Текст книги "История всемирной литературы в девяти томах: том пятый"

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 99 страниц)

Создавая новый поэтический язык, свободный от макаронизмов и сарматской напыщенности, Нарушевич не смог, однако, до конца выдержать строй классицистической стилистики. Тяжеловесные метафоры, причудливая орнаментация, специфические неологизмы, надуманная архаизация и инверсия выдавали в нем профессора поэтики и риторики недавнего прошлого.

Эти отзвуки «сарматской лиры» уже не коснулись поэзии Станислава Трембецкого (1739–1812), выступившего в середине 70‑х годов, когда умолкает Нарушевич, увлеченный работой над фундаментальной «Историей польского народа». Королевский секретарь, эрудит, чья молодость прошла в Париже, Трембецкий, дебютировав в зрелые годы, сразу выступает как поэт сложившийся и свободный от сарматских влияний. Его описательные поэмы, оды, послания, панегирики, фрашки и лирика, проникнутые просветительскими идеями, содержащие острую и смелую для того времени критику не только феодальных отношений и морали, но и католицизма (вплоть до недвусмысленных замечаний в адрес папы), стилистически отточены, многообразны по ритмике, отличаются новизной силлабических стихотворных форм. Он первым вводит в польскую поэзию алкееву строфу, создает ритмический тринадцатисложник с гармонически выдержанной цезурой, получивший широкое распространение в 80–90‑е годы. В баснях его проступают свойственные польскому фольклору элементы силлаботонизма. Воскрешая традиции польского возрождения, зачастую отказываясь от классицистически универсальной обобщенности, Трембецкий рельефно выписывает сценки, образы и типы наблюдаемой действительности, смело включает в поэзию живую разговорную речь. Введенным Нарушевичем классицистическим жанрам поэт придает чисто национальное своеобразие, насыщая их польским колоритом как в сюжете, так и в языке, стиле. Видя в поэтическом слове особое художественно выразительное средство, он во многом предвосхищает польских романтиков, которые нарекли его своим предтечей.

Басни Трембецкого примечательны не только реально – бытовой фабулой, но нередко и социально намеченным конфликтом, сочной разговорностью языка, речевым портретом. Подобное отношение к художественному изображению отличает и комедию Трембецкого (по мотивам Вольтера) «Блудный сын» (1780), обличающую пережитки прошлого в шляхетской среде. В лирике поэта видны веяния рококо. Легкие полутона, переливы настроений, будто на лету схваченные движения и жесты, светское остроумие и тонкий юмор, обостренное чувство ритма – все это, наряду с версификаторским мастерством, подымает его стихи до вершин лирической поэзии польского Просвещения.

Вслед за Трембецким в середине 70‑х годов дебютировал в литературе и Игнацы Красицкий (1735–1801), впоследствии завоевавший славу «князя поэтов». Человек широкой эрудиции, автор просветительской энциклопедии («Собрание необходимых сведений», 1781) и своего рода истории всемирной литературы («О стихотворстве и стихотворцах», изд. 1803), Красицкий – поэт утверждает в национальной литературе классицизм во всей его завершенности и полноте. Его поэмы, сатиры, оды, гимны, поэтические послания, песни, фрашки, басни замечательны строго продуманной композицией, отточенной формой, лаконизмом и логической прозрачностью стиля. Один из творцов нового литературного языка, основанного на разговорной речи высокообразованной аристократической и интеллигентской среды, Красицкий выступает и как мастер стиха. Он совершенствует ритмико – рифмический, силлабический строй, обогащает поэзию элементами фольклорного силлаботонизма, шлифует октаву, введенную в польскую версификацию поэтами барокко (XVII в.). Его формально – стилистическая виртуозность особенно наглядно предстает в лапидарных баснях – эпиграммах. Поэт не морализирует в них: смысл диктуется логикой развития сюжета, характером кульминации и развязки, обусловленных просветительски – скептическим видением реальности (верх берет богатый и сильный, законы создаются в угоду беззаконию, ханжество преобладает над верой, а расчет – над чувством).

Рационалистическими воззрениями, стремлением преобразовать общество и человеческую натуру, просветительским гуманизмом и пафосом обличения сарматизма проникнуто все творчество Красицкого. Особую славу приобрел он как сатирик и юморист. В смелых, доныне не утративших популярности ироикомических поэмах Красицкий остроумно живописует национальное прошлое и настоящее, развенчивает сословно – идеологические мифы и все отжившее, но цепко укоренившееся в человеческой натуре. Искрящаяся остроумием «Мышеида» (1775), пародируя в описаниях битв мышей и кошек, в картинках жизни двора легендарного короля Попеля средневековые хроники и рыцарский эпос, высмеивала древнепольскую историографию и культ «рыцарской доблести», а также государственное устройство и обычаи шляхетской Речи Посполитой. Вольтерьянские «Монахомахия» (1778) и «Антимонахомахия» (1780), воспроизводя монашеское обжорство, беспутство и «ученые диспуты», которые заканчиваются потасовкой, а затем всеобщим примирением за обильным возлиянием, обрисовывали «божьи обители» как прибежище отмирающего прошлого. В двух циклах сатир (1779, 1784) поэтрельефно выписал сценки тогдашней жизни, построив повествование на основе диалогов или монолога персонажей.

Этот художественный прием, как и проблематика сатирических произведений Красицкого, восходит к его публицистике в «Мониторе». Подобную родословную имели и «Приключения Миколая Досвядчиньского» (1775) – первый польский просветительский роман. В форм модного в то время дневника шляхтича писатель воспроизвел действительность периода просветительского перелома, отобразив драматический процесс формирования личности героя. В сарматской атмосфере быта и нравов шляхетской усадьбы подрастает польский брат русского Митрофанушки. Книги открывают перед ним иной мир. Но каждый раз, наивно следуя по стопам героев то прециозных, то рыцарских романов, Миколай, сталкиваясь с действительностью, оказывается обманутым и осмеянным. Картины провинции сменяются сценками столичной жизни, рельефными сатирическими зарисовками полусвета, суда, модного заграничного путешествия. После кораблекрушения герой попадает на остров Нипу, где жизнь и нравы туземцев предстают как реальное воплощение идей Руссо. Скрытая в подтексте литературная полемика с идеалами барочных, прециозных, рыцарских и авантюрных романов переходит в полемику с «добродетельным философом» и его польскими последователями. Дальнейшие жизненные перипетии убеждают героя в нереальности гуманной нипуанской утопии в условиях современной цивилизации. В атмосфере раболепия, продажности, темноты терпят крах попытки честной службы на благо общества. Герой удаляется в свое имение, ему уже не могут помешать жить в соответствии с его воззрениями. Этот скептицизм, легкие нотки пессимизма не характерны для литературы, возвещавшей эпоху реформ и верившей, что реализация их принесет разрешение всех социальных проблем и конфликтов. Лишь у немногих из европейских просветителей не было подобных иллюзий (или они утратили их): например, у Свифта в Англии, Вольтера во Франции.

В Польше наиболее проницательным был Красицкий.

Его следующий, дидактический роман, «Пан Подстолий» (I т. – 1778, II т. – 1784, III т. – 1798), – своего рода продолжение «Приключений Миколая Досвядчиньского». В нем обрисованы жизнь просвещенного шляхтича и разумная система хозяйствования; его воззрения, основанные на рациональном отношении как к традициям, так и к новым веяниям. В образе пана Подстолия автор показал, как живут, рассуждают и действуют лучшие представители средней шляхты – основной опоры просветительских реформистов. Но Подстолий не поставленный на котурны просветительский идеал, не абстрактное воплощение разума и добродетели. Это образ провинциала (кстати, имевший реального прототипа), человека среднего достатка, с обыденной внешностью, уже немолодого и много повидавшего. Новое в нем переплетается с традиционными шляхетскими предрассудками, привычками, предубеждениями. Но новое преобладает. Подстолий против религиозного фанатизма и суеверий, против слепого следования старому в политике, морали, быту; он против войн, сословных привилегий и неравенства. Для положительных героев романа характерно восходящее к национальному возрождению стремление к гармонии личности и общества. В романе выступают требования пересмотреть существующие отношения в области как социальной, так и моральной, с этим связан и культ образованности, науки, национального языка, национальной литературы, национального искусства, равно противопоставляемый культу национальной исключительности сарматизма и «новомодной» космополитической тенденции Просвещения. В этом противопоставлении – одна из особенностей зрелого Просвещения в Польше. Крупнейший писатель польского Просвещения, подобно значительной части королевской партии, стремился к органичному по возможности сочетанию современных – просветительских – идей с теми национальными традициями, которые, по его мнению, не устаревали или даже оставались необходимы. Борьба за сохранение государственности, а одновременно, по мере разделов (1772, 1793, 1795), желание отстоять самосознание и культуру, обрести общенациональное единство – все это было необходимо именно полякам в отличие от стран, где не стояла проблема национального самосохранения, а потому и просветительский космополитизм воспринимался реформаторами однозначно как превалирующее и исторически прогрессивное явление, объединяющее разные народы в общем устремлении к воплощению гуманных идей.

Просветительский круг идеалов, обрисованных в «Пане Подстолии», весьма прагматичен, ибо рассчитан на практическое претворение в реальных польских условиях. В романе запечатлена ближайшая, осуществимая в жизни цель, а не абстрактная цель отдаленного будущего. Поэтому нерационально трактовать это произведение, как «Приключения Телемака» Фенелона или «Эмиля» Руссо. Это не отражение максималистских идеалов и воззрений автора, а воплощение его деловой концепции, практического предложения, рассчитанного на сиюминутную реализацию. По широте охвата действительности и богатству персонажей, событий, сцен из реальной жизни «Пан Подстолий» – своеобразная энциклопедия польской действительности второй половины XVIII столетия.

Перу Красицкого принадлежат также философская повесть «История» (полемика с историографическими концепциями античности и феодализма) и цикл восточных притч. Стиль романов и притч Красицкого – первое законченное воплощение в художественной прозе теории Конарского о новом литературном языке. Требования классицистической поэтики (не охватывавшей прозаических жанров) творчески использованы и развиты в художественной практике отца польского романа нового типа. Выступая зачинателем этого обновленного в своем просветительском облике жанра, Красицкий проложил путь целой плеяде просветительских прозаиков (романы М. Д. Краевского, Ф. С. Езерского, Ю. Коссаковского и др.). Стремление создать типичные для своего времени персонажи, характер которых определяется окружающей средой и идейными веяниями, первые опыты речевого портрета, психологической мотивировки поступков и духовной эволюции героя, тенденция к воспроизведению характерных особенностей мировоззрения, национальной культуры, быта, нравов, пейзажа – все эти особенности романов Красицкого во многом определили пути развития национальной художественной прозы. Классицизм был первоплановым направлением польской литературы, развиваясь параллельно с сентиментализмом, рококо и предромантизмом, которые распространяются с 80‑х годов XVIII в. Высокий стиль классицизма с его строгой логикой, риторичностью, патетикой, торжественностью больше всего отвечал гражданственно – патриотическим задачам просвещенных реформаторов. В первые три десятилетия XIX в. (заключительная стадия польского Просвещения) в связи с утратой национальной государственности классицизм становится чем – то вроде «официального» направления в художественной практике и эстетической теории, будучи противопоставляем предромантическим и романтическим веяниям.

Второй период Просвещения

Доктрина королевской партии расшатывается в начале 80‑х годов после политического поражения (1780) и пережитого ею идейного кризиса. На политической арене появляется более радикальная патриотическая партия. Новые социально – политические концепции (С. Сташиц, Г. Коллонтай, Ф. С. Езерский и др.) зреют в среде первого поколения польской интеллигенции, возникшей в результате социальных преобразований и независимой от королевского Замка. Она во время Великой французской революции создает многочисленные якобинские клубы. Учение Руссо и энциклопедистов воспринимается здесь уже не в салонно – аристократическом варианте, а во всей полноте их революционно – преобразующего содержания. Именно из этой среды вышли радикальные деятели периода восстания Костюшко, руководители взбунтовавшихся городских низов Варшавы (1794), вздернувших на виселицы магнатов, епископов, высших чиновников – угнетателей и национальных изменников.

Вместе с кризисом королевской партии угасает ее политический орган – «Монитор», терпит крах и временно закрывается Национальный театр. На первый план выдвигаются новые центры культуры и искусства, независимые от королевского Замка, – интеллигентская среда Варшавы и Пулавы (резиденция А. К. Чарторыского). Эти перемены, наложив характерный отпечаток на идейный облик искусства, обусловили эволюцию разных художественных направлений – просветительского классицизма (Варшава), сентиментализма и рококо (Пулавы, Краков, отчасти Варшава). Художественная практика, способствуя развитию теоретической мысли, предопределила эстетическое своеобразие первых польских поэтических кодексов: они лишены узкого доктринерства, замкнутого рамками единой обязательной эстетики, и предоставляют определенную свободу творческим поискам.

Автор первой польской просветительской поэтики, «О красноречии и поэзии» (1786), Филипп Нэриуш Голяньский (1753–1824), полемизируя с эстетикой барокко, исходил из принципов классицизма. Однако, рассматривая художественный процесс в развитии, он античности предпочитал образцы современного искусства, подчеркивая национальное своеобразие польской литературы и ведя ее родословную от эпохи Возрождения, которую называл «первым Просвещением». Явным диссонансом с классицистической теорией является и его утверждение об эстетической ценности фольклора и крестьянской речи. Вводя (не без влияния Вольтера) в качестве основного критерия эстетической оценки категорию вкуса, Голяньский, подобно Баттё и Мармонтелю, не рассматривал его как нечто неизменное, а указывал на его эволюцию, обусловленную историей цивилизации. Влияние сентиментализма проступает в его концепции художественного отображения, где в отличие от классицистического «подражания натуре» постулируется воспроизведение «речи чувств и сердца». Отзвуки руссоизма проявляются и в его теории стиля. Лишенное догматизма отношение к классицистическим канонам видно также в классификации жанров. Соблюдая классицистическую схему, Голяньский в то же время не рассматривает жанры как нечто неизменное, примеры же черпает из современных (а не античных, как принято) авторов. Знаменательна и тенденция к стиранию классификационной границы между поэзией и прозой, что уже ранее проявилось в работах О. Копчиньского, А. К. Чарторыского, Ф. Карпиньского. В теории драмы Голяньский ставил под сомнение классицистическое требование, что героем трагедии должен быть представитель высшего сословия, а само действие – происходить в высших сферах.

Это положение получило дальнейшее развитие в стихотворном трактате Франчишека Ксаверия Дмоховского (1762–1803) «Искусство поэзии» (1788). Написанный по образцу «Поэтического искусства» Буало и повторяющий многие его положения, труд Дмоховского в то же время обосновывал теорию мещанской драмы, восходящую к Дидро. Современность Дмоховский противопоставлял античной тематике, выступая против косной трактовки классицистических правил и утверждая, что для гения вообще не существует эстетических канонов, – своим творчеством он создает их сам.

Художником, чье творчество и судьба замыкали первый период просветительской литературы, одновременно идейно предвещая второй, был Томаш Каетан Венгерский (1755–1787). Сын небогатого шляхтича и мелкий чиновник, Венгерский, спасаясь от преследований стихотворные памфлеты, вынужден был покинуть страну и умер на чужбине. В силу своего социального положения не имевший доступа в литературный салон короля и не связанный с ним материально, не скованный обязующей идеологической доктриной, он в своей социально заостренной поэзии высмеивал быт и нравы власть имущих, описывал тяжелое положение трудового люда, смело обнажал глубокие социальные контрасты. В пронизывающих его поэтические послания философских размышлениях проявляются материалистические воззрения, протест против ханжества и религиозных догм, которым он противопоставляет неуемный эпикуреизм и гуманистическую идею раскрепощения личности. Ученик Нарушевича, Венгерский в насыщенных лиризмом одах, сатирах и баснях не выходил за рамки классицистической поэтики. В его высмеивающей духовенство и сарматские нравы ироикомической поэме «Орган» (ок. 1777 г.), замысел которой восходит к «Налою» Буало, чувствуется, как и в посланиях, влияние Вольтера. В «Мыслях о поэзии» Венгерский восставал против готовых предписаний и ограничительных схем. Однако он вскоре оставил перо, так и не успев сложиться как вполне самостоятельный художник.

Писатели варшавской литературной среды, материально не связанные, подобно Венгерскому, с королевским Замком, привносят новую струю в искусство 80–90‑х годов. Особенно ярко это отразилось на сцене Национального театра, вышедшего из – под тягостной опеки антрепренеров (1791). Развивая традиции Богомольца (национальная проблематика, польские персонажи, бытовизм, речевой портрет), новое поколение драматургов категорически отбрасывает сам тенденциозно – дидактический тип его комедии, классицистическую обобщенность в трактовке героев и идей. Новая школа стремится к воссозданию не обобщенных образов, а конкретных, бытовых характеров, подчиняя развитие интриги не тенденциозно – дидактическому тезису, а реальности житейских ситуаций, психологическому правдоподобию. Но ведущим жанром по – прежнему остается бытовая комедия, классицистическая по своей структуре. Драматурги этого направления (Я. Дроздовский, Ф. Орачевский, Г. Бронишевский и др.) обрабатывают комедии Лесажа, Мариво, Гольдони, Лессинга, Вольтера и Бомарше. В этой среде возникли также первые опыты полонизации западной мещанской драмы (Дидро, Мерсье, Лессинг, Э. Мур, Г. Стефани и др.). Западноевропейская, прежде всего французская, драматургия наряду с национальными произведениями была широко представлена в репертуаре варшавского театра. Популярные во Франции пьесы нередко показывались здесь всего несколько месяцев спустя после парижской премьеры.

Успехи Национального театра 80‑х годов, который выдерживает давнюю и сильную конкуренцию иностранных трупп, пользующихся традиционной симпатией высших сфер, и завоевывает широкие круги зрителей, связаны с творчеством Франчишека Заблоцкого (1750–1821), чьи комедии составили основу репертуара тех лет. Бедный шляхтич, чиновник Эдукационной комиссии, впоследствии политический памфлетист, сотрудничавший с «Коллонтаевской Кузницей», и участник восстания Костюшко, он начинал как поэт школы Нарушевича. Его первые драматургические опыты относятся к концу 70‑х годов. Славу ведущего драматурга принесли ему «Ухаживания Франтика», 1781 (эта комедия до сих пор не сходит с польской сцены). В специфическом мягко юмористическом, снисходительном, а иногда горько – ироничном или сатирическом освещении представал здесь характерный для бытовой комедии Заблоцкого мир провинциальной шляхты, где причудливо и комично переплетаются традиции сарматской старины и утрированного подражания французской моде. Исчезает отягощенный дидактической назидательностью комизм, что особенно ярко отразилось в концепции главного героя, который, несмотря на все свои проделки (прокутившийся повеса, стремящийся заполучить руку богатой вдовушки), в сущности, славный малый, а все его отнюдь не моральные (с точки зрения христианской морали) поступки – всего лишь грехи молодости. Весельем и беззаботностью веет от ситуаций, мизансцен и прежде всего персонажей, исполняющих роли, которые они сами себе выбирают, вступая в игру, являющуюся одновременно интригой комедии. Атмосфера развлечений, светских забав (флирт, карты, вино), сам тип драматургической условности, легкие и остроумные диалоги, где насмешливая шутливость переплетается с изысканностью комплимента, – все это делает комедию Заблоцкого непревзойденным образцом рококо в драматургии. Бичующий сарказм, острая просветительская сатира характерны для комедий «Суеверный» (1781) и «Сарматизм» (1785), упрочивших славу Заблоцкого и определивших его идейную позицию в период оживившихся политических дискуссий. В большинстве комедий Заблоцкого интрига заимствована у Мольера, Мерсье, Бомарше, но проблематика, типажи, как и само развитие темы, отмечены творческой оригинальностью и чисто польской спецификой.

Политическая заостренность, характерная для литературы 80–90‑х годов, особенно ярко проступает в комедии Ю. У. Немцевича «Возвращение депутата» (1790). Красицкий назвал ее «первой настоящей польской комедией», может быть имея в виду оригинальность незаимствованного замысла – столкновение двух враждующих группировок конца 80‑х годов – и типичность конфликта и персонажей, многие тирады которых почти дословно воспроизводили дискуссии известных деятелей Четырехлетнего сейма. По своей художественной специфике эта комедия, в силу самой своей проблематики принесшая первый успех известному впоследствии писателю, не выходит за рамки школы Богомольца. Подобные политические тенденции характерны и для драматургии известного деятеля патриотической партии Юзефа Выбицкого (1741–1822).

В то время как непопулярный в польской просветительской драматургии «высокий» жанр исторической трагедии, насыщенной острым политическим содержанием (Ю. Выбицкий – «Зигмунт Август», 1779; Ю. У. Немцевич – «Владислав под Варной», 1787, «Казимеж Великий», 1792), остается в классицистическом русле, жанры «низкие» испытывают усиливающееся влияние сентиментализма и рококо (бытовая комедия, драма, драматическая пастораль, водевиль, опера, комическая опера). Центром нового направления становится аристократический двор Чарторыских в Пулавах.

С конца 70‑х годов в эстетике А. К. Чарторыского происходит знаменательная эволюция от последовательно классицистических воззрений к сближению с теорией Дидро (в драме) и к отказу от рационалистической концепции художественного видения (в поэзии). Это последнее определило формирование «пулавской» концепции рококо и сентиментализма. Философско – эстетическая теория рококо выступает в работах Ю. Шимановского и И. Хрептовича. Рассматривая искусство, жанры, вкусы в развитии, подчеркивая историческое непостоянство, обусловленное эволюцией, они выступают против классицистического культа античности и видят источник поэтического вдохновения в современности. Необходимость в поэзии незыблемых правил и образцов, сковывающих воображение, ими отрицается. Творчеству по готовым классицистическим эталонам противопоставляется спонтанное, диктуемое «сердцем» и «чувством». Стремление к новому, оригинальному становится у них ведущим критерием оценки художественного произведения.

Противопоставляя классицистическому дидактизму и морализаторству эпикуреизм и гедонизм, теоретики рококо выступали против классицистического отображения действительности, где «подражание натуре» искажается этическим аспектом. В качестве главных художественных принципов они выдвигают категории «прелести», «обаяния», «сладостности», «нежности». Увлеченные современностью как поэтическим материалом и не скованной дидактическими догмами концепцией личности как лирического начала, поэты рококо в поисках новых экспрессивно – выразительных средств, тем и образов обращались к национальному фольклору, нередко выступающему у них в специфически интеллектуальном аристократически – салонном преломлении. Эти поиски наложили впоследствии характерный отпечаток на первые юношеские опыты польских романтиков. Однако потеря Польшей независимости, национальное угнетение обусловили вскоре отход их от эпикурейского прославления полноты и радости жизни и возрождение гражданственно – патриотической линии национального просветительского классицизма. Это характерно и для «пулавца» Ф. Д. Князьнина: обращаясь к гражданственно – политическим проблемам, поэт возвращается к классицистическим схемам, в кругу которых он начинал свой творческий путь.

Кроме Пулав, рококо развивалось в Варшаве (С. Трембецкий, А. Миэр), а также в Кракове (где оно, как и местный сентиментализм, оппозиционно просветительскому классицизму не только эстетически, но и философски). Рококо – заметное явление в литературной жизни Польши и на заключительной стадии Просвещения (первые три десятилетия XIX в.). Гедонизм рококо был близок ведущей тенденции просветительской этики, утверждавшей естественность человеческого стремления к удовольствию, что было отражением общефилософской концепции раскрепощения личности в противовес аскетизму христианской доктрины. В то же время рококо формально – стилистически могло использоваться вне сферы просветительских идей, художниками иных воззрений и в иных целях (прежде всего – развлекательных). В польской литературе рококо не обрело такого распространения, как классицизм и сентиментализм. Постоянная угроза потери национальной независимости, борьба за преобразование общества, разделы Польши и крушение собственной государственности (1795), состояние шока, настроения безнадежности, трагизм, сменившийся надеждами и новым национальным подъемом первых десятилетий XIX в., – все это слишком мало вязалось с камерностью и изысканностью, легкостью и игривостью, развлекательностью и изощренной утонченностью рококо.

Кульминацией польской литературоведческой мысли XVIII в. была работа профессора Краковского университета, критика, переводчика и историка Марчина Фиялковского «О гении, вкусе, красноречии и переводе» (1790). Теоретические идеи пулавского рококо И. Хрептовича получили здесь целостное, законченное выражение: эстетика выделялась как самостоятельная наука, оперирующая собственными категориями и руководствующаяся лишь ей присущими законами. Теория у Фиялковского утрачивает не только характер программирующей доктрины – она уже не рассматривается и как комплекс обязующих или рекомендуемых норм. Это закономерно следовало из концепции саморазвивающегося искусства, создаваемого гением художника, а не калькуляцией теоретика. При всей полемичности по отношению к поэтикам Голяньского и Дмоховского работа Фиялковского логически завершала ведущую их тенденцию – ориентацию теории на художественную практику.

Среди поэтов рококо, для которых образцом было творчество де Берни, особую славу снискали Юзеф Шимановский (1748–1801) и Франчишек Дионизий Князьнин (1750–1807). Первый был теоретиком и создателем нового стиля, автором идиллий, песен и популярной у современников поэтической переработки «Книдского храма» Монтескье, поэмы «Храм Венеры в Книде» (1778). Второй известен прежде всего идиллиями, лирикой, драматическими пасторалями. Влияние Шимановского у Князьнина сочеталось с сентименталистской тенденцией – через нее преломлялось его увлечение Феокритом, Я. Кохановским и поэзией польского Возрождения.

Основоположником польского сентиментализма был Франчишек Карпиньский (1741–1825), названный современниками «поэтом сердца». Его поэтическое ви́дение, стиль и образность отмечены оригинальностью (с западным сентиментализмом поэт ознакомился позже, овладев французским языком). Идиллии, лирические стихи, песни Карпиньского 60–70‑х годов, опубликованные впервые в 1780 г., поэтически преломили личную драму поэта (неудачные увлечения, неустроенность, скитания), а также его характер (повышенная эмоциональность, «чувствительность», нерешительность и в то же время известное самолюбование) и воззрения (христианское милосердие, вынесенная из бедного родительского дома и усиленная годами учебы в иезуитской школе патриархальная религиозность). Наивная восторженность, болезненная чуткость к каждому проявлению несправедливости, к нарушениям гуманной (по убеждению поэта – предопределенной свыше) гармонии – все это в сочетании с эмоциональным, проникнутым лиризмом и грустью поэтическим языком увлекало читателей, было покоряюще новым сравнительно с декларативно поучающим пафосом гражданственной классицистической поэзии.

Творчество Карпиньского 80‑х годов, отличаясь формально – стилистической отточенностью, не свободно от влияния рококо, от которого поэта, однако, отделяла этическая трактовка категорий вкуса и чувства, наличие гражданственных мотивов (описание доли крепостных, поддержка реформ, трагедия поражения и разделов Польши). Одновременно в его лирике появляются мотивы, стихотворные размеры, образы и метафоры, характерные для устного народного творчества. Особую известность приобрела религиозная лирика Карпиньского, где вера отождествляется с гуманностью и общественной справедливостью. Некоторые из его религиозных песен до сих пор живут в крестьянской среде. С сентиментализмом связаны и комедии Карпиньского «Оброк» и «Альцеста», тогда как историческая трагедия «Болеслав III» (как и трагедии Князьнина) создана по классицистическим канонам. Специфическая родословная пулавского сентиментализма, связь с просвещенно – аристократическим меценатством, продолжив гуманно – просветительскую концепцию личности и общества, в то же время обусловили как переплетение с рококо, так и отсутствие революционных, бунтарских тенденций, характерных для многих западноевропейских сентименталистов.

Предромантизм как тип мировосприятия зарождается в 80‑е годы внутри направлений классицизма, сентиментализма, рококо и на их стыке, поэтому на начальной стадии в нем отсутствует единое стилевое русло. Предромантизм появляется там, где эмоциональное и рациональное выступают не в гармонии, а в противоречии. Вместе с утратой веры в реальность разумной гармонии утрачивается социально – философский оптимизм Просвещения, его вера в рациональное устройство мира. Действительность представала как нечто чрезвычайно сложное и непостижимое. На первый план в системе мировосприятия выдвинулись элементы агностицизма и – как следствие – иррациональное (фантазия, религия, мистицизм). Раскованное воображение, не ограничиваемая теоретическими предписаниями творческая фантазия, стремление к необычности, живой интерес к национальному своеобразию, а в связи с этим обращение к фольклору и истокам национальной истории (Средневековье, готика), иногда в сочетании с идеями провиденциализма, – эти характерные особенности предромантизма проявляются и в поэзии последних десятилетий XVIII в. (некоторые творения Карпиньского, Князьнина, Воронича и др.), и в прозе (сочинения В. И. Маревича; романы Ф. С. Езерского – «Говорэк герба Равич», 1789, «Жепиха, мать королей», 1790; М. Д. Краевского – «Лешек Белый», 1789–1792). С развитием этих веяний усилился в Польше интерес к поэзии Юнга и Д. Макферсона, готическим романам и романам ужасов.