

Идеология независимости и освободительная антииспанская война в Латинской Америке, подготовленные всем ходом предшествующего социально – экономического развития и конкретно – необратимым кризисом колониальной власти, в духовном плане были детищем европейского Просвещения, европейского рационализма. Два события всемирно – исторического значения – Война за независимость Соединенных Штатов и Великая Французская революция – сыграли роль стимулятора политического брожения в заморских колониях Испании.

Колониальные власти жестоко преследовали пропаганду просветительских и революционных идей. Пожизненным заключением заплатил за то, что перевел и отпечатал «Декларацию прав человека и гражданина» Антонио Нариньо, один из образованнейших людей вицекоролевства Новая Гранада. Другой отважный просветитель, основавший в Эквадоре первую газету, Хавьер Эспехо, также подвергался преследованиям за то, что перевел на испанский язык «Общественный договор» Руссо. Кстати, эта книга сыграла решающую роль в политическом воспитании Симона Боливара.

При этом, разумеется, процесс творческого претворения передовых идей, проникавших в американские колонии Европы, был весьма сложным. Мыслители и писатели Латинской Америки решительно отбирали и переосмысливали достижения европейской культуры, исходя из особенностей и потребностей собственного исторического процесса. Так, весьма характерной чертой идеологии Латинской Америки той эпохи было сосуществование принципов рационализма и католицизма. Для творческой и практической деятельности писателей и вождей борьбы за независимость был характерен общеамериканский патриотизм; общность исторической судьбы и культуры, общность освободительных задач – такова его основная предпосылка. Чувство нации возникает позже. В эту эпоху жители испанских колоний видели себя сыновьями большой американской родины.

Идейные устремления тех лет прежде всего нашли непосредственное художественное воплощение в поэзии. Страстная любовь к американской родине, идея освобождения – таковы основные мотивы поэзии независимости. Наиболее адекватной для нее оказалась эстетическая программа революционного классицизма» с его верой в прогресс, гражданственностью, апелляцией к античности. Непосредственной моделью служили оды испанского поэта Мануэля Кинтаны, в духе которого были написаны стихотворения «Шестнадцатое сентября» Андреса Кинтана Роо, стихотворение уругвайца Франсиско Акунья Фигероа «Как на востоке прекрасен нового солнца восход», позже ставшие национальными гимнами. Но одновременно начинали заявлять о себе и ростки романтического восприятия действительности, выразившиеся прежде всего в безудержно – лирическом воспевании родной природы и исторических героев.

Все эти характерные тенденции проявились прежде всего в творчестве двух крупнейших поэтов эпохи освободительной войны: Хосе Хоакина Ольмедо и Андреса Бельо. Они первыми воплотили идею независимости освобождающейся Америки – один главным образом в картине героических сражений, другой – в описании естественных богатств и неизбывной силы девственного континента. Оба поэта не только идейно, но и биографически олицетворяли историческое и духовное единство бывших испанских колоний Америки. Уроженец Венесуэлы Бельо основную часть своей просветительской и творческой деятельности отдал Чили. Уроженец Эквадора, Ольмедо был кровно связан с Перу, а также другими андскими странами.

«Победа при Хунине, Песнь Боливару» – так называется самое значительное одическое произведение Хосе Хоакина Ольмедо (1780–1847). Это монументальное по замыслу произведение возникло как непосредственный поэтический отклик на только что отгремевшие битвы. Поэт сознательно прибегнул к контаминации фактических событий – победоносной битвы в долине Хунин, которой руководил Боливар 6 августа 1824 г., и сражения при Аякучо 10 ноября того же 1824 г., возглавлявшегося генералом Сукре и приведшего к падению испанской власти. «Освободитель» Боливар реально действует в битве при Хунине, но масштаб сражения увеличен битвой при Аякучо. Ольмедо сам объяснил это совмещение: «Произошла битва в Хунине, и я начал писать свою песню… но не сумел продвинуться за месяц… Затем свершилась битва при Аякучо, и она разбудила меня своим громом». Античным богом – громовержцем выступает в этой поэме Боливар:

Кто, подобен грозе, устремляется в бой,

Как крылатый и пламенный вестник победы,

И, подобно какому – то грозному чуду,

На летящем коне появляется всюду?

Это – он. Это – Марса прославленный сын!

(Перевод В. Державина)

Ритм, форма стиха в «Песни Боливару» – классицистические. Не раз устанавливалась перекличка между строфами поэмы Ольмедо и Горация. Не кто иной, как сам герой поэмы Боливар, проследил влияние на Ольмедо образов античной мифологии. И он же подметил намеренное отступление автора оды от хода воспетых им событий. В битве при Хунине обе стороны дрались холодным оружием, а «вы умудрились выстрелить… там, где не раздалось ни единого выстрела», – писал Боливар поэту.

Горячей лирической эмоциональностью окрашено описание андского пейзажа, – горных вершин, где состоялись героические сражения. Эта пылкость явно не укладывалась в классически строгий стих. О воздействии новой романтической эстетики на первую героическую эпопею освобождающейся Латинской Америки свидетельствовало также и то, что Ольмедо заставил ожить на ее страницах историческую фигуру великого индейского предка Уайна Капака. Могло показаться странным с точки зрения сухой логики, что последний правитель империи инков, разрушенной испанскими конкистадорами, Уайна Капак приветствует потомка своих покорителей. Но была иная, высшая логика истории в том, что поэт связал образ далекого индейского предка с образом героя антииспанской войны; именно так утверждал он идею духовной самобытности американских народов в момент, когда шла борьба за независимость политическую.

Уайна Капак выступает в «Песни Боливару» не только как герой возрождаемого исторического прошлого Америки. Ему доверяет автор высказать собственные нужды и пророчества, касающиеся общей судьбы борющихся народов: «Вы составляете один народ, одну семью, и все вы – сыновья мои!»

Существуют два варианта поэмы (1825 и 1826 гг.), причем во второй, расширенной версии прибавились и новые фигуры, дополняющие Уайна Капака. Это последний император ацтеков – Монтесума и его героический племянник Гуатемоцин. Второй вариант еще более укрепляет ольмедовскую концепцию преемственности освободительных традиций в истории Латинской Америки.

Крупнейший эквадорский поэт XX в. Хорхе Каррера Андраде увидел в «Песни Боливару» Ольмедо одно из первых проявлений художественной самобытности литературы Нового Света: «Оригинальность этой поэмы, классицистической по форме и романтической по вдохновению, возвышенность идей и образная красота обеспечили ей выдающееся место в поэтической продукции века. В Америке рождалась новая поэзия, создавались новые формы. На небосводе бывших колоний, который подобно огромному инкскому покрывалу окутывал Андские горы, уже не было места громоподобному Юпитеру; его заменил Уайна Капак, – голос оракула. Вот так реальность и люди Нового Света включались в мировую поэзию».

Современник Ольмедо поэт Андрес Бельо был также выдающимся ученым и общественным деятелем Латинской Америки. Молодость Андреса Бельо (1781–1865), учителя Симона Боливара, – один из ярких моментов идейно – литературной жизни эпохи борьбы за независимость. Посланный в Лондон как дипломатический представитель венесуэльской революции, а затем потерявший этот пост в связи с ее временным поражением, Бельо использовал пребывание в Европе для получения широкого образования, которое он впоследствии отдал делу просвещения Латинской Америки. В 20‑х годах XIX в. в Лондоне он основал первые печатные органы «Библиотека Американа» и «Реперторио Американо», в которых отражались события, происходившие на американском континенте. На их страницах и были опубликованы его «Американские сильвы» (сильва – одна из классических метрических форм испаноязычной поэзии), в которых воспевались молодые освобождающиеся народы Америки.

Первая из них (1827) «Обращение к поэзии» – пламенный манифест духовной независимости молодой Америки. Автор призывает музу поэзии покинуть Старый Свет и обратить свой взор к новому девственному континенту, где «земля еще одета в простые одежды».

Через двадцать с лишним лет программная сильва «Обращение к поэзии» открыла первую общеамериканскую антологию «Поэтическая Америка» (1846).

Во второй сильве Андреса Бельо «Сельскому хозяйству в тропической зоне» идея самоутверждения молодой Америки растворена в любовно воссозданной картине родной земли и человеческого труда. Вергилиевские «Георгики» послужили ему образцом для этого гимна сельскому хозяйству.

Тщательное описание плодов и растений родной тропической земли – сахара, бананов, юкки, хлопка, пальмы – исполнено непосредственности лирического чувства, обостренного ностальгией человека, живущего вдали от родины. Из чувственного восприятия естественного мира рождается возвышенный патриотизм, неотделимый от идеи свободы и независимости Америки.

О, Южная Америка моя,

Свободных наций юная семья,

Пред изумленною Европой

Ты гордо вскинула чело

И вольности венец лавровый!

(Перевод А. Якобсона)

А. Бельо был страстным проповедником просветительских идеалов. Во второй «Сильве» настойчиво звучит назидательный призыв – вернуться к земледельческому труду, от которого бурные годы войн и гражданских столкновений отвлекли людей его страны. Духом руссоизма наполнены строки, прославляющие чистоту деревенского труда, в котором поэт видит залог процветания будущих независимых наций. Из поэтов своего времени Бельо был единственным, кто не воспел бранного подвига. Его голос, призывавший к мирному труду, явно контрастировал с патетическими строфами певцов военных сражений. Нередко фигуры обоих венесуэльцев – Боливара и Бельо – рассматриваются вместе, как две ипостаси эпохи независимости: один – рыцарь героических сражений, другой – певец созидательного мира. Случилось так, что родине, долгие годы раздираемой гражданскими междоусобиями, Бельо не смог отдать свои силы. Приглашенный в 1829 г. в Чили, единственную страну, где после войны за независимость установилась сравнительно стабильная гражданская жизнь, Бельо именно там развернул свою выдающуюся литературно – просветительскую и научную деятельность, став «отцом» чилийской культуры.

Картина поэтического развития времен независимости будет неполной, если не сказать о том, что наряду с высокой, «ученой» поэзией в годы войны получила развитие и другая, так называемая «народная», поэзия. Это было демократическое стихотворчество, непосредственно связанное с фольклором.

Само его появление было прямо обусловлено глубоким историческим сдвигом, совершавшимся в ту эпоху. Уже на первых порах выдвинулись такие оригинальные и несхожие поэты, как Мариано Мельгар (Перу) и Бартоломе Идальго (Уругвай).

Начав писать в традиционном классицистическом стиле, Мариано Мельгар (1791–1815) одновременно создавал поэтические миниатюры – ярави, по образцу кечуанского фольклора.

Солнце – главное божество индейцев кечуа – постоянно присутствует в мельгаровских ярави как изначальная ценность бытия. Поэт использует характерные образы фольклора: любимая – голубка, семья – гнездо, а также разрабатывает излюбленный жанр кечуанского фольклора – жанр басни. В басне «Каменотес и мул» он от имени загнанного животного высказывает открытый протест против гнета, который терпит коренное население Америки.

Участник антииспанского заговора, возглавленного индейским вождем Пумакауа в Куско, Мельгар был после разгрома захвачен в плен и расстрелян в 1815 г., когда ему было двадцать три года. И вот этому – то юноше выпала роль стать первым, кто не только в перуанской, но и вообще в латиноамериканской литературе попытался внести в поэзию на испанском языке формы и средства фольклора коренного населения Америки.

Жизнь другого известного создателя народно – демократической поэзии в Ла – Плате, Бартоломе Идальго (1788–1822), также связана с участием в антииспанской войне. Уроженец Монтевидео, Идальго вступил в освободительную армию Хосе Х. Артигаса в 1811 г., и ее трудный поход отразился в одном из ранних сочинений Идальго – «Марше восточных братьев». В историю поэзии того времени Идальго вошел своими «сьелитос», в которых он, используя строфику народной песни, повествовал о текущих событиях. Идальго писал простонародным языком, порой весьма грубым, часто с фамильярной иронией говоря об исторических битвах и фигурах.

Анонимная сатирическая поэзия, традиция которой была заложена еще в колониальную эпоху, питала собой не только плебейское стихотворчество эпохи Войны за независимость. Она оказывала ощутимое воздействие и на революционную журналистику той поры; одним из самых ярких примеров может служить журнал «Пенсадор мехикано», начавший издаваться в Мексике в 1812 г. Основателем и автором этого журнала был Хосе Хоакин Фернандес Лисарди (1778–1827), который вошел в историю литературы Латинской Америки не только своей язвительно – просветительской публицистикой, высмеивавшей прогнившее колониальное общество, но более всего как автор ее первого романа. Обстоятельства появления этого романа четко отразили специфику литературного процесса в Латинской Америке.

На землях Нового Света в течение всех трех веков колониального господства (XVI–XVIII вв.) не существовало, да и не могло возникнуть, романного жанра. Замкнутая, иерархическая, застойная жизнь феодально – колониального общества, строившаяся по средневековому образцу, не способствовала появлению романа. К тому же действовал формальный королевский запрет сочинять и издавать в американских владениях Испании книги, «посвященные светским темам и содержащие вымышленные истории». Лишь в XVIII в. появились прозаические произведения морализаторского характера, которые можно рассматривать как зачатки романного жанра. И только в эпоху, когда разрушились основы колониальной системы, сложились предпосылки для романного освоения действительности. Ранее всего это произошло в Мексике, самой развитой колонии Испании, где освободительная антииспанская борьба носила наиболее демократический характер.

«Перикильо Сарниенто», едкая сатира на прогнившее колониальное общество, увидел свет в 1816 г. в разгар войны. Эта книга была естественным продолжением журнала Фернандеса Лисарди «Пенсадор мехикано», запрещенного в момент временной победы роялистов. Не видя другой возможности вести просветительскую деятельность, Фернандес Лисарди берется за роман. «Перикильо Сарниенто» был по форме типичным плутовским романом, а по способу изображения жизни – так называемым «костумбристским», бытописательным. Разложение колониального общества, выход на сцену внеиерархической прослойки – городской черни, состоявшей из разорившихся креолов, метисов, нищих индейцев, распространение анонимной сатиры, наконец, популярность идей французского Просвещения среди передовой интеллигенции испанских колоний – вот что вызвало к жизни произведение, нашедшее для себя адекватную форму в испанской пикареске.

Фернандес Лисарди прослеживает жизнь своего героя от раннего детства до смерти. Перикильо – жертва безнравственного бессмысленного воспитания, паразитических предрассудков своего класса – обедневшего дворянства. Цепь обстоятельств, которые приводят героя на улицу, превращая отпрыска благовоспитанной семьи в пройдоху и бродягу, связывается автором с общим упадком колониальной системы. Горячий сторонник руссоистских принципов воспитания, он включает в повествование прямую их пропаганду.

Основная часть романа посвящена тщательному описанию похождений бродяги Перикильо. Странствие его по всем уголкам и закоулкам прогнившего социального здания открывает картину всеобщей деградации. Фернандес Лисарди, просветитель по убеждению, возлагал надежды на мирное переустройство общества. Последние главы книги рисуют идеальную картину рационального государственного устройства, подобного тому, о котором мечтали европейские просветители.

«Перикильо Сарниенто» остался уникальным образцом просветительской пикарески. В других частях Латинской Америки роман появится лишь несколько десятилетий спустя, когда наступит новая эпоха – национального формирования.

Литературы в независимых государствах Испанской Америки. Возникновение романтизма

В. Н. Кутейщикова

В конце 20‑х годов XIX в. в Латинской Америке наступает эра независимости, самостоятельного существования республик, образовавшихся на территории бывших колониальных владений Испании. С завоеванием независимости начинается процесс формирования наций, что отнюдь не отменяет и поныне сохраняющейся общности латиноамериканских литератур, формировавшейся в эпоху колониального господства Испании. Поэтому лишь во взаимодействии обоих факторов – специфически национального и общеконтинентального – и следует рассматривать дальнейший процесс литературного развития в Латинской Америке.