Текст книги "История всемирной литературы в девяти томах: том пятый"

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 99 страниц)

В антрактах пьес, шедших в школьном театре, для развлечения публики ставились интермедии комического и бытового характера. Значительно острее и злободневнее были интермедии в народном театре, выводившие на сцену сатирические образы заносчивого шляхтича (дворянина), пьяного монаха, сластолюбивого попа, прижимистого купца, взяточника – подьячего. Трактовка этих персонажей была выдержана в традициях демократической сатиры. Грубоватые, не чуждавшиеся натуралистических и фарсовых положений, они представляют собой как бы начальный этап в развитии русской комедии. Часто лица интермедий напоминают излюбленных персонажей жарт, небольших комических новелл или анекдотов, написанных рифмованной прозой. Начиная с 40‑х годов XVIII в. рукописные сборники жарт, как и интермедии народного театра, приобрели большую популярность у русского демократического читателя.

Феофан Прокопович

Феофан Прокопович (1681–1736) начинал свою деятельность в Киеве. Петр I вызвал его в Петербург, где Феофан стал одним из высших иерархов русской православной церкви, правой рукой Петра в осуществлении его преобразовательной политики. Феофан Прокопович, разносторонне образованный человек, был поборником распространения «не токмо священного писания», но и «внешнего», светского учения. Он был блестящим церковным оратором, причем его искусно построенные проповеди (слова) были не столько богословскими поучениями, сколько выступлениями политика. Характерны заглавия наиболее прославленных из них – «Слово о власти и чести царской» (1718), «Слово похвальное о флоте российском» (1720). Классическим образцом риторической ораторской прозы было слово, произнесенное Прокоповичем на погребении Петра I (1725). Здесь он с большим художественным мастерством и полнотой раскрыл историческое значение его реформаторской деятельности. Из – под пера Феофана вышел также ряд правительственных документов. В них он внес страстность публициста, гордящегося возросшей благодаря Петру международной ролью России, острый обличительный сарказм по адресу противников преобразований, ревнителей старины.

В трактате «Правда воли монаршей» (1722), написанном в связи с судом над царевичем Алексеем, Феофан коснулся проблемы, издавна волновавшей русских писателей и публицистов, а в XVIII в. поставленной заново историей и ставшей одной из центральных проблем эпохи: каковыми должны быть идеальный государь, отношения его к своим подданным и их обязанности к нему. Первейший долг такого государя, согласно Феофану, – «всенародная польза». В то же время – это государь – самодержец: «не может народ повелевать что – либо монарху своему». Такая трактовка абсолютизма в тогдашних условиях развития России была исторически оправданна: петровский абсолютизм выступал «как цивилизующий центр, как объединяющее начало общества» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 10, с. 431). В дальнейшем в зависимости от изменения общественных условий тип идеального монарха в представлении литературы, публицистики, театра подвергнется существенной эволюции. Расширится и содержание понятия «народ», в которое Феофан вкладывал ограничительный смысл, разумея дворянство, высшие круги духовенства, именитых представителей купечества.

Феофан Прокопович писал стихи на русском, латинском, польском языках. На трех этих языках сочинен им «Епиникион» в честь Полтавской победы (1709). В основу сюжета трагедокомедии Феофана «Владимир» (1705), написанной в бытность его в Киево – Могилянской академии, положены история введения христианства на Руси киевским князем Владимиром, борьба, которую в связи с этим князю – преобразователю пришлось вести с языческими жрецами. Современники узнавали во Владимире Петра I, а в сатирических образах жрецов – представителей ретроградной части современного духовенства.

Выступал Феофан и как теоретик литературы и ораторского искусства. Составленная им «Поэтика» (1705) была посмертно напечатана в 1786 г. «Риторика» (1706–1707) Феофана осталась неизданной до 1982 г. и была известна лишь в выдержках и изложении. Оба труда, написанные на латинском языке, сложились из лекций, читанных в 1705 и 1706–1707 гг. в Киево – Могилянской академии. Несмотря на то что лекции не были напечатаны при жизни автора, идеи их получили достаточно широкое распространение, так как в обеих существовавших в России в то время духовных академиях – киевской и московской Славяно – греко – латинской, а также в ряде других училищ теорию словесности преподавали ученики Феофана, опиравшиеся на его лекционные курсы. И в «Поэтике», и «Риторике» Феофан популяризирует теоретиков античности, Возрождения, барокко. Его «Поэтика», подобно всем школьным поэтикам XVII–XVIII вв., рационалистична и нормативна. Он признает искусство, утвержденное определенными правилами и наставлениями, искусство, приносящее «услаждение и пользу», но поддерживает и принцип правдоподобия. Порицает Феофан «буйство» слога, «темноту» стиля, неумеренное употребление тропов и фигур, различные виды «трудных пустяков» и «куриозных» стихов. В области драматургии он сторонник пятиактного построения пьесы, малого числа действующих лиц (стоит напомнить, что в школьной драме «Страшное изображение второго пришествия господня на землю…» 1702 г. число их доходило до 140), сведения фабульного времени к минимуму (от одного до трех дней), чтобы события, играющие роль предыстории, излагались в речах персонажей. Кроме трагедии и комедии, Феофан допускает, опираясь на авторитет Плавта с его «Амфитрионом», промежуточный драматический жанр – трагедокомедию. До Ломоносова он предлагает в «Риторике» различать три слога: высокий, средний и низкий. Все эти идеи Феофана предваряли будущий классицизм, утверждение которого на русской почве связано с именами Кантемира, Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова.

Кантемир

Антиох Дмитриевич Кантемир (1708–1744), сын молдавского господаря, был человеком широко и разносторонне образованным, крупным политическим деятелем, одним из наиболее даровитых русских дипломатов той эпохи. Его пребывание на посту русского посланника в Лондоне (1732–1738) и Париже (1738–1744) было заметной вехой в развитии отношений передовой мысли России и Запада эпохи Просвещения. В Париже Кантемир близко познакомился с философом – просветителем Б. Фонтенелем, трактат которого «О множестве миров» перевел на русский язык до отъезда за границу (перевод этот, имевший большое просветительное значение и направленный против догматов церкви, опубликован в 1740 г.; спустя шестнадцать лет был запрещен Синодом). Дружба связывала Кантемира с Ш. Монтескье (сделанный Кантемиром перевод «Персидских писем» не сохранился), драматургом Нивелем де Лашоссе, математиком Мопертюи. Переписывался Кантемир и с Вольтером.

Начало литературной деятельности Кантемира относится ко второй половине 20‑х годов: в это время он сочиняет не дошедшие до нас любовные песни. Позднее Кантемир с осуждением отзывался о своих ранних опытах, считая, что его призвание – писать не любовные, а сатирические стихи. Свое литературное творчество зрелый Кантемир подчинил воспитательным задачам. «Все, что я пишу, пишу по должности гражданина, отбивая все, что согражданам моим вредно быть может», – заявлял он. Осознание писательского дела как дела высокого, гражданско – патриотического стало, начиная с Кантемира, в России традицией, подготовленной историей предшествующей древнерусской культуры и письменности.

Сатиры писать Кантемир начал на рубеже 20–30‑х годов. До отъезда в Англию им было создано пять сатир. За границей сатирик упорно работал над ними, добавил четыре новых. В результате переработки в первых пяти сатирах конкретизируется и углубляется критика социальных зол русской действительности, ослабляется абстрактно – моралистическое начало: сатирические образы приобретают силу ярких и емких типических обобщений, а язык – необычайную меткость, силу и выразительность.

Признавая связь своего творчества с античной и западноевропейской традицией, Кантемир писал, что «наипаче Горацию и Боалу, французу, последовал, от которых много занял, к нашим обычаям присвоив». Ту же мысль он выразил в стихотворном афоризме: «Что взял по – галльски, заплатил по – русски». Кантемир не ошибся в своей самооценке. Заимствование отнюдь не носило в его сатирах характера следования готовым образцам, а было самобытной, творческой их переплавкой. Опираясь на опыт предшественников, Кантемир отзывался на те мотивы древнеримской и французской стихотворной сатиры XVII в., которые были созвучны его времени и отвечали публицистическим и воспитательным задачам его творчества. Так, например, в сатире второй – «На зависть и гордость дворян злонравных» (1730) – Кантемир доказывает, что не «порода», а собственные заслуги дают человеку право считаться «благородным». И хотя тема этой сатиры – тема личного благородства, противопоставленного знатности рода и доблести предков – не была открытием Кантемира (к ней обращались и Ювенал, и Буало), в России она приобрела особое значение после недавно введенной Петром «Табели о рангах» (1722). Родовитое дворянство восприняло этот акт петровского законодательства как посягательство на свои былые привилегии. Но значение сатиры Кантемира было шире: провозглашенная им идея, созвучная идеалам Просвещения, на протяжении всего XVIII в. требовала постоянного о себе напоминания. Ее вслед за Кантемиром будут повторять в России Сумароков, Новиков, Фонвизин, Державин, Радищев, Карамзин, молодой Крылов, в творчестве которых она служит то целям воспитания дворянства в духе гуманности и уважения к человеку, а то и утверждению идеала внесословной ценности человеческой личности – от дворянина до крепостного «раба».

Сатира Кантемира стоит у истоков многих тем, мотивов и образов, прошедших через всю русскую литературу XVIII в. Так, нарисованный в уже названной второй сатире щеголь был первым в ряду образов многочисленных французоманов и «петиметров», которые под разными именами возродились на страницах сатирических журналов екатерининской эпохи, выводились на сцену в комедиях того времени, высмеивались в лубочных картинках. В сатире седьмой («О воспитании», 1738) впервые широко поставлена тема, которая станет одной из центральных тем литературы периода русского Просвещения, – об ответственности родителей за умственное и нравственное воспитание детей, тема, к которой будут обращаться самые выдающиеся русские писатели XVIII в. «…в них все страсти всякого чина людей самым острым сатирическим жалом проницаются», – писал о сатирах Кантемира Ломоносов.

Бичуя каждый из наблюдаемых им пороков русской общественной жизни своего времени, Кантемир имел перед глазами его конкретного социального носителя. Но в соответствии с эстетикой классицизма «подлинник» служил ему материалом не для портретного или памфлетного изображения, а для создания типического обобщения, где индивидуальные и национальные черты обогащали уже сложившуюся и устоявшуюся сатирическую традицию. Благодаря этому, несмотря на обобщенность и условные имена сатирических персонажей, современники узнавали в них реальные прототипы. Вот почему сатиры Кантемира впервые были изданы в России только спустя два десятилетия после смерти писателя, в 1762 г. Первые пять сатир, написанные до отъезда за границу, охотно переписывались и распространялись уже современниками в рукописи. Посмертно были изданы и переводы Кантемира из Горация и Анакреонта.

Отражая вступление русской литературы на путь творческого соревнования с литературами передовых европейских стран, сатиры Кантемира сохранили тесную, органическую связь с отечественными литературными источниками – антиклерикальной рукописной демократической сатирой XVII в., проповедями Феофана Прокоповича, а порою и с «грубыми и почти деревенскими шутками» народных «игрищ» (несмотря на пренебрежительные отзывы о них самого сатирика). И язык сатир Кантемира свидетельствует о внимании и близости автора к языку простого народа, хотя синтаксис, изобилующий инверсиями по образцу латинских классиков, и делает сатиры Кантемира часто трудными для восприятия человека нашего времени. Эти трудности связаны с тем, что стих Кантемира – сатирика – силлабический тринадцатисложник: ему суждено было уже вскоре стать вчерашним днем в истории русского стиха.

В «Письме Харитона Макентина к приятелю о сложении стихов русских» (1743) Кантемир защищал свою позицию силлабика в споре с Тредиаковским и остался ей верен до конца. Все же введение Кантемиром в последних сатирах (как и в переработанных редакциях первых пяти сатир) дополнительного ударения в силлабическом стихе – на пятом или седьмом слоге – было первым шагом на пути к реформе русского стихосложения.

Острота, меткость, новизна содержания сатир Кантемира обусловили уже при жизни сатирика интерес к его творчеству за рубежом. В 1749 и 1750 гг. был издан французский перевод его сатир, сделанный другом Кантемира – аббатом Гуаско; ближайшее участие в подготовке этого издания принимал Монтескье. С французского был выполнен немецкий перевод (1752). Оба они вышли в годы, когда в России сатиры Кантемира оставались еще неизданными.

Тредиаковский

Своей «Табелью о рангах» Петр I узаконил практику вовлечения в ряды правящего дворянского класса и интеллигенции нужных и полезных государству людей из других сословий. Выходцами из социальных низов были двое из наиболее видных зачинателей русской литературы XVIII в. – Тредиаковский и Ломоносов. Одушевленные пафосом строительства новой русской культуры, отличаясь повышенной восприимчивостью к идеям западноевропейского Возрождения и Просвещения XVIII в., они стремились пробудить умы своих современников, чтобы, обогатив русскую культуру достижениями культуры европейской, поставить ее на один уровень с передовыми культурами народов Запада, подготовить к свободному творческому соревнованию с ними.

Учено – литературная деятельность «пиита» и переводчика при Академии наук, а с 1745 г. профессора латинской и русской «элоквенции» Василия Кирилловича Тредиаковского (1703–1769) была подчинена стремлению достойно послужить «досточтимым по гроб соотечественникам». Человек необыкновенной эрудиции он завершил образование в Сорбонне, куда добрался пешком из Гааги), Тредиаковский стал талантливым и трудолюбивым филологом.

Сын астраханского священника, Тредиаковский в детстве был отдан в школу католических монахов – капуцинов. Отказавшись от церковной службы, он бежал в Москву, где учился в Славяно – греко – латинской академии (1723–1726), а затем отправился в Голландию и Францию. В 1730 г., вернувшись в Россию, он дебютировал переводом галантного романа французского писателя XVII в. П. Тальмана «Езда в остров любви», к которому приложил собственные любовные стихи на русском и французском языках. Внешне парадоксален, но вполне закономерен тот факт, что русские стихи еще весьма тяжеловесны, тогда как французские стоят на уровне салонной лирики второстепенных французских поэтов. Роман и стихи, написанные самым «простым» слогом, с сознательным намерением избежать «глубокословныя славенщизны», имел огромный успех у современников.

В 1735 г. вышел трактат Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению российских стихов с определениями до сего надлежащих знаний». Трактат этот, в котором Тредиаковский изложил также систему литературных жанров классицизма и дал первые в русской поэзии образцы сонета, рондо, мадригала, оды, положил начало реформе русского стихосложения. Тредиаковский указал в нем, что «способ сложения стихов» зависит от природных свойств языка. Силлабика пригодна для языка с постоянным ударением. Поскольку в русском языке ударение не закреплено за определенным слогом, стихосложение в нем должно быть подчинено иному принципу – правильного чередования ударных и безударных слогов. Тредиаковский ссылался при этом на «поэзию нашего простого народа», в которой он усматривал «слатчайшее, приятнейшее и правильнейшее разнообразных ее стоп… падение». Но обоснование силлабо – тонического стихосложения сопровождалось Тредиаковским стеснительными ограничениями. Силлабо – тонический принцип он считал применимым лишь к наиболее часто использовавшемуся в то время одиннадцати– и тринадцатисложному стиху, не распространяя его на стихи более короткие, где сохранял верность принципу силлабики. Возражал Тредиаковский и против введения трехсложных стоп, а из двухсложных предпочитал хорей. Отдавая преимущество женской рифме, Тредиаковский не допускал чередования женских и мужских рифм в пределах одного стихотворения. Эти ограничения были оспорены молодым Ломоносовым, выступившим в 1739 г. со своим гениальным «Письмом о правилах российского стихотворства». Здесь он широко обосновал принцип силлабо – тоники в полном объеме и указал на огромные возможности русского ямбического стиха. Переиздавая впоследствии трактат под измененным заглавием – «Способ к сложению российских стихов против выданного в 1735 годе исправленный и дополненный» (1752) – и перерабатывая одновременно свои ранние стихотворения, Тредиаковский принял реформу Ломоносова.

Тредиаковскому принадлежит также ряд трактатов, посвященных отдельным жанрам («Рассуждение об оде вообще», «Предъизъяснение об ироической пииме», «Рассуждение о комедии вообще»), где он развивал идеи, легшие в основу формирующегося русского классицизма. Главной опорой для автора этих трактатов, кроме наследия античной поэтики, послужило «Поэтическое искусство» Буало, переведенное Тредиаковским в 1752 г. на русский язык, как и «Послание к Пизонам» Горация. Образец торжественной похвальной оды Тредиаковского – «Ода торжественная о сдаче города Гданска» (1734) – был подражанием оде Буало «На взятие Намюра».

Важным памятником просветительной деятельности Тредиаковского был занявший более двадцати лет перевод «Древней истории» (10 томов; 1749–1762) и «Римской истории» (16 томов, 1761–1767) Ш. Роллена, лекции которого он слушал в Париже. Перевел он также «Историю о римских императорах» (4 тома; 1767–1769), написанную Ж. – Б. Кревье, учеником и продолжателем Роллена. На этих книгах, посвященных бурным событиям древней истории, воспитывалось несколько поколений русских читателей, черпавших из них примеры героических подвигов, патриотического и гражданского долга, соответствующие созвучному эпохе классицизма строю этических и эстетических понятий.

«Петровы лета» были в глазах Тредиаковского началом новой отечественной культуры. Идеалом его был монарх, следующий по стопам Петра. Такого монарха Тредиаковский воспевает в своих одах, прославляет в переводе политико – аллегорического латинского романа шотландского писателя XVII в. Дж. Барклая «Аргенида» (перевод напечатан в 1751 г.) – опыте высокого прозаического слога – и других произведениях. Стремясь дать образцы разных поэтических жанров, Тредиаковский пишет философскую поэму «Феоптия» (1750–1753) (часть его стихов восходит к прозаическому трактату Фенелона «О существовании и атрибутах бога»), создает стихотворное переложение «Псалтири» (1754), впрочем оставшиеся в рукописи. В поэме «Тилемахида» (1766) – стихотворной обработке романа Фенелона «Приключения Телемака» – Тредиаковский выступает как один из инициаторов создания жанра классицистической героической эпопеи и в то же время как основоположник русского гекзаметра.

Теоретик стиха, неутомимый экспериментатор, ученый – филолог, Тредиаковский, по словам Белинского, «брался за то, за что прежде всего должно было браться». Но решить те неотложные задачи, которые стояли перед русской литературой, было суждено не ему, а Ломоносову.

Сумароков

Александр Петрович Сумароков (1717–1777), третий основоположник русского классицизма, младший современник Тредиаковского и Ломоносова, принадлежал к старинному дворянскому роду. Воспитанник созданного при Анне Иоанновне специального учебного заведения для детей высшего дворянства – петербургского Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, который он окончил в 1740 г., Сумароков начал свою литературную деятельность с сочинения модных любовных песенок, выражавших различные стадии развития и оттенки чувства влюбленных. Песни эти, писавшиеся на готовые мотивы («модные миноваты»), пользовались большим успехом среди дворянской молодежи – «пажей, коллежских юнкеров и гвардии капралов».

От песен Сумароков перешел к идиллиям и эклогам, а от них – к другим литературным жанрам – одам, торжественным и духовным, элегиям, эпистолам, сатирам, эпиграммам, притчам и т. д. Отличаясь исключительной творческой плодовитостью, Сумароков за сорок лет своей профессиональной литературной деятельности испробовал свои силы едва ли не во всех известных ему из опыта древней и европейской поэзии литературных жанрах, применяя при этом самые разнообразные строфические формы и метры, – он писал сапфические, горацианские и анакреонтические оды, стансы, сонеты, надписи, басни, пародии и т. д., а в 1769 г. начал героическую эпическую поэму «Димитриада», героем которой должен был стать Дмитрий Донской (от нее до нас дошел лишь отрывок). Наибольшую известность Сумароков завоевал не как одописец, а как драматург: ему принадлежит 9 стихотворных трагедий, написанных шестистопным ямбом, русским эквивалентом французского александрийского стиха, с соблюдением трех единств и остальных правил поэтики классицизма, а также 2 оперы и 12 комедий в прозе.

Кантемир, Тредиаковский и Ломоносов руководствовались в своей деятельности широко понятыми национальными интересами. Пример Петра I был в их глазах доказательством способности созданного им нового, сильного русского государства служить при данных исторических условиях интересам страны. Потомков Петра они призывали следовать его образцу. Сумароков, в отличие от них, адресовался в первую очередь не к «правительству», а к «обществу»: он был воодушевлен прежде всего задачей интеллектуального, морального и эстетического воспитания русского дворянства. Сумароков считал, что «благородство» дворянского сословия обязывает его быть благородным не только на словах, но и на деле. Утверждение чести, благородства натуры и поведения как долга, который должен одинаково неукоснительно соблюдаться любым лицом, принадлежащим к дворянскому сословию, в том числе (и в первую очередь) главой государства, монархом, явилось определяющим не только для Сумарокова – человека, но и для Сумарокова – писателя.

Ломоносов – писатель был деятелем необычного для уже сформировавшихся европейских литератур XVIII в. типа. К этому моменту задача создания литературного языка была в Западной Европе пройденным этапом. Во Франции, например, ее окончательно разрешили мастера классицизма XVII в. К тому же французская литература успела пережить полосу блестящего расцвета в эпоху Рабле, Плеяды и Монтеня. Французские писатели эпохи классицизма были одержимы заботой не о строительстве культуры, а об «очищении вкуса», придании новой утонченности и блеска уже сложившимся литературным формам и жанрам. Кантемиру же, Тредиаковскому и Ломоносову пришлось создавать эти формы и жанры заново. Лишь в результате дерзкой и смелой деятельности Ломоносова – поэта и теоретика задача строительства новой культуры была решена.

Творчество Сумарокова стало следующим этапом в истории русской литературы XVIII в. Ко времени, когда он выступил на литературную арену, нормы нового русского литературного языка и стихосложения были надолго определены Ломоносовым. Им же был блестяще разработан основной высокий поэтический жанр русского классицизма – ода и были даны первые вдохновенные образцы «правильного» стихотворства в других жанрах. Это определило основное направление деятельности Сумарокова.

Сумароков завершил начинания своих предшественников – Кантемира, Тредиаковского и Ломоносова.

В изданных в 1748 г. двух стихотворных эпистолах – «О русском языке» и «О стихотворстве» – Сумароков подчеркивает равноправие всех разнообразных литературных жанров – больших и малых – и одинаковую доступность их русскому языку.

Все хвально: Драма ли, Еклога или Ода —

Слагай, к чему влечет тебя твоя природа;

Лишь просвещение писатель дай уму:

Прекрасный наш язык способен ко всему.

И это было не только теоретическое убеждение Сумарокова. Он сочинял песни, элегии, стихотворные сатиры, послания, басни, эклоги, идиллии, эпиграммы, трагедии, комедии; писал также публицистические статьи, был журналистом и критиком, организатором и издателем первого в России литературного журнала «Трудолюбивая пчела» (1759).

В «Епистоле о стихотворстве» Сумароков, опираясь на пример «Искусства поэзии» Буало, ставит своей задачей дать современникам развернутую программу литературного творчества и в то же время твердо ввести ее в предписанные общеевропейской доктриной классицизма строгие рамки. Для каждого вида и жанра литературного творчества он устанавливает жесткий, требующий строгого соблюдения художественный канон.

При этом, следуя за Буало (хотя и с отдельными весьма характерными отклонениями – так, он возводит на Геликон, наряду с Малербом и Расином, Камоэнса, Лопе де Вегу, Мильтона, Попа и даже «непросвещенного» Шекспира; разъясняет особенности басенного «склада» на примере басен обойденного вниманием Буало Лафонтена, ссылается на пример не только писателей XVII в., но и своих современников – Вольтера, Детуша) в истолковании природы отдельных жанров, Сумароков исходит из принципиально иного понимания общих функций литературы, связывая с ней – в духе XVIII в. – серьезные и широкие просветительные задачи.

Одно из центральных произведений Сумарокова, отражающее важнейшее общее противоречие всего русского классицизма, как и тесно связанного с ним русского Просвещения XVIII в., – его сатира «О благородстве» (1772).

Примыкая тесно к идеям сатиры Кантемира «На зависть и гордость дворян злонравных», Сумароков развивает здесь ряд положений, занявших вплоть до конца XVIII в. одно из центральных мест в системе идей русского дворянского просветительства. Утверждая, что от природы все люди равны и с этой точки зрения между дворянином и крепостным крестьянином, «праотцем» которых одинаково был Адам, нет разницы, Сумароков доказывает, что существование дворянства оправдывает лишь служба его и его предков отечеству и нравственное благородство:

Коль пользой общества мой дед на свете жил,

Себе он плату, мне задаток заслужил,

А я достаток сей заслугой взяв чужею,

Не должен класть его достоинства межею…

Монарх, дворянин, начальник необходимы, по Сумарокову, в правильно устроенном обществе и государстве, как необходим в нем и труженик – крестьянин. Но, во – первых, именно труд крестьянина и его «довольство» составляют фундамент общественного здания. Во – вторых, подданный, крестьянин, солдат обязаны служить монарху и дворянину постольку, поскольку последние исполняют свой долг, доказывая его «в действии». А потому самый первый и главный долг перед своей совестью, перед обществом и государством лежит на том, кто по сословной и должностной иерархии стоит выше другого. Дворянин должен иметь ум «ясней», чем у мужика, иначе он всего лишь «скотина», облеченная незаслуженной и не подобающей ему властью над людьми. И точно так же начальник, чиновник, судья, монарх, нарушающий «уставы», – тираны и притеснители. В правильном и разумно устроенном государстве именно на них должна возлагаться ответственность за исполнение ими своих гражданских и государственных функций в системе целого.

Без крылья хочешь ты летети к небесам.

Достоин я, коль я сыскал почтенье сам.

А если ни к какой я должности не годен.

Мой предок дворянин, а я не благороден.

Основная идея сумароковской сатиры «О благородстве» в той или иной мере варьируется всеми последующими деятелями русской литературы XVIII в. – от Новикова до Державина и Карамзина. При этом на первый план на разных этапах ее развития и у различных ее представителей выдвигается или одна, или другая ее сторона – то естественное право на довольство и спокойное, безмятежное существование всех людей, независимо от их сословной принадлежности, достатка и рода деятельности, то необходимость в правильно организованном обществе твердо установленных сословных и иерархических различий между его членами, обязанность каждого из которых – твердо знать свое место в системе целого и неукоснительно выполнять долг, предписанный ему его иерархическим положением. Классическое выражение этой общей формулы дал Державин в известной оде «Вельможа» (1794):

Блажен народ, где царь главой,

Вельможи – здравы части тела,

Прилежно долг все правят свой,

Чужого не касаясь дела.

Глава не ждет от ног ума

И сил у рук не отнимает,

Ей взор и ухо предлагает,

Повелевает же сама.

Однако отвлеченный идеал, провозглашавшийся этой теоретической утопией, оставался на практике в крепостнической стране неосуществимым. Вот почему в творчестве русских писателей XVIII в. господствующими жанрами становятся постепенно тираноборческая трагедия, а также комедия, сатира и басня, раскрывающие резкий, постоянно возрастающий разрыв между законами реальной русской жизни и теоретической утопией «идеальной» сословно – иерархически построенной монархии, где каждый подданный безупречно исполняет свой долг и, честно трудясь на своем месте, в то же время наслаждается своим, соответствующим его сословному значению, богатству и рангу довольством и счастьем. Противоречие это получило явственное отражение уже в трагедиях и комедиях Сумарокова, его эпиграммах и баснях (притчах).

Сумароков был отцом стихотворной трагедии русского классицизма, которую он превратил в своеобразный «урок монархам», школу патриотической, политической и гражданской добродетели.

Пафос французской трагедии эпохи классицизма составлял пафос героического стоицизма, трагического смятения, победы или поражения сильной личности, стремящейся утвердить свою нравственную свободу вопреки своей собственной раздвоенности, неподвластной ей стихии собственного «я». Сумароков ставит в центр своих трагедий иной, более близкий русской жизни своего времени и животрепещущий для русского зрителя XVIII в. конфликт – между долгом монарха (или подданного), нравственной, патриотической, гражданской ответственностью и пагубной страстью или «злонравием», отвращающими его от истинного долга и влекущими на путь злодеяний и гибели. При этом, несмотря на строгое следование правилам французской трагедии, у него сохраняются в преобразованном виде многие элементы школьной драмы: ее открытый дидактизм, назидательность, резкое деление персонажей на положительных и отрицательных, из которых последние сами зачастую прямо характеризуют себя в своих монологах как злодеев и тиранов, каются в своих пагубных страстях и заблуждениях.