Текст книги "История всемирной литературы в девяти томах: том шестой"

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 109 страниц)

Это была эпоха сомнений, пессимизма, болезненного ощущения безвременья и острого недовольства. Но в этой общей атмосфере отчаяния, в недрах грузинского романтизма зрело новое оружие – идея коренной переделки существующей действительности, дух непримиримого протеста; намечался новый путь действия – бескомпромиссный максимализм, который должен был оказать глубокое влияние на сознание грядущих поколений.

Важнейшее место в истории грузинского романтизма занимают Александр Чавчавадзе, Григол Орбелиани, Николоз Бараташвили и Вахтанг Орбелиани, в поэтическом творчестве которых, охватывающем весь путь развития, пройденный романтизмом в Грузии, нашли яркое отражение как идейная направленность романтического течения в грузинской литературе XIX в., так и его типологические особенности и высокие художественные возможности.

Александр Чавчавадзе (1786–1846) – фигура весьма примечательная не только в литературной, но и в общественно – политической жизни Грузии. Сын полномочного посла Картли – Кахетинского царства при Российском императорском дворе Гарсевана Чавчавадзе (на долю которого выпала честь подписания исторического дружественного Георгиевского договора между Россией и Грузией), крестник императрицы Екатерины II, А. Чавчавадзе 17-летним юношей присоединился к антицаристскому крестьянскому восстанию горцев (1804 г.), за что был арестован и сослан в Тамбов. Однако приняв во внимание заслуги его именитого отца, император вскоре помиловал молодого поэта и зачислил его в Пажеский корпус. В 1813–1814 гг. А. Чавчавадзе участвовал в отечественной войне против Наполеона. Он был адъютантом генерал – фельдмаршала Барклая – де – Толли, за проявленную в боях доблесть был награжден орденами и золотой саблей. В 1827–1828 гг. А. Чавчавадзе участвовал в русско – иранской, а затем в русско – турецкой войне и вновь проявил себя как бесстрашный воин и талантливый полководец.

После раскрытия заговора 1832 г. А. Чавчавадзе был вновь сослан в Тамбовскую губернию. Возвратившись из ссылки, он делает видную государственную карьеру.

В 30–40‑х годах в доме А. Чавчавадзе собирались выдающиеся грузинские деятели, поэты, ссыльные декабристы (А. И. Одоевский, В. Ф. Раевский, А. Н. Якубович). Есть все основания предполагать, что здесь бывали также Пушкин и Лермонтов. Особенно сблизило Чавчавадзе с представителями русского передового общества родство с Грибоедовым, который был женат на его старшей дочери Нино.

В семье Александра Чавчавадзе зародилась идея нового грузинского театра. Драматический кружок, созданный под его руководством, продолжал традиции классицизма, свойственные грузинскому театру XVIII в. А. Чавчавадзе перевел на грузинский язык ряд драм Вольтера, Расина, Корнеля; переводил он также басни Лафонтена, стихотворения Гюго, Державина, Жуковского, Пушкина.

Как мыслитель А. Чавчавадзе многим обязан французскому Просвещению. Руссоистской идеей естественных прав человека навеян, в частности, его философский трактат «Человек, рассмотренный вблизи» (1804), который, по – видимому, является вольным переводом с французского. О широте исторических познаний Чавчавадзе свидетельствует его «Краткий исторический очерк положения Грузии с 1801 до 1832 г.», в котором поэт смело критикует колониальную политику русского самодержавия.

В основе поэзии А. Чавчавадзе лежит глубокая печаль, вызванная потерей Грузией национальной независимости. Этот мотив прозвучал не только в патриотических стихотворениях, в которых поэт воскрешает далекие образы былого величия своей отчизны и противопоставляет их жестокой действительности, но придает своеобразный оттенок и его интимным переживаниям. Любовная лирика поэта – «стенания его души, стенания, порожденные не безответной любовью, но более глубокими причинами. Причины эти – в судьбе Грузии» (К. Абашидзе). Правда, тоска, вызванная утратой былой славы и свободы отечества, не обратилась в творчестве поэта в начало идейных и общественных исканий широкого значения; А. Чавчавадзе не создал образов, которые своим объективным содержанием смогли бы стать вдохновляющей программой, указывающей новый исторический путь. Однако, по справедливому замечанию Ильи Чавчавадзе, именно в поэзии А. Чавчавадзе берет начало патриотический, гражданственный мотив, ставший впоследствии одним из основных мотивов всей грузинской литературы XIX в.

Идея национального освобождения в творчестве Чавчавадзе тесно связана с социальной проблематикой. Первым в грузинской поэзии прошлого века он выдвигает острые общественные вопросы, осуждая «грабителей, притеснителей, набивавших себе карманы хищничеством» (стихотворение «Горе этому миру…»). Поэт уверен в будущей победе угнетенных и обездоленных, а поработителям предвещает неминуемую гибель.

Поэтическое мышление А. Чавчавадзе (за исключением «Озера Гокча» и нескольких других – в основном поздних – стихотворений) по сути своей традиционно. И хотя в лирике поэта уже чувствуется созревание новых духовных потребностей, но по основным принципам своей поэтики он на протяжении долгого времени остается верным последователем мастеров древнегрузинской поэзии, поэтического мира, созданного в эпоху Руставели и грузинского Возрождения.

А. Чавчавадзе был последним «языческим» поэтом Грузии. Его перу принадлежат стихотворения, проникнутые настроениями гедонизма. «Чувственность» – дар наслаждения земным – ставится поэтом выше всех духовных способностей человека, «явленных с неба». Любовь – самое интенсивное, самое совершенное проявление земного блаженства – у А. Чавчавадзе связана с чувственным наслаждением, и «желанные для взора прелести» любимой женщины являются для поэта неисчерпаемым предметом восхваления.

Однако гедонизм Чавчавадзе пессимистичен, ибо проистекает из сознания беспомощности человека перед грозными силами равнодушной к нему природы. Культ наслаждения для поэта – это единственная возможность спастись от суровой действительности.

Стихотворение «Озеро Гокча» (1841) – определенный этап в творческой эволюции поэта. «Озеро Гокча» пронизано мучительным сознанием несовершенства существующего миропорядка, ощущением трагического противоречия между высокими устремлениями человека и реальными условиями его жизни. Поэтическое обобщение возникает как следствие конкретного эмоционального опыта, что резко отличает это стихотворение от предшествующих ему образцов грузинской классической философской лирики. Особенно наглядно это различие выступает при сравнении с ранними стихами самого А. Чавчавадзе («Времена жизни человеческой», «О, этот мир»), в которых авторская концепция как бы заранее сформулирована и предстает в виде законченных выводов и сентенций.

С точки зрения формы, стихотворение примечательно тем, что поэт порывает здесь как с традиционной «восточной» метафористикой, так и с канонической версификацией и обращается к излюбленному грузинскими романтиками четырнадцатисложному стиху с перекрестными рифмами. Эта новая форма оказалась более подходящей для передачи поэтических ассоциаций, мыслей, переживаний, духовного состояния автора. Как автор «Озера Гокчи» Александр Чавчавадзе – один из колоритнейших представителей грузинского романтизма.

Григол Орбелиани (1804–1883) также принадлежал по происхождению к высшей дворянской знати. 18-летним юношей начал он военную карьеру, особенно отличился в русско – турецкой и русско – иранской войнах (1826–1829). Как участник заговора 1832 г. был арестован и выслан из Грузии. Вернувшись на родину (в 1838 г.), Г. Орбелиани около двадцати лет провел в Дагестане, участвовал в боевых действиях против Шамиля. В 1862 г. получил звание генерал – адъютанта. В последующие годы Орбелиани занимал высокие административные посты на Кавказе, некоторое время исполнял обязанности царского наместника.

В полувековой творческой биографии Орбелиани своеобразно отразился весь исторический путь развития грузинского романтизма – и первые его шаги, и период полного расцвета, и признаки упадка. Именно этим обусловлено своеобразие его поэзии – сосуществование языческого сенсуализма и христианского мистицизма, мухамбази и псалмов, эротических дифирамбов и патриотических элегий.

Творчество поэта, его лирический мир, темы, мотивы, его оригинальная художественная манера сформировались под непосредственным влиянием древнегрузинской словесности. Однако уже в начале своего творческого пути (1827) Г. Орбелиани постепенно преодолевает инерцию грузинской классической поэтики и вскоре определяется как поэт романтической школы.

Правда, и зрелое его творчество отмечено определенной внутренней противоречивостью, но вместе с тем певец земных наслаждений и автор мистических элегий, тонкий лирик и сочный бытописатель тифлисского ремесленного люда, проповедник суетности жизни и глашатай высокого гражданского призвания поэта, Г. Орбелиани в процессе творческой эволюции смог создать свой собственный, лишенный внутреннего эклектизма стиль.

Среди грузинских поэтов XIX в. Г. Орбелиани в «Прощании» (1832) первым выразил романтическую неудовлетворенность словом как несовершенным средством выражения внутреннего мира личности. В этом же стихотворении, в котором уже со всей ясностью ощущается острое желание обновления классической поэтической лексики, любовь отображена в новой, характерной для восприятия романтиков интерпретации как сугубо индивидуальное, неповторимое душевное состояние поэта, выражающее необычайность, неординарность его человеческой природы, его сложного и богатого духовного мира.

Начало глубокого перелома в сознании Григола Орбелиани, своеобразного душевного кризиса, давшего значительный толчок возникновению романтических мотивов и настроений, было связано с драматическими событиями 1832 г. Политические стремления участников заговора ярко выражены в его стихотворении «Исповедь», в основу которого легла глава из поэмы Рылеева «Наливайко». Во время расследования «дела заговора» обращение к запрещенному произведению Рылеева было выдвинуто против Орбелиани как самое тяжкое обвинение.

«Исповедь» Орбелиани, где любовь к Отчизне непосредственно сливается с идеями свободы и проникнута революционным духом, – один из блестящих поэтических документов грузинского национально – освободительного движения, и в то же время стихотворение по существу нового жанра, в революционном пафосе которого берет начало специфическое художественное своеобразие грузинской гражданской лирики XIX в.

События 1832 г. не только обострили поэтические чувства Г. Орбелиани, но и наложили глубокий отпечаток на интимный мир поэта. Проведенные в тюремном заключении дни и высылка с родины навсегда развеяли юношеские иллюзии и придали особый оттенок его поэтическому мироощущению. Стихотворение «Моей сестре Ефимии» (1835) – своеобразная поэтическая исповедь. Мотивы духовного одиночества, «недоверие» к земным красотам и наслаждениям делают это стихотворение одним из самых типичных образцов грузинской романтической поэзии XIX в. Но недовольство объективной реальностью у Г. Орбелиани никогда не переходило в полное от нее отчуждение. Правда, иногда он осмысливает реальную действительность как временную обитель томящегося духа, но как поэт он упивается сладкой, пьянящей, «многоцветной» красотой земной обители.

По сравнению с представителями грузинской классической лирики, Григол Орбелиани изображает окружающий вещественный мир непосредственнее, живее, рельефнее. Хотя природа в стихах поэта – романтика, как правило, облагорожена и возвышена (Г. Орбелиани принадлежит огромная заслуга в обогащении грузинской поэзии романтическим чувством природы), но все – таки она предстает в многокрасочных, богатых образах, сохраняя свой живой аромат и сочные тона. Острое чувство колорита, присущее ему поэтическое восприятие особенно наглядно проявилось в цикле стихов, посвященных старому Тбилиси. Своеобразный мир города со своими оригинальными обычаями и бытом, незатейливым, но искренним артистизмом и удивительной жизнеспособностью стал для поэта как бы «островом спасения».

Тема древней Иверии, тема прошлого, наряду с темой бескорыстного служения Отчизне, в поэзии Г. Орбелиани, как и в творчестве грузинских романтиков вообще, занимает значительнейшее место (поэма «Заздравный тост», 1827–1870, стихотворение «К Ярали», 1832 и др.). Прошлое в его поэтических произведениях осмысливается как «вторая действительность», как неделимая часть настоящего.

Литературное наследие выдающегося грузинского романтика кроме поэтического творчества включает также прозаические дневники («Мое путешествие из Тифлиса в Петербург», 1831 и др.), эскизы, переписку, представлявшую огромный интерес для характеристики общественно – литературных процессов его времени. Григол Орбелиани был первым поэтом, который перевел на родной язык басни Крылова, его перу принадлежат также переводы и подражания из Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Гердера и др.

Лирика Г. Орбелиани сыграла решающую роль в обновлении грузинской поэзии первой половины XIX в. Он сумел не только преодолеть «инерцию» классической грузинский лирики, освободить грузинский стих от многовековой гегемонии формальных законов, но и нащупать новые пути, новые поэтические средства и формы.

Николоз Бараташвили (1817–1845) родился в разорившейся княжеской семье. Окончил Тифлисскую гимназию, служил простым чиновником в Экспедиции суда и расправы. Полгода провел в Нахичевани. Скончался он в Гяндже, где прослужил несколько месяцев помощником начальника уезда. Согласно официальному сообщению, двадцативосьмилетний поэт умер от злокачественной лихорадки.

Духовная драма Бараташвили – это трагедия человека, рожденного для полнокровной, активной жизни и деятельности, но фактически приговоренного к бездействию. Поэзия Бараташвили построена на остром драматизме, нестихающей тревоге, глубокой внутренней мятежности. Идея и материя, мечта и действительность пребывают здесь в безвыходном трагическом противоречии. Субъективный мир художника – в полном несогласии с уродливой реальностью. Объективная действительность – тесная темница, вырваться из которой стремится самоотверженный всадник Мерани. Если в поэме Руставели нашло свое совершенное проявление классическое поэтическое мышление, то лирика Бараташвили – такое же совершенное выражение романтического миропонимания.

Бараташвили был истинным революционером грузинской поэтической формы. Поэт не только окончательно разорвал путы традиционной поэтики, но и сумел создать и утвердить новую, свою собственную совершенную форму. Как художник и мыслитель, Бараташвили дал направление литературному развитию Грузии на протяжении всего XIX в. С его поэтическим наследием тесно связано не только творчество грузинских поэтов – реалистов, но и все дальнейшее развитие грузинской поэзии новейшего времени.

Творческая биография Бараташвили занимает сравнительно небольшой отрезок времени (1833–1845), но на протяжении этого периода поэт проделал значительный путь художественного и идейного развития.

Первым ярким проявлением поэтического гения Бараташвили следует считать стихотворение «Сумерки на Мтацминде» (1833–1836). В настроении «Сумерек» главное – романтическая возвышенность, освобождение от земных тягот, духовное приобщение к вечным тайным силам мира. Несмотря на скрытую неудовлетворенность, настроение всего стиха умиротворенное, проникнутое грустным мотивом неосуществленной, недосягаемой мечты. Здесь нет еще мотива схватки с судьбой, характерного для более позднего его творчества, в частности для «Мерани».

«Раздумья на берегу Куры» (1837) – первое стихотворение Бараташвили ярко выраженного философского характера. Взгляд поэта на человека как на «сына земли» (т. е. на гражданина), на обязанности его четко формулируется в последней строфе: «Но мы сыны земли и мы пришли // На ней трудиться честно до кончины. // И жалок тот, кто в памяти земли // Уже при жизни станет мертвечиной». (Пер. Б. Пастернака.) Но это окончательный вывод «Раздумий». Основной стимул деятельности, «трудов и забот» человека поэт видит в неутолимой духовной жажде, в сильных титанических страстях, в неисчерпаемости желаний человека.

Несовместимость высоких устремлений человека, пробудившегося для новой жизни, с тем реальным положением, на которое он обречен объективными условиями своего времени, является источником конфликта с реальностью, недовольства ею, а также болезненного ощущения «бесприютности» и «духовного сиротства», составляющих лейтмотив ряда стихотворений Бараташвили («Таинственный голос», 1836; «Одинокая душа», 1839 и др.).

Любовь в представлении поэта – не просто миг преходящего земного блаженства, но вечный союз прекрасных душ. Бараташвили, как и Данте в «Новой жизни», – в вечных поисках «потерянной пары». Только с родственной душой, возвышенной и чистой, как и душа поэта, мог соединиться он и испытать истинное, «божественным провидением навеки благословенное» счастье («Я помню, ты стояла в слезах, любовь моя…», 1840; «Что странного, что я пишу стихи!», «Я храм нашел в песках…» 1841; «Мужское отрезвление – не измена…», 1842; «Вытру слезы средь самого пыла», 1843 и др.).

Главное содержание лирики Бараташвили – мир человеческого духа, внутренняя сокровенная жизнь как наиболее совершенное высокое проявление идеи прекрасного.

«Злой дух» (1843) – стихотворение, выражающее трагедию «умом изверившейся личности». Разум, дар трезвого мышления, предстает здесь как злое начало: он похищает душевный мир, отравляет чистые стремления поэта и ничего не дает душе взамен.

Бараташвилиевский Злой дух – образ эпохального содержания. Этот поэтический символ относится к тому ряду бессмертных образов мировой литературы, которым романтики придали особый смысл и значение. Образ изгнанного из рая ангела (также, как трагический образ изгнанного богами – олимпийцами Прометея) европейская литература Нового времени превратила в символ мятежа и возмущения.

Для осмысления Злого духа Бараташвили особенно важна своеобразная романтическая интерпретация, которую этот образ получил в «Каине» Байрона. В отличие от Мефистофеля Гете, байроновский Люцифер считает себя верным союзником людей. Он призывает людей объединиться против «угнетающей силы» и главным оружием в этой титанической борьбе признает «великий, добрый дар ума». Байроновский Люцифер – поэтическое воплощение стремлений просветителей XVIII в., объявивших символом своей веры всемогущество человеческого разума. Характерно, что в мистерии английского поэта злой дух по «красоте и могуществу превосходит херувимов». Но еще важнее, что бессмертию его сопутствует «великая тоска».

Бараташвилиевский Злой дух – также дух печали. Его завораживающая сила разрушает, уничтожает все, что создавало иллюзию покоя, внутренней гармонии. Дать взамен счастье он не в силах, а свобода, которую он сулит своей жертве, остается пустым словом. Та исторически определенная форма человеческого разума, которую романтики, начиная с Байрона, вкладывали в этот символический образ, – рационалистические идеалы предшествующей эпохи, трезвый критицизм, культ строгого логического мышления, в глазах Бараташвили становится тщетным, бесплодным свойством человеческой натуры. И действительно, в тех конкретных условиях, в которых создавалось это стихотворение, просветительский скептицизм, «ум взволнованный и изверившийся» мог осуществлять только отрицающую миссию, окончательно уничтожив всякие романтические идеалы. Нужен был дар иного свойства, иной склад мысли, чтобы избавить человеческий дух от реальных кошмаров действительности, возродить его для борьбы за новые идеалы, для деятельности позитивной.

Николоз Бараташвили часто перекликается с поэтами «мировой скорби». Он все время возвращается к вечным, «проклятым» вопросам истории человечества. Трагическая неустроенность вселенной наполняет душу поэта невыносимой болью. Но первопричина его душевной драмы кроется все – таки в национальной действительности. Поэма «Судьба Грузии» (1839) – своеобразный ключ к объяснению сложного содержания мировоззренческих поисков Бараташвили. В основе сюжета поэмы лежит реальное событие – взятие Тифлиса в 1795 г. иранским Ага – Мухаммед – ханом, что фактически предрешило будущее Восточной Грузии. Но как поэма романтическая «Судьба Грузии» далеко отстоит от принципов историзма. Национальная проблематика «Судьбы Грузии» заметно модернизирована. Поэма написана под непосредственным впечатлением патриотического заговора 1832 г., и вопрос исторической судьбы Грузии в ней поставлен с учетом логических последствий событий 1801 и 1832 гг. Спор царя Ираклия и его советника Соломона Лионидзе о дальнейшей судьбе Грузии по своему содержанию относится к событиям нового XIX в., в сущности здесь речь идет о выборе реально возможного, целесообразного пути для жизни и деятельности нации после поражения заговора 1832 г.

Но концепция «Судьбы Грузии» не исчерпывается этим конкретным аспектом. Национально – историческая проблематика здесь обобщена и предстает в аспекте философском, общечеловеческом; конкретная историческая альтернатива возведена в степень философской дилеммы. Изображенные в поэме конкретные обстоятельства в своей глубине содержат вторые, символические значения.

Образ Ираклия, его взгляды и действия, вся его линия в поэме – символическое отображение трезво осмысленной объективной необходимости. Царь глубоко осознает неизбежность поворота в исторической судьбе своего народа: «Будущее Грузии – в России». Соломон Лионидзе в своих рассуждениях апеллирует главным образом к человеческой природе и, в частности, к национальным чувствам. Свойственное человеку стремление к свободе делает невозможным примирение с чуждыми, неприемлемыми для его природы формами существования.

В поэме Бараташвили две основные темы, два лейтмотива, противопоставлением, пересечением которых передается борьба двух враждебных начал – судьбы и счастья, необходимости и свободы.

Бараташвили писал «Судьбу Грузии» двадцатидвухлетним юношей. Во второй половине 30‑х годов XIX в., когда грузинское дворянство, разочарованное в перспективах национально – освободительной борьбы, радикально изменило политическую ориентацию и свое общественное и классовое призвание увидело в верной службе императору, Бараташвили вызывает из прошлого и с удивительной живостью воссоздает идеальные образы свободолюбивых предков, преклоняясь перед ними. Естественно, что субъективное сочувствие юного поэта было на стороне носителей романтического идеала свободы. Но в «Судьбе Грузии» поражает не это стремление к идеалу и не высокий талант воплощения его. Удивительна та философская глубина, необычайная зрелость мысли и чувства, которую обнаруживает поэт в решении сложнейших проблем эпохи. Бараташвили – поэту – романтику – присуще глубокое чувство реальности. Он показывает, что в конце концов объективно побеждает решение Ираклия.

Но авторский приговор еще лишен определенности (именно этим объясняются разноречивые суждения по поводу концепции поэмы). Борьба двух враждебных начал, двух противоположных сил природы, двух непримиримых точек зрения на жизнь здесь осмыслена как извечное противоречие человеческой истории. Бараташвили еще не указывает на реальный выход, еще окончательно не формулирует ответ на тот вопрос, который был поставлен перед ним грузинской действительностью 30–40‑х годов XIX в. Вопрос, поставленный в «Судьбе Грузии», как и основная философская альтернатива всего творчества поэта, находит разрешение лишь в «Мерани» – шедевре философской лирики Бараташвили. Здесь проблема будущего родины ставится в один ряд с универсальными проблемами и именно потому приобретает ценность и значимость общечеловеческую.

Главная идея «Мерани» – бескомпромиссная борьба творческого духа и свободной воли с силами слепой необходимости как оправдание и истинный смысл истории человечества, своим обобщенным содержанием дает ответ и на вопрос, поставленный поэтом в «Судьбе Грузии». В «Мерани», где борьба и действие предстают как жажда беспредельной духовной активности, выявилась подлинная вера поэта. «Мерани» – это мечта об истинной деятельности, бесстрашный вызов судьбе, универсальный бунт титанической личности, непримиримой к убожеству и нелепости существующего миропорядка. Это – бессмертный порыв, окрыленный верой в грядущую победу раскрепощенного человеческого духа.

Оптимистическое понимание в «Мерани» определяется не надеждой на осуществление идеала. Его движущей силой является сознание того, что человек призван к самоотверженной, героической борьбе во имя достижения этой цели.

Всадник Мерани обречен на поражение, идеал его недосягаем, но: «Пусть я умру, порыв не пропадет, // Ты протоптал свой след, мой конь крылатый, // И легче будет моему собрату // Пройти за мной когда – нибудь вперед» (пер. Б. Пастернака). Этот трагический оптимизм «Мерани» – одно из наиболее ярких проявлений «романтического духа» – активного, жизнеутверждающего, полного революционных устремлений.

Вера в победу и торжество «грядущего собрата», вера в обновление, вечное стремление вперед, к светлому будущему человечества, – такова декларация гуманизма, любви к ближнему, прорицателем и проповедником которой явился автор «Мерани».

В «Мерани», в отличие от «Злого духа», деятельность рассудка, интеллекта приобретает иное качество. Это уже не «изверившийся ум», а всемогущий разум, вдохновленный на героический подвиг, на сознательное самопожертвование, вооруженный надеждой, очищенный от пассивного скептицизма. Все духовные силы поэта направлены на полную мобилизацию воли, схватившейся с роком «обреченной души». Гениальность автора «Мерани» проявилась именно в том, что он из глубины своего времени сумел разглядеть будущую победу и торжество человека. Он сумел объединить веру и разум и в их самоотверженной борьбе со слепой необходимостью увидеть высочайший смысл и оправдание человеческого существования.

В мировой литературе у всякого великого произведения найдется множество родственных ему по духу и даже форме. «Мерани», как это неоднократно отмечалось в грузинском литературоведении, определенно перекликается с «Фарисом» А. Мицкевича, являющимся в свою очередь отражением мотивов восточной поэзии; с пушкинским «Погасло дневное светило…», родившимся как вольный перевод отрывка из «Чайльд – Гарольда» Байрона; с «Парусом» Лермонтова. Вспоминается и тот известный эпизод из поэмы Байрона «Мазепа», где обезумевший дикий конь с привязанным к его спине Мазепой несется, как ураган, по безграничной степи, преодолевает все препятствия и в конце падает замертво от усталости. Все эти совпадения – встречи духовных тенденций века.

«Мерани» – вершинное произведение как в философско – этическом развитии, так и в художественной эволюции грузинского романтизма. Это одно из блестящих проявлений поэтического гения грузинского народа и поэтому обладает силой непреходящего художественного воздействия.

Так же, как пророческие образы, созданные Байроном и Гюго, на протяжении всего XIX в. вдохновляли революционных представителей четвертого сословия, вставших на баррикады, так же, как лермонтовский «Парус» превратился в символ непримиримой борьбы с самодержавием, – в идейном содержании «Мерани», в героическом порыве его черпали вдохновение славные поколения грузинских революционеров, лучшие сыны Грузии, сложившие головы за высокие гуманистические идеалы.

Как негасимое сияние духа человеческого «Мерани» живет по сей день и непосредственной силой своего воздействия подтверждает бессмертие его титанических порывов, бессмертие высоких идеалов романтизма.

Вслед за Александром Чавчавадзе, Григолом Орбелиани и Николозом Бараташвили, поэтическое творчество которых является величайшим достоянием грузинского романтизма, к этому течению примкнули также Соломон Размадзе (1797–1860), Александр Орбелиани (1802–1869), Вахтанг Орбелиани (1812–1890), Георгий Эристави (в ранний период творчества, 1813–1864), Давид Мачабели (1814–1873), Михаил Туманишвили (1818–1876), Григол Рчеулишвили (1820–1877) и др.

Самое видное место среди них занимает Вахтанг Орбелиани – поэт, являющийся наиболее ярким и типичным представителем грузинской романтической школы позднего периода.

В. Орбелиани, внук предпоследнего грузинского царя Ираклия II, воспитывался в атмосфере, насыщенной общественно – политическими и культурно – литературными интересами времени. Двадцатилетним юношей он принял активнейшее участие в антимонархическом заговоре 1832 г., за что был приговорен к смертной казни («к четвертованию»), впоследствии замененной ссылкой в Калугу. Отбыв наказание и вернувшись на родину, В. Орбелиани поступил на военную службу и благодаря таланту военачальника сделал блестящую карьеру. В 1855 г. В. Орбелиани назначают командиром грузинского гренадерского полка, в 1860 г. он получил чин генерал – майора. В 1858–1863 гг. занимал ряд административных должностей на Северном Кавказе, был правителем Кубанской области, затем Терской области. В 1881 г. В. Орбелиани вышел в отставку.

Поэту трудно было свыкнуться с мыслью, что государственная самостоятельность Грузии принадлежала лишь истории. Поэзия В. Орбелиани полна безысходной тоски и печали по утраченной Родиной независимости («Старый Дманиси», 1866; «Есть место», 1879; «Два здания», 1881; «Лампада среди руин», 1885 и др.).

В стихах В. Орбелиани объективная действительность затмевается образами исторического прошлого. Лишь древние руины, памятники былой славы будоражат воображение поэта. Мир, созданный по образу и подобию минувших идеальных времен, мир воспоминаний и мифов близок и дорог его гораздо больше, чем мир реальный.

В своем неприятии действительности поэт доходит до крайности. Правда, иногда в его сознании мелькают искры надежды (в этом отношении внимания заслуживает весьма популярное в свое время стихотворение «Надежда», 1859, которое Илья Чавчавадзе считал «блистательнейшей жемчужиной» грузинской поэзии), но в основном для В. Орбелиани характерен глубокий исторический скептицизм.

Негативный дух его поэзии особенно четко вырисовывается на фоне нового, прогрессивного общественного и литературного движения второй половины XIX в., возглавляемого грузинскими шестидесятниками, и красноречиво свидетельствует о том, что грузинский романтизм как творческий метод уже утратил свою жизнеспособность.

В заключение следует отметить, что прогрессивная политическая ориентация грузинского народа на Россию, его сближение с русским народом и приобщение к русско – европейской культуре и литературе способствовали освобождению грузинской литературы от восточных влияний и ускорили процесс ее европеизации.