Текст книги "История всемирной литературы в девяти томах: том пятый"

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 99 страниц)

Велика заслуга Виланда в возрождении романа, к которому немецкая литература не возвращалась на протяжении почти целого столетия. Роман «Агатон» представляет собой просветительский вариант жанра «воспитательного романа», получившего такое большое развитие в немецкой литературе от Гете до наших дней.

О популярности Виланда у современников можно судить по тому, что Н. М. Карамзин видел главную цель своей поездки в Веймар в том, чтобы встретиться именно с Виландом. Говоря о причинах влияния Виланда на немецких читателей, Гете в речи – некрологе (1813) отмечал: «Оно было следствием его энергичности и прямоты». Это было качество поэта – просветителя.

Фридрих Готлиб Клопшток (1724–1803) с ранних лет мечтал о создании эпического произведения и мучительно искал для него героя. Возникала мысль о германском императоре Генрихе I. Наконец поэт обратился к образу Христа. Так появился замысел религиозного эпоса «Мессиада» (1748, оконч. в 1773).

Обращение к традиции Мильтона было лишь внешним. Клопшток не ставил перед собой общественно – философских задач, сколько – нибудь сходных с теми, которые решал великий современник английской революции. Более того, религиозным был сам замысел поэта – воспеть подвиг Христа во имя спасения человечества. Самый факт обращения немецкого поэта к религиозному сюжету – свидетельство того влияния, которое оказывал на немецкую идеологию XVIII в. пиетизм. Характерно, что даже в бунтарских произведениях писателей «Бури и натиска» 70‑х годов критика церковной реакции уживается с религиозно – пиетистскими настроениями (например, в раннем творчестве Шиллера, подражавшего Клопштоку).

Поэма Клопштока сюжетно следовала за текстом Евангелия, хотя и не была простым его переложением. Поэт гораздо подробнее разработал эпизоды евангельской истории. Понтий Пилат, царь Ирод и другие ее участники не просто упоминаются, а обрисованы достаточно обстоятельно, в ряде эпизодов введены новые действующие лица. Особый интерес вызвал образ кающегося падшего ангела Абадонны. Но в этих подробностях не было ни динамики действия, ни эпической широты. Новыми в немецкой поэзии были черты чувствительности – они и привлекли в первую очередь тогдашнего читателя. Восемнадцатая песня поэмы содержит эпизод – видение Адама. Это видение – суд над дурными королями – одно из немногих мест, где поэт выступает с общественной критикой. Однако он не нашел живых красок для осуждения тирании: читателю трудно было решить, имеет ли в виду автор какого – нибудь современного немецкого курфюрста или речь идет действительно только о древнем Ироде.

Первая песня «Мессиады» сделала Клопштока знаменитым, вызвав при этом разную реакцию у современников (с энтузиазмом эпическую поэму приветствовал швейцарец Бодмер, но Готшед осудил ее с позиций своей рационалистической эстетики). Однако поэма не могла надолго привлечь внимание современников, ибо не отвечала ни на один из главных вопросов, поставленных историей перед немецкой нацией. И сам поэт завершал поэму медленно, скорее по долгу, возложенному на себя (в 1751 г. он поселился в Копенгагене, получив от датского короля пенсию для продолжения поэмы). Геббель позднее сравнивал «Мессиаду» с готическим собором, перед которым каждый почтительно останавливается, но не входит в него. И у современников, и у последующих поколений читателей живой отклик находила не «Мессиада», а лирика Клопштока. Его любимым жанром была ода, которую он понимал весьма свободно, ненормативно. Оды Клопштока посвящены природе, содержат размышления на моральные темы.

В XVIII в. в Германии постепенно складывается новый тип читателя, представителя третьего сословия. К этому читателю и Геллерт, и Виланд, и Клопшток находили путь быстрее, чем Лессинг и Винкельман. Лирика Клопштока привлекала читателя попытками рассказать о человеческих чувствах, увидеть мир глазами простого человека. В этом смысле Клопшток явился одним из предшественников немецкого сентиментализма. Чувствительность сочеталась с религиозным пиетизмом. Клопшток написал оду памяти английского поэта Эдварда Юнга, автора «Ночных дум» («Юнгу», 1752), а годом раньше – оду – элегию «Мертвая Кларисса», посвященную героине романа Ричардсона. Оба автора были идейно близки Клопштоку.

Религиозные представления Клопштока неизбежно сковывали поэта, мешали ему свободно и открыто представить мир человеческих чувств. Во многих стихотворениях преобладает умиление, благоговение. Образ лирического героя поэтому оказывался обедненным, ибо настойчивое подчеркивание воли и величия бога лишь принижало человеческую личность.

И все же был сделан важный шаг вперед и в сравнении с Брокесом, славившим бога в его творениях, и с Геллертом, внушавшим именно идею покорности и безропотного подчинения власти божьей. Дело не только в том, что у Клопштока бог снисходительнее и добрее к людям – картина жизни, представленная в его одах, шире, богаче. Поэт учит любить жизнь, видеть ее многоликую красоту.

Гегель считал, что в его время заслуги Клопштока были недостаточно оценены. Он писал о нем в «Эстетике»: «Это один из тех великих немцев, которые способствовали началу новой художественной эпохи в жизни своего народа».

В своих теоретических работах – «Мысли о природе поэзии» (1759), «О языке и поэтическом искусстве» (1779–1780) – Клопшток настаивал на своеобразии поэтического языка, его принципиальном отличии от языка прозы. Это было полемически направлено против поэтики классицизма в целом, но прежде всего против догматики Готшеда. Клопшток оспаривал тезис Готшеда об искусстве как подражании природе, подчеркивая роль поэта – творца и тем самым предвосхищая штюрмеровскую идею поэта – гения.

Отвергая нормативность классицистической эстетики, Клопшток расширил метрическую палитру немецкого стиха и стал новатором в области поэтического языка. Особенно широко Клопшток использовал античные размеры, он ввел вольный стих, во многом предваряя поэтические формы молодого Гете, а позднее – Гельдерлина. Клопшток обогатил поэтическую речь неологизмами, виртуозно используя возможности немецкого языка в создании новых словосочетаний и сочетаний глаголов с приставками и добиваясь таким путем большей выразительности.

Поэт еще не нашел подлинно эмоционального тона, чтобы изображать человеческие чувства, но он уже умел пробуждать их у читателей, волновать их картинами природы и человеческой деятельности. Так, Шарлотта и Вертер в известном романе молодого Гете вспоминают оду Клопштока «Праздник весны» (1759), в которой патетически изображена весенняя гроза. «Я увидел, что глаза ее подернулись слезами, – рассказывает этот эпизод Вертер, – она положила руку на мою и произнесла: «Клопшток!» Я сразу же вспомнил великолепную оду, пришедшую ей на ум, и погрузился в поток ощущений, которые она пробудила своим возгласом…» Этот эпизод свидетельствует и о популярности Клопштока, и о характере восприятия его поэзии читателем.

Такое эмоциональное восприятие мира у Клопштока привлекло к нему внимание писателей «Бури и натиска». В другой своей книге – автобиографии «Поэзия и правда» – Гете вспоминал, как в кружке молодых поэтов чествовали Клопштока и при этом выдирали листы из книги Виланда. Существенно и другое: Виланда с его иноземной тематикой и французской манерой противопоставляли Клопштоку, у которого была сильна тяга ко всему национальному, немецкому. Клопшток первым из немецких писателей обратился к древней германской истории и написал несколько пьес, которые он называл «бардитами» («Битва Германа», 1769, и др.). Он стремился воспитать чувство национальной гордости (Ода «Мое отечество», 1768; песня «Я – немецкая девушка», 1770). В раздробленной стране имело большой общественный смысл воспитание общегерманского (а не местного, вюртембергского или веймарского) патриотизма. Однако в этом возвышении немецкого духа таилась и опасность – национальная гордость позднее легко перерастала в идею превосходства германской нации.

Эта идея проступает, в частности, в стихотворении «Холм и роща» (1767), в котором изображены современный немецкий поэт, греческий певец и древнегерманский бард. «Прекрасной грации» греческой поэзии противопоставляется суровая природа и естественность, якобы жившие в творениях древних германцев. Немецкий поэт заявляет, что в священной роще, посвященной германскому богу Водану, он черпает больше благородных чувств, чем у холма, на котором восседает Зевс. Именно с этой рощей он связывает слово «Отечество» и называет имя своего героя – Германа Херуска, некогда победившего римлян.

Клопшток принадлежал к числу тех немецких поэтов, которые приветствовали Французскую революцию. Вместе с Шиллером он был удостоен звания гражданина Французской республики. А когда коалиция германских князей вступила в вооруженную борьбу с революционными войсками, поэт направил послание герцогу брауншвейгскому, в котором осуждал войну против французского народа.

Так в деятельности Клопштока раскрывались разные грани его мировоззрения. Поэтому и восприятие поэта современниками было различным – у немецких штюрмеров и швейцарца Бодмера, восхищавшегося «серафическим» поэтом. Близка Бодмеру позиция Михаила Дениса (1729–1800), тесно связанного с Австрией. Подражая Клопштоку, он пишет «бардические песнопения», продолжая поиски национального немецкого духа в седой древности. Денис осуществляет и перевод «Поэм Оссиана» Макферсона, при этом, желая придать ему эпическую масштабность, пользуется гекзаметром. Однако деятельность «австрийского Клопштока» не имела большого резонанса.

Два самых значительных поэта середины века – Клопшток и Виланд – во многих отношениях были антиподами, и ни один из них не определил генеральной линии развития немецкой поэзии, но разными сторонами своего творчества они подготовили ее будущий расцвет. Спор между греческим певцом и древнегерманским бардом решился иначе, чем было намечено Клопштоком. Великая немецкая литература последней трети XVIII в., опираясь на национальную традицию, отнюдь не противопоставляла ее культуре других народов. К тому же красочный мир экзотических образов, щедро развернутый Виландом, не мог заменить остро заинтересованного, глубокого и мудрого изображения немецкой жизни.

Гердер и движение «Бури и натиска»

Начало 70‑х годов – важный рубеж в развитии немецкой литературы Просвещения. В германских государствах, в том числе и самых крупных – Пруссии и Австрии, этот период не отмечен какими – либо значительными событиями. Однако всем предшествующим развитием общественной мысли в стране (и в особенности деятельностью Лессинга) молодое поколение литераторов 70‑х годов было подготовлено к тому, чтобы острее и энергичнее поставить наболевшие вопросы современности.

Для Германии первой половины XVIII в. было характерно распространение просветительства в его робких формах, когда понятие разума низводилось до плоской рассудочности. Показательно, что идеи немецкого философа начала XVIII в. Хр. Вольфа продолжали распространяться и во времена Лессинга. Более того, ученики и последователи Вольфа – Мозес Мендельсон (1729–1786) и Фридрих Николаи (1733–1811) – долгие годы сотрудничали с Лессингом, искренне убежденные в том, что они делают общее дело, борясь против невежества и суеверий, и весьма далекие от понимания всей глубины философских позиций Лессинга. А когда после смерти Лессинга стало известно, что в разговоре с Якоби он заявил о поддержке материалистических принципов Спинозы, Мендельсон пытался опровергнуть это свидетельство, не допуская такой философской дерзости со стороны человека, которого он считал своим единомышленником.

Однако становилась все более очевидной ограниченность просветительского рационализма, особенно в том его варианте, который был представлен Вольфом – Мендельсоном – Николаи. Но сама реакция против рационализма, начавшаяся еще в первой половине века и активно проявившаяся в 60‑х годах в Германии, первоначально носила религиозный характер и приняла форму пиетизма, своеобразной «религии сердца», получившей широкое распространение в немецком обществе и захватившей также литературу. Примером может служить Клопшток с его «Мессиадой», этой «сентиментальной Библией XVIII столетия», по выражению одного историка литературы.

Западное литературоведение на этом основании объединяет религиозные и литературные явления эпохи в общем понятии «философии чувства и веры». В этом направлении действительно развивалась деятельность ряда крупных немецких мыслителей. Так, колоритной фигурой среди немецких мыслителей конца 50‑х – 60‑х годов был Иоганн Георг Гаман (1730–1788), который с позиций религиозного откровения особенно непримиримо критиковал рационализм ранних просветителей. Однако черты мистики и религиозного пиетизма в его высказываниях сочетались с демократическими тенденциями, с диалектическими прозрениями в области эстетики. Многие существенные моменты в учении Гердера (отношение к народному творчеству, Шекспиру, Гомеру) были подсказаны Гаманом.

Вместе с тем было бы односторонне связывать литературное движение в Германии и перелом, происшедший в начале 70‑х годов, только с «философией чувства и веры», с победой иррационализма над рационализмом. Преувеличение этого аспекта в западной науке нередко имеет тенденциозный характер, так же как и стремление рассматривать движение «Бури и натиска» за пределами Просвещения.

Между тем «Буря и натиск» представляет собой одно из важнейших выражений просветительской идеологии на немецкой почве. «Просвещение не только не заканчивается с выступлением писателей «Бури и натиска», но и вступает в новую, динамическую стадию, на которой отнюдь не изменяются и тем более не отменяются основные цели просветителей» (Вернер Краус).

Если до сих пор немецкая литература Просвещения отставала от английской и французской, то движение «Бури и натиска» означает в развитии немецкой идеологии и литературы такой качественный скачок, которым в значительной мере преодолевается это отставание. Такой сдвиг стал возможным именно потому, что писатели «Бури и натиска» не просто отрицали эстетику предшествовавшего этапа немецкой литературы, но успешно осваивали завоевания, достигнутые передовой европейской мыслью и литературой к началу последней трети XVIII в.

Очевидна связь движения «Бури и натиска» с литературой европейского сентиментализма. Эта связь носит типологический характер – в разных странах протекают сходные процессы переосмысления ранних форм просветительского движения. Вместе с тем сентиментализм Англии и Франции, возникший раньше, а также некоторые явления предромантизма в английской литературе существенно воздействуют на немецкую идеологию и литературу.

Особенно большое влияние на литературу в 70–80‑х годах оказывал Ж. – Ж. Руссо. Из всего сложного комплекса идей великого французского просветителя наименьший отклик имело политическое учение – немецкое общественное мнение (если о нем вообще можно говорить) было недостаточно подготовлено к восприятию «Общественного договора» или трактата «О происхождении неравенства». Но зато мощное воздействие оказал Руссо – писатель, Руссо – автор «Новой Элоизы», Руссо – основоположник сентиментализма и певец природы. Значительно также влияние «Рассуждения о науках и искусствах», содержавшейся в нем критики цивилизации, оторванной от народа. Многие штюрмеры были глубоко захвачены идеей естественного человека, мечтой о патриархальном состоянии. Под знаком Руссо развивались почти все самые выдающиеся писатели «Бури и натиска» – Гердер, Гете, Шиллер, Гейнзе, Клингер.

Большое влияние на штюрмеров имели также английские и французские теоретики, выступавшие против нормативной эстетики, особенно Э. Юнг и С. Мерсье.

Вместе с тем, продолжая и развивая философскую проблематику и эстетику Просвещения, штюрмеры внесли свой оригинальный вклад в европейскую литературу, обнаружив самостоятельность мышления и художественного ви́дения мира.

У истоков движения «Бури и натиска» возвышается фигура Иоганна Готфрида Гердера (1744–1803).

Энциклопедическая широта просветительских интересов, многогранность связей со всем накопленным опытом идейной борьбы XVIII в. и вместе с тем национальная самобытность, новизна и оригинальность в постановке многих назревших вопросов определили его роль как духовного отца штюрмеров, наставника молодого Гете, одного из выдающихся в XVIII в. мыслителей, теоретика и историка культуры.

Первые выступления Гердера в конце 60‑х годов еще связаны с комплексом идей Лессинга. Но вскоре Гердер формулирует новые принципы – философские, историко – культурные, эстетические, лингвистические.

Программным документом движения «Бури и натиска» стал небольшой сборник «О немецком характере и искусстве» (1773), куда наряду со статьей Гете «О немецком зодчестве» были включены две работы Гердера: «Извлечения из переписки об Оссиане и о песнях древних народов» и «Шекспир». В центре внимания авторов – вопросы истории культуры, осмысление прошлого вообще и, как подчеркнуто в заглавии, национального своеобразия немецкой культуры.

Гердера интересуют генеральные проблемы философии культуры. Таким образом, уже самим профилем научных интересов он отличается от предшествовавших ему немецких философов и эстетиков. Преодолевая ограниченность метафизического подхода к явлениям культуры, Гердер стремится осмыслить каждое из них на конкретной почве, т. е. понять его национальный характер и определить особенности времени, эпохи, стадии развития. Этот историзм, даже при некоторой его наивности и нечеткости, был гениальным открытием Гердера.

Правда, на протяжении XVIII в. уже высказывались отдельные догадки, намечались подходы к историческому истолкованию явлений культуры. Так, Дж. Вико в книге «Основания новой науки об общей природе наций» (1725) обозначил главные этапы развития человечества от мифологических времен до XVIII в. Но идеи Вико не приобрели популярности в XVIII в. и привлекли внимание лишь немногих мыслителей, в том числе Монтескье, у которого также можно найти отдельные мысли об изменчивости мира в зависимости от обстоятельств времени, например, в книге «Причины величия и падения римлян». Наиболее ярко проявились элементы историзма в английской литературе 50–60‑х годов XVIII в., когда возник интерес к прошлому страны. Примером может служить новое отношение к средневековой культуре, в частности к готике, в которой ранние просветители видели лишь памятники варварства. Так, Р. Херд в «Письмах о рыцарском и романтическом» (1762) уже предвосхищает аргументацию Гердера и Гете, когда говорит: «Если судить о готической архитектуре по греческим законам, то в ней можно найти только искажения, но если изучать готику по ее собственным законам, то результат получится совершенно иной». На Херда ссылается Гердер в статье «О сходстве средневековой английской и немецкой поэзии». Концепция исторического развития у Гердера развивалась и углублялась. Если в 70‑е годы он был близок Руссо и критически оценивал просветительскую идею прогресса, то в 80‑е годы он много внимания уделяет именно разработке теории поступательного развития человечества.

Исторический подход Гердер обнаружил и при рассмотрении проблем языка. «Трактат о происхождении языка» (1772) содержит ряд глубоких мыслей о единстве процесса формирования человека и становления языка. По его словам, «создание языка является для человека столь же естественным, как и то, что он вообще является человеком». «Человек вошел в мир. Какой океан обрушился на него сразу своими бурными волнами!» – восклицает Гердер и утверждает, что именно в ходе познания этого мира, осмысляя свои ощущения и овладевая умением пользоваться этими ощущениями, человек создавал язык поэзии, который, по его мнению, предшествовал языку рассудка, языку прозы. Современный язык, считает Гердер, утратил непосредственность восприятия. Поэтому Гердер призывает современных поэтов, преодолевая рационализм, искать путь эмоционального обогащения языка.

С первых лет самостоятельной теоретической деятельности Гердер стремится к широте охвата явлений мировой культуры. Его не удовлетворяет ни одностороннее преклонение перед античностью, ни какой – либо приоритет христианского вероучения. Он часто прибегает к понятию бога, но далек от канонического его истолкования. Понятие бога сливается с понятием природы, причем особенно настойчиво подчеркивается всеобъемлемость, всеобщая терпимость, бесконечное богатство проявлений воли божьей, «…каждый характер, каждый особый склад мышления образует черты этого духа – целое можно было бы назвать тем исполинским божеством, которому Спиноза дал имя «Пан! Вселенная!» – пишет Гердер, сопоставляя драматургию Софокла и Шекспира (статья «Шекспир»).

Именно у Гердера (раньше чем у Гете) начинает складываться понятие мировой культуры, в том числе мировой литературы. Он стремится расширить привычные границы культурных взаимовлияний, преодолеть европоцентризм. В дневнике путешествия 1769 г. он говорит о двух потоках, формировавших европейскую цивилизацию: первый – с Востока, через Грецию, и второй – с Севера. И тут же восклицает: «И кто знает, не появится ли третий поток из Америки, а под конец еще один от мыса Доброй Надежды из стран, расположенных за ним!» Речь идет не только о многообразии культур, но и об их взаимодействии.

Опыт исторического подхода у Гердера тесно связан с другим его важным открытием – понятием народности. Вопрос о народности у Гердера разрабатывается в нескольких аспектах. Прежде всего эпохальным по значению было обращение к сокровищам устного народного творчества. Ранние просветители (в том числе и Лессинг) не смогли оценить значение фольклора, ибо не видели в нем отражения просветительского разума, считали произведения устного творчества слишком наивными и примитивными, не придавали им никакого воспитательного значения. Традиция Просвещения в этом вопросе была так устойчива, что Гердер не сразу решился опубликовать сборник народных песен, а после первой публикации подвергся резким нападкам немецкой просветительской критики, в частности Николаи.

Подбор образцов народных песен у Гердера богат и разнообразен. Он группирует в отдельные циклы песни с Дальнего Севера и песни южных народов – гренландские, лапландские, сицилийские, старофранцузские. Интересны образцы песен народов Прибалтики. Примечательны интерес и внимание, проявленные Гердером к фольклору славянских народов.

Но не только широк географический диапазон песен – Гердер демонстрирует многообразие их содержания, поэтическое свидетельство богатства народной культуры. Отдельные песни удостаивались похвалы и раньше (например, Лессингу понравились некоторые песни из Прибалтики). Но Гердер собирает не раритеты, а примеры различных видов народной культуры. Он противопоставляет современной книжной кабинетной литературе поэзию, возникшую на почве естественного мироощущения людей, близко стоящих к природе.

Отчетливо звучит руссоистский мотив осуждения современной цивилизации, извратившей естественные чувства людей: «…все стало фальшивым, ничтожным, искусственным… Поэзия, которая искони была самой стремительной и уверенной дочерью человеческой души, стала шататься, хромать и спотыкаться, стихи превратились в гимназические упражнения».

Таким образом, речь идет уже не только об устном народном творчестве. Вопрос ставится шире – о народных корнях поэзии в целом, о ее национальном характере, ибо настоящая поэзия выражает национальные чаяния. Народна эпическая поэзия Гомера, но народен и Шекспир. Поэтому, по мнению Гердера, бесплодны усилия тех, кто пытается оценивать Шекспира, исходя из правил и опыта древних. «Наш первый и последний вопрос будет: «Какова почва? Из чего она возникла? Что на ней посеяно? Что на ней может родиться?» И, говоря о Шекспире, он отвечает на эти вопросы: «История, традиция, нравы, религия, дух времени, народа, чувства, язык – как все это далеко от Греции!.. Перед Шекспиром, вокруг него были отечественные обычаи, деяния, склонности, исторические традиции».

Настойчивое утверждение национальных корней имело не только теоретическое значение. Гердер продолжал усилия Лессинга в борьбе за создание немецкой национальной литературы. Так, в статьях сборника «О немецком характере и искусстве» образцами объявлялись Шекспир и Оссиан. Но Гердер не призывал подражать англичанам, он советовал учиться у них, следовать, в частности, примеру Перси и срочно заняться собиранием и изучением народных песен: «Последние остатки живого народного образа мыслей все стремительнее катятся в бездну забвения! Свет так называемой культуры, подобно раковой опухоли, разъедает все вокруг себя!» В предисловии к сборнику народных песен (1779) Гердер напоминает об эпохе Реформации XVI в., когда «песнями сражались не хуже, чем Писанием, особенно если они затрагивали князей и общественные дела». Боевой обличительный смысл народных песен подчеркнут и в поэтическом посвящении Гердера к последнему изданию «Народных песен».

Отстаивая мысль о самобытности каждой национальной литературы, Гердер заранее отвергает любые попытки провозгласить исключительные права какой – либо нации. Он неизменно исходит из равенства наций, больших и малых.

Развивая идею самобытности культуры, Гердер поддерживает учение о гении, сыгравшее такую важную роль в идеологии и эстетике движения «Бури и натиска». В Германии приобрел большую популярность трактат Юнга об оригинальном творчестве, и штюрмеры охотно на него ссылались. На немецкой почве до Гердера, как уже было отмечено, о роли гения много говорил Гаман. Гердер выдвигает понятие гения преимущественно в полемике против нормативной эстетики: «Поэт, бог драмы! Часы на башне не отбивают тебе положенный срок, ты сам творишь границы времени и пространства, и если ты способен создать целый мир, который существует лишь во времени и пространстве, тогда ты найдешь в нем самом меру его времени и пространства; в тот мир ты должен ввести зачарованных зрителей, внушив им эту меру, или ты будешь тем, о чем я уже сказал выше, – то есть чем угодно, только не драматургом». Примером такого гения для Гердера является Шекспир.

Вместе с тем Шекспир для Гердера всеобъемлющ, как природа. «Он говорит языком всех возрастов и всех человеческих характеров». Мир шекспировских образов Гердер соотносит с понятием бога у Спинозы. «Это – Пан, Вселенная!», – восклицает он. И эта характеристика Шекспира в категориях спинозовского пантеизма свидетельствует о преклонении Гердера равно как перед английским драматургом, так и перед голландским мыслителем.

Гердер, как и Лессинг, резко ополчается против классицизма. Но, противопоставляя Шекспира французским классицистам, Гердер не просто утверждает его превосходство. Он исходит из своего учения о самобытности – национальной и исторической. Дело не в том, что французы неправильно понимали принципы античной драмы, а в том, что и создатели античной драмы, и Шекспир, и сами французские классицисты творили в разных условиях. Для Гердера ясно, что, если бы Аристотель видел драмы Шекспира, он создал бы особую теорию, отличную от той, которая была сформулирована на основе художественного опыта Софокла.

Сама античность рисовалась Гердеру иначе, чем его предшественникам. Разделяя глубокое восхищение огромными художественными ценностями, созданными древними греками, Гердер, однако, не склонен подчеркивать некую исключительность античной культуры, как Винкельман и Лессинг. Гомер и Софокл созданы временем. На современников произвела большое впечатление гердеровская характеристика гомеровского эпоса как отражения патриархальной стадии в развитии человечества. «Эпос принадлежит детству человечества», – пишет Гердер в своей работе о Гомере. В период «Бури и натиска» гердеровское восприятие Гомера сочеталось с руссоистской идиллией естественного состояния, и в таком сплаве эти две идеи запечатлены в романе Гете «Страдания юного Вертера». Гердер видит отражение патриархального мира не только у Гомера, но и в «Поэмах Оссиана» и в Библии. Библия для него не священная книга, а памятник литературы древних евреев.

Сам Гердер был пастором, и не только религиозная лексика, но и религиозные идеи проявляются во многих его работах. Это было характерно не только для Гердера, но и для многих, при этом весьма радикальных, поэтов «Бури и натиска» (например, Шубарта, молодого Шиллера). В этом сказалось давление немецких общественных условий, а также относительная слабость материалистического направления в немецкой идеологии. Гердер – в этом смысле характерная фигура в развитии немецкой философской мысли XVIII в.: в его мировоззрении борются материалистические (спинозистские) и идеалистические тенденции.

Движение «Бури и натиска» было весьма широким по масштабу. Одновременно и независимо друг от друга в разных концах Германии выступили поэты, драматурги и прозаики, выдвинув программу обновления немецкой литературы, сходную в основных пунктах.

Одним из центров движения был Страсбург. Здесь в 1770–1771 гг. встретились Гердер, Гете, Ленц, И. Г. Юнг – Штиллинг (1740–1817), Вагнер. К этой группе «рейнских гениев» причисляют также Ф. М. Клингера.

В Геттингене в 1772 г. сложилось объединение поэтов под названием «Союз Рощи». В состав его входили Иоганн Генрих Фосс, братья Фридрих Леопольд (1750–1819) и Кристиан (1748–1821) Штольберги, Людвиг Генрих Кристоф Гельти (1748–1776); близко связаны с «Союзом Рощи» были Матиас Клаудиус и Готфрид Аугуст Бюргер. Название союза восходит к оде Клопштока «Холм и роща». «Роща» как символ поэзии древних германских бардов противостоит холму – обиталищу античных муз. Если Гердер в Страсбурге теоретически обосновал высокое значение народной поэзии, то поэты геттингенского «Союза Рощи» рассматривают как свою творческую задачу создание самобытной национальной поэзии, опирающейся на традицию устного народного творчества.

Однако писатели «Бури и натиска» не образуют замкнутых групп и кружков. «Рейнских гениев» на какое – то время сплотило общение с Гете, но вскоре их пути разошлись. «Союз Рощи» распался через два года. Большинство штюрмеров в одиночку вели борьбу за существование и за свое право быть услышанным народом. За редкими исключениями все они испытали нужду, преследования, унижения, скитаясь по стране в поисках заработка. Почти к каждому из них могут быть отнесены слова Белинского, сказанные в 1843 г. о молодом Шиллере: «…не из книг почерпнул Шиллер свою ненависть к униженному человеческому достоинству в современном ему обществе: он сам еще дитятею и юношею перестрадал болезнями общества и перенес на себе тяжкое влияние его устарелых форм».