Текст книги "Харун Ар-Рашид"

Автор книги: Кло Андре

Несмотря на торжественность церемоний в Мекке, немногие поверили в то, что принцы выполнят свои обязательства. Рассказывают, что, уходя от Каабы, Джафар ал-Бармаки подошел к Амину и заставил его трижды повторить формулу: «Пусть Бог оставит меня, если я предам своего брата!» Современники видели, в основном, недостатки придуманного Харуном решения. Зеркалом общественного мнения, как обычно, служили поэты:

 
«Безукоризненный властитель получил плохой совет —
разделить халифат и его земли.
Если бы тот, кому в голову пришла эта идея, внимательно
ее обдумал бы, его волосы поседели бы».
 

А Масуди рассказывает, что слышал, как погонщик верблюдов пел такую песню:

«Это выбор, обещания которого будут нарушены; это война, огонь которой возгорится». На вопрос о смысле этих слов человек ответил: «… Сабли покинут ножны, распри и междоусобица раздерут империю».

Вероятно, подобные истории были придуманы намного позже, но они прекрасно отражают сомнения и страхи, вызванные мекканской клятвой.

Три года спустя Харун решил назначить еще одного из своих сыновей, Касима, третьим в череде наследников. Он дал ему власть над Северной Месопотамией и провинциями на юге Анатолии. В единстве империи была пробита еще одна брешь.

Праведный халиф так никогда и не раскрыл соображений, по которым он разделил наследие Аббасидов, вернувшись тем самым к доисламской концепции коллективного владения имуществом. Помимо заурядности его сына Амина, он, по всей видимости, начал осознавать серьезные неудобства, связанные с чрезмерной централизацией империи, которой наместники пользовались, чтобы пускаться во всевозможные бесчинства. Они нуждались в более пристальном надзоре. Разве не лучше было бы, чтобы представитель правящего рода взял ситуацию в свои руки, особенно в Хорасане, самой беспокойной провинции империи, как это было во времена Мансура, когда он послал своего сына Махди в Рейи, наделив его широкими полномочиями на всех восточных территориях? Не надеялся ли Харун ар-Рашид обуздать центробежные силы, которые, как он видел, набирали обороты на востоке и западе, поставив две половины империи под непосредственное управление своих сыновей?

Однако произошло обратное, и разделение лишь усилило поляризацию и опасность конфликта. Разумеется, возможностей избежать их было немного, поскольку распаду империи способствовало все: колоссальные размеры халифских владений, расходящиеся интересы различных провинций, лишь слегка замаскированные религиозным единством, а также разочарование, последовавшее за приходом к власти Аббасидов. Если присяга у Каабы и не стала непосредственной причиной гражданской войны, которой предстояло разделить род Аббасидов и арабское общество, то она оказалась напрасной.

Трагедия Бармакидов

Эта печальная история запятнала правление

Харуна ар-Рашида кровью, которую не смыть

и водами четырех рек.

«Тысяча и одна ночь»

Харун еще несколько дней совершал обряды поклонения в святом городе, а потом, в январе 802 г. (мухаррам 187), вместе со своим двором отправился обратно в Ракку. Добравшись до ал-Умра недалеко от Анбара, караван остановился на несколько дней, чтобы отдохнуть. На четвертый день, рассказывает Табари, халиф собрал присутствовавших Бармакидов – Яхью с сыновьями Фадлом, Джафаром и Мусой – и, «побеседовав с Яхьей о государственных делах, даровал им всем почетную одежду, как будто желая опровергнуть слухи об их немилости, которые ходили уже некоторое время. Они были очень счастливы и полностью успокоились».

Через несколько часов разразилась одна из самых кровавых бурь в истории ислама.

«В час молитвы Харун сказал Джафару: «Я не позволил бы тебе уйти, если бы не собирался сегодня вечером развлечься питьем вина со своими рабынями. Ты тоже веселись со своими» Тогда он отправился в свой гарем и начал пить. Через какое-то время он послал кого-то посмотреть, занят ли Джафар тем же самым. Узнав, что Джафар предался печали, он приказал передать ему: «Клянусь моей головой и моей жизнью, что совершенно необходимо, чтобы ты сегодня устроил пир и предался радости, ибо мне нет никакого удовольствия в вине, если я не знаю, что и ты пьешь его» Джафар, сердце которого было полно тревоги и страха, велел приготовить пир. У него в услужении находился слепой музыкант по имени Абу Заккар. После того как Джафар выпил немного, он сказал этому музыканту: «Моя душа сегодня охвачена сильнейшим волнением» Абу Заккар ответил: «О визирь, никогда повелитель правоверных не оказывал тебе и твоей семье такого благоволения, как сегодня» – «У меня печальные предчувствия», – сказал Джафар. – «Отгони свои глупые страхи, – отвечал Абу Заккар, – и предайся удовольствиям» В час вечерней молитвы слуга Харуна принес Джафару сладости, сушеные фрукты и благовония в подарок от халифа. В час молитвы на сон грядущий Харун снова послал ему то же самое, а затем и третий раз. Около полуночи Харун покинул шатер своих жен. Он призвал евнуха Мас-рура и сказал ему: «Немедленно найди Джафара, отведи его в свой шатер, отруби ему голову и принеси ее мне» Когда Масрур появился перед Джафаром, тот содрогнулся. Масрур сказал ему: «Повелитель правоверных зовет тебя» «Где он?» – спросил Джафар. «Он оставил своих жен, – ответил Масрур, – и пошел к себе» Джафар сказал: «Позволь мне зайти в шатер к моим женам, чтобы сделать некоторые распоряжения» «Это невозможно, – сказал Масрур, – сделай свои распоряжения здесь» Джафар подчинился. Потом Масрур увел его и вошел в свой шатер и извлек саблю. Джафар спросил его о том, какой он получил приказ. Масрур сказал: «Халиф приказал мне принести ему твою голову» Джафар сказал: «Берегись, возможно, он отдал этот приказ в опьянении и потом пожалеет» Взывая к их былой дружбе, Джафар умолял Масрура вернуться к халифу. Масрур согласился. Харун ждал евнуха сидя на своем молитвенном коврике. Увидев, что он входит, он тотчас же спросил: «Где же голова Джафара?» «Повелитель правоверных, – отвечал Масрур, – я привел Джафара» «Мне нужен не Джафар, – вскричал халиф, – а его голова!» Масрур вернулся к Джафару и отрубил ему голову. Когда он показал ее Харуну, тот сказал ему: «Сохраняй голову и тело, пока я их не попрошу. Теперь же немедленно пойди и арестуй Яхью, трех его сыновей и его брата Мухаммеда, сына Халида, и отведи их в шатер, где наденешь на них цепи. Затем наложи руку на все их имущество» Масрур выполнил все его приказания. На рассвете Харун отправил голову Джафара в Багдад. На следующий день он продолжил свой путь в Ракку» [61]61
  Там же.


[Закрыть].

Труп Джафара был поручен военачальнику Харсаме и другим сановникам. Харун приказал им доставить его в Багдад. Голова была выставлена на обозрение на Серединном мосту, на главной артерии города, а разрубленное на две части тело – на Верхнем и Нижнем мосту. Эту жуткие останки висели на своих местах в течение двух лет, пока Харун не приказал их сжечь [62]62
  В счетных книгах Харуна обнаружен расход на 10 кират нефти и пакли для сожжения тела Джафара.


[Закрыть].

Все члены семьи Бармакидов, их клиенты и слуги были арестованы. Яхья, сначала помещенный под надзор, впоследствии был заключен в тюрьму в Ракке вместе с Фадлом. Он отклонил предложение Харуна выбрать место жительства по собственному желанию, сказав, что останется там, где он есть, пока не примирится со своим халифом. Обращались с ним то мягко, то сурово, а в конце 805 г. Яхья умер в раккской тюрьме. Ему было около семидесяти лет. Фадл, разбитый односторонним параличом, умер в 808 г. в возрасте сорока пяти лет, почти в том же возрасте, что и Джафар. Незадолго до этого Харун приказал подвергнуть его пыткам, чтобы он признался, где спрятаны богатства его семьи и близких. После двадцати ударов бичом Фадл умер бы тогда же, если бы о нем не позаботился некий человек, заключенный в ту же тюрьму. Он написал следующие строки: «Только к Богу в нашей скорби мы возносим молитвы, ибо лекарство от наших страданий и печалей в его руках. Мы оставили этот мир и все же еще пребываем в нем. Мы не числимся ни среди мертвых, ни среди живых». Похороны Фадла стали поводом для проявлений сочувствия к нему и Бармакидам. Зубайда почтила его память личным присутствием вместе с наследным принцем Амином и многочисленными сановниками. Узнав о смерти Фадла, Харун ар-Рашид сказал: «Моя участь близка к его участи!» – так как астрологи предсказали ему, что его молочный брат окажется в могиле чуть раньше его, и это пророчество оправдалось.

Муса и Мухаммед, два других сына Яхьи, оставались в тюрьме до восшествия на трон Амина, который их освободил. Все имущество представителей опального рода в Багдаде, Ракке и провинциях было конфисковано, и ту же участь разделили их родственники, друзья и слуги. Под арестом оказалась мать Фадла Зубайда бинт Мания, Дананир [63]63
  Однажды, вскоре после смерти Яхьи, Харун призвал к себе Дананир и попросил ее спеть. Бармакиды, сказал он, обманули доверие своего господина и заслужили страшной кары. Она должна их забыть. Дананир ответила, что она всем обязана Бармакидам, даже честью стоять пред халифом, и что после их смерти она уже не может петь, поскольку слезы сжимают ей горло. Харун вызвал Масрура и приказал ему всячески мучить Дананир, пока она не запоет. Наконец, заливаясь горькими слезами, она решилась: «О обитель Салмы! Ты далеко от нас, но твой образ навсегда запечатлен в моем сердце. Когда я увидела, как дома обращаются в руины, я убедилась, что счастливые времена никогда не вернутся». Растроганный Харун отпустил Дананир и больше ее не мучил.


[Закрыть], знаменитая певица и вольноотпущенница Фадла, и другие женщины из числа их рабынь, однако детей Фадла, Джафара й Мухаммеда, а также мать Яхьи и Джафара пощадили. Еще тысяча женщин, детей, вольноотпущенников и клиентов Бармакидов были убиты, их дома снесены, а все, что им принадлежало, натурой и деньгами, отошло в казну.

Падение Бармакидов и жестокое обращение, которому подверглись главные члены семьи, получили огромный резонанс в Багдаде и по всей империи. Радости не испытывал практически никто, кроме, разве что, их врагов. «Поведение Харуна вызвало общее неодобрение, – сдержанно отмечает Табари. – Память об этом не сотрется до дня воскресения, и нам известно, что наказание, постигшее Бармакидов, не было деянием, исполненным политической мудрости». Поэты стали выразителями общих чувств. Многие элегии дошли до наших дней. Все они выражают сожаление о гибели этих мудрых и великодушных людей, чьи имена оказались неразрывно связаны с минувшей эпохой.

«Остановимся и дадим отдых нашим коням. Больше нет благодетелей, больше нет ходатаев. Скажи щедрости: ты умерла вместе с Фадлом, скажи горю: ты можешь показываться каждый день»

(Ачджа, у Масуди).

«Удача покинула сыновей Бармака, не сохранив ни одного из них нам на радость. Они владели всеми богатствами и заслуживали того, чтобы ими владеть, но все их богатства покинули мир вместе с ними»

(там же).

«Светоч щедрости угас, рука дающего оскудела, океан великодушия отхлынул с тех пор, как больше нет Бармакидов. Звезда этой семьи, которая указывала караванщику верный путь, больше не светит над горизонтом»

(Салм ал-Кашир).

«Они украшали землю, как невесту, а сегодня покинули ее во вдовстве. Джафар был визирем наместника, поставленного Богом, он блистал мудростью, достоинством и славой. Весь мир покорялся ему, на суше и на море. Его гений правил империей, и он заставил всех уважать свою волю […] Он содержал мир под своими крыльями, и он надеялся на необыкновенно долгую жизнь, когда судьба увлекла его в бездну. Пусть Небо сохранит нас от подобного несчастья»

(Мансур Немри).

Времена Бармакидов очень быстро стали расцениваться как золотой век аббасидского халифата, который, в свою очередь, отождествился с правлением Харуна ар-Раши-да. «Тысяча и одна ночь» воспевает эту эпоху, которую последующие поколения стали воспринимать с ностальгией, в следующем известном отрывке:

«Род Бармакидов был для их времени сродни украшению на лбу и венцу на голове. И судьба расточала им свои самые заманчивые милости, и осыпала их своими самыми прекрасными дарами. И Яхья и его сыновья стали сверкающими светилами, бескрайними океанами щедрости, бурными потоками милостей и дождями благодеяний. Их дыхание оживотворяло весь мир, и империя достигла высочайшей вершины своего величия.

И они были пристанищем для скорбящих и прибежищем для обездоленных. И именно о них поэт Абу Нувас, в числе многих, сказал: «С тех пор, как мир вас утратил, о сыновья Бармака, на дорогах в утренних и вечерних сумерках больше нет путников»

Они действительно были мудрыми визирями, прекрасными правителями, наполнявшими государственную казну, красноречивыми, сведущими, непреклонными, умудренными опытом и великодушными. Они были источниками довольства, благотворными ветрами, пригонявшими дождевые тучи, которые дают земле плоды. И, в основном, благодаря их обаянию имя и слава Харуна ар-Рашида прогремела от нагорий Центральной Азии до чащи северных лесов и от Магриба и Андалусии до дальних границ Китая и Татарии».

Слава Бармакидов на Востоке оставалась неизменной и по прошествии нескольких веков. Выражение «времена Бармакидов» издавна означает «все, что есть хорошего, и высшую степень благополучия и изобилия». Еще в XVII в. испанский историк Маккари пользовался прилагательным бармаки для обозначения «всего, что было достойно века Бармакидов» [64]64
  Цит. по: Quatremere, Journal asiatique.


[Закрыть].

Опала и падение Бармакидов уже двенадцать веков является предметом многочисленных домыслов. Выдвинуто множество объяснений жестокости, проявленной Харуном по отношению к людям, которым он был многим обязан, и один из которых являлся его «отцом», другой – молочным братом, а третий – самым близкими из друзей. Три поколения этого рода преданно и со знанием дела служили Аббасидам. Сам же Харун так и не раскрыл причин наказания, которое постигло Бармакидов. Однажды, когда его сестра Улайя спросила его, почему он приказал убить Джафара, он ответил: «Если бы я подумал, что самая близкая к моему телу одежда знает об этом, я бы ее разорвал», и в другой раз: «Если бы я узнал, что моей правой руке известна причина, я бы ее отрубил». Таким образом, казнь самого дорогого его сердцу человека не имела иного объяснения, кроме внезапной вспышки гнева.

Однако многочисленные свидетельства доказывают обратное. Согласно Джахизу [65]65
  Le Livre de la Couronne.


[Закрыть], один из приближенных Харуна – возможно, Масрур-меченосец – рассказал, что в Мекке он был «совсем рядом с Харуном ар-Раши-дом – наши одежды соприкасались, – когда он, притронувшись к завесам Каабы, он сказал, обращаясь к самому Господу: «Мой Бог, я как милости прошу у тебя, чтобы ты погубил Джафара ибн Яхью»». Другие указания свидетельствуют в пользу решения, которое было принято без спешки в течение ряда лет, возможно, под влиянием врагов Бармакидов. «Все те, кто имел на них жалобы, следили за их поведением и доносили халифу об их проступках, и память о них копилась в его сердце», – говорит Табари. Задолго до их гибели их уже окружала атмосфера недоверия. Однажды халиф упрекнул Яхью за то, что тот явился к нему, не спросив разрешения, хотя это было обычной практикой. В другой раз он с гневом заметил своему врачу, что Яхья ведет государственные дела, не ставя его в известность, и действует по собственному усмотрению. Что касается Фадла, то у него было время заметить, как его постепенно освобождают от обязанностей, и Джафар тоже мог задолго до трагедии ощутить, что отношение к нему изменилось. Постигшая их опала не была следствием каприза властелина; он долго вынашивал это решение по мере того, как в нем постепенно росло раздражение против людей, которые слишком хорошо ему служили и в различных обстоятельствах предпринимали шаги, не встречавшие его одобрения, и часто поступали так, как будто он не существовал.

Пораженное ужасной смертью Джафара народное воображение тотчас же расцветило ее романтическими мотивами, скорее, трогательными, нежели точными, их не замедлили подхватить многочисленные историки того времени, а вслед за ними их вплоть до сегодняшнего дня продолжают использовать сказочники и романисты [66]66
  Табари, Масуди и другие историки, рассказчики «Тысячи и одной ночи» и почти наши современники: G. Zaidan (Al Abbassa оu La soeur du calife), а главное, С. Hermary-Vielle. Le Grand Vizir de la nuit (Paris, 1981).


[Закрыть].

По рассказу Табари и Масуди, Харун ар-Рашид очень любил свою сестру Аббассу и с удовольствием проводил вечера в ее обществе. Однако самым любимым его товарищем был Джафар. Но было недопустимо, чтобы человек, не принадлежащий к семье, находился в обществе молодой женщины. Харун нашел способ все уладить: он решил поженить их, «при условии, сказал он Джафару, что ты будешь видеть ее лишь в моем присутствии, что твое тело никогда не прикоснется к ее телу, и ты не будешь иметь с ней брачных отношений. Тогда ты сможешь без страха присутствовать при наших вечерних увеселениях». Джафар согласился и торжественно поклялся при свидетелях, что никогда не будет посещать свою молодую жену, оставаться с нею наедине или под одной крышей, иначе как в присутствии Рашида. Поэтому каждый раз, когда Джафар видел свою жену, «он старался не смотреть на нее и опускал глаза».

Но Джафар был красив, и, по словам Табари, «во дворце Харуна ни среди свободных, ни среди рабынь не было ни одной женщины, красивее Аббассы» [67]67
  По Табари, op. cit.


[Закрыть]. И неизбежное произошло. Орудием судьбы стала мать Джафара Аббада, «женщина скудоумная и обделенная разумом». Аббасса осыпала ее подарками и украшениями. Затем, понимая, что получит от нее все, чего попросит, она убедила ее, что для нее и ее сына нет ничего лучше, чем союз с дочерью и сестрой халифа. Аббада согласилась и однажды объявила своему сыну, что у нее на примете есть молодая рабыня, образованная, изящная и очаровательная, «несравненная красавица восхитительного телосложения», которую она хочет для него купить. Она на некоторое время оставила его в муках нетерпения. Наконец в один прекрасный вечер Джафар пришел к своей матери и застал у нее Аббассу. Однако из-за того, что «его разум еще был помутнен винными парами», он ее не узнал, и только после осуществления брака Аббасса спросила его, что он думает о хитрости девушек халифского рода. «О ком ты говоришь?» – «О себе, дочери Махди». Джафар был в ужасе. «Ты купила меня за бесценок и поставила меня на край пропасти», – сказал он своей матери.

Аббасса забеременела и произвела на свет мальчика, которого евнух и служанка немедленно переправили в Мекку. Возможно, ничего бы не случилось, если бы обо всем не проведала Зубайда. Однажды, изливая перед Харуном свое раздражение по поводу того, что Яхья ал-Бармаки в своем качестве халифского домоправителя приказал по вечерам запирать двери ее апартаментов, она добавила: «Если бы он по-настоящему следил за гаремом, он бы не позволил своему сыну совершить преступление!» Под нажимом Харуна законная супруга рассказала обо всем, в доказательство сославшись на рожденного Аббассой ребенка. Некоторое время спустя, находясь в Мекке, Харун получил подтверждение наличию ребенка и приказал казнить его вместе с Аббассой.

По другой версии [68]68
  Цит. по: Yezdi, Tarikh.


[Закрыть], Аббасса устраивала для Харуна грандиозные пиры в садах на берегу Тигра. В первый вечер она прислала ему очень красивую рабыню, а Джафару – другую. И так каждый вечер, пока, в конце концов, она сама не пришла к Джафару вместо предназначенной ему рабыни. У них родилось двое детей, Хасан и Хусейн, которым на момент драмы в Умре было десять и восемь лет. Харун пощадил их. Но один из евнухов Зубайды утверждал, что Харун наказал свою сестру, приказав посадить ее в сундук вместе со всеми ее украшениями. Этот сундук заколотили гвоздями и сбросили в ров, который потом заполнили известью и кирпичами. Ее управляющего и дюжину слуг перебили, а детей бросили в печь, в то время как Харун кричал: «Лучше меч, чем позор!» Их палачей, помощников Масрура, посадили в мешки и утопили в Тигре.

Что это, роман, базарная сплетня или подлинная история? Масуди и Табари единодушно верят в удивительный и трагический брак двух прекрасных влюбленных, но Ибн Халдун [69]69
  Prolegonenes. Op. cit.


[Закрыть]считает, что Харун никогда бы не отдал принцессу Аббассу в жены Джафару, потомку персидских идолопоклонников, даже с целью фиктивного брака. Большинство современных историков настроено скептически. По их утверждению, источники, которые упоминают об этом эпизоде, были составлены слишком поздно, чтобы заслуживать доверия. Однако в таком случае приходится полностью отвергнуть сведения основных летописцев той эпохи – ограничимся упоминанием о Масуди и Табари. Для нас особенно неубедительно выглядит, присущей этой истории, с ее ярко выраженным характером «восточной сказки» «с моралью», наказание виновных и все невероятные подробности, которыми она обросла с течением времени. Не будем также забывать, что Аббассе было никак не меньше сорока (она была старше Хади и Харуна), и она уже дважды побывала замужем. Трудно представить себе эту женщину, уже далеко не молоденькую девушку, изобретающую уловки, одновременно наивные и изощренные, чтобы завлечь в свою постель красивого мужчину, которому, наверное, нужно было напиться до беспамятства, чтобы не узнать ее ни до, ни после. Харуну же, со своей стороны, нужно было страдать сильной близорукостью (о чем История нам не сообщает), чтобы не заметить беременности своей сестры, с которой он очень часто виделся. Или же источник этой красивой и одновременно ужасающей истории следует искать в некоем романтическом эпизоде, когда Джафар действительно ошибся. Нет ли здесь переноса от мужского к женскому [70]70
  Однажды во дворец прибыл красивый, «красноречивый и образованный» араб по имени Зарара ибн Мухаммед ал-Араби, представленный хаджибом заклятым врагом Бармакидов Фадлом ал-Раби. Он быстро вошел в узкий круг друзей халифа, и у Джафара появился опасный соперник. Из-за него однажды Зарару приняли за мертвого, но тот поднялся из могилы, где до этого момента прятался. «Но ты же умер! – вскричал Харун. – Да, я был мертвым, но Аллах позволил мне воскреснуть, чтобы рассказать эмиру правоверных, какому ужасному обращению я подвергся». Харун стал относиться к Зарару с еще большим дружелюбием, а молодой человек сделался ярым противником Джафара (Yezdi, цит. по: Bouvat).


[Закрыть]?

Так каковы же были причины казни Джафара и этой ужасной трагедии, которая уже так давно трогает сердца арабов? Как утверждают, Джафар был мусульманином лишь внешне. Он строил мечети единственно ради развлечения, а чтение Корана ему ужасно надоедало. В глубине души он остался маздаистом [71]71
  В действительности Бармакиды имели буддийские корни и никогда не исповедовали эту древнеперсидскую религию.


[Закрыть]. В качестве доказательства ссылаются на то, что однажды он посоветовал Харуну ар-Рашиду, чтобы в Каабе день и ночь курились благовония, как будто бы желал превратить ее в храм огня. Вольность его мусульманских убеждений вроде бы проявлялась в терпимости, с которой он относился к Алидам, еретикам и другим противникам ортодоксального ислама. Джафар якобы приказал освободить Алида Яхью ибн Абдаллаха, поднявшего восстание в Дейлеме.

Однако это также неправдоподобно: как мы видели, разрешил эту ситуацию Фадл, и именно его Харун за это упрекал. Зато Джафар, вопреки приказу халифа, казнил другого Алида – Абдаллаха ибн Хасана. Его также обвиняли в том, что он изъял из государственной казны изрядную сумму для Абд ал-Малика ибн Салиха, принадлежавшего к роду Аббасидов, которого Харун подозревал в намерении захватить трон. Халиф, никогда не терявший бдительности, был в ярости.

Харуна раздражало богатство Джафара и его роскошный образ жизни, сопряженный с расточительством, начиная с дворца, который красавец Бармакид приказал возвести на берегу Тигра. До нас дошло несколько рассказов о том, с каким гневом халиф узнавал о роскошествах Джафара. Однажды, отправившись на охоту со своей многочисленной и блестящей свитой, Харун спросил: «Видел ли кто-нибудь свиту пышнее моей?» – «Ничто не может сравниться со свитой Джафара», ответил один из придворных… А когда процессия проходила через деревни, где виднелись великолепные сады с роскошными беседками, он спросил, кому все это принадлежит. В ответ он услышал: «Бармакидам». Тогда Харун сказал: «Мы сами себя предали, сделав все, чтобы увеличить могущество и богатство Бармакидов. Вот кто знает толк в почестях! Кто может исчислить их богатство [72]72
  Согласно Масуди, земельные владения Бармекидов были разбросаны по всей империи. Халид и Яхья владели целым кварталом Багдада, где они сдавали внаем дома и лавки. Яхья приказал выстроить другой дворец под скромным названием Касрат Тин (Глиняный дворец). Был у него и еще один дворец прямо напротив Хулда, халифского дворца. Дворец Джафара, подаренный им Мамуну, располагался на том же берегу ниже по течению. Существовали также базары Яхьи и Джафара, «канал Фадла», «рынок Халида». В провинциях у них имелись сельскохозяйственные угодья, приносившие им немалый доход. В Басре им принадлежал замок Джейхан, а недалеко от Балха – крупная деревня Равен. В Балхе были ворота Яхьи, а в Бухаре – ворота Фадла, т. д.


[Закрыть]?»

Вполне возможно, что непримиримая ненависть хаджиба Фадла ал-Раби к Джафару имела куда более решающее значение, чем все эти приступы зависти и раздражения со стороны халифа, которые, может быть, и придуманы были много лет спустя. Эти двое не переносили друг друга. Джафар был препятствием для честолюбия Фадла и знал, что тот способен на все, чтобы его уничтожить. Фадл заронил в сознание Харуна недоверие, а потом и ненависть к Джафару. Недруги Бармакидов концентрировались именно вокруг него.

Фадл ал-Раби не был единственным, кто ненавидел Джафара и Бармакидов. Спесь и роскошь красивого фаворита, его нередко презрительные манеры дорого обходились ему, питая глубокую неприязнь его недоброжелателей. В числе прочих и Зубайда никогда не испытывала симпатий к ближайшему другу халифа, который, помимо всего остального, являлся «наставником» Мамуна, блестящего соперника ее сына. Ни для кого во дворце не было секретом, что Харун ценил дарования Мамуна и подумывал поставить его перед Амином в череде наследования. Мекканские распоряжения, закрепившие за Мамуном Хорасан вместе со значительными военными силами, ничего не уладили, и беспокойство Зубайды отнюдь не улеглось – совсем напротив. Все позволяет полагать, что в течение нескольких недель до драмы она использовала свое влияние, которое всегда было огромным, в ущерб Джафару, безоговорочно преданному сопернику ее сына.

Отношения между Харуном и Фадлом ал-Бармаки были совершенно иными. Халиф ценил осведомленность старшего из Бармакидов, но не испытывал к нему особой симпатии. Дважды побывав на посту наместника Хорасана, он добился достойных восхищения успехов. Он был одинаково талантлив, командуя войсками и занимаясь политическими и административными делами, и его достижения порождали происки завистников во главе с его братом Джафаром и высшими сановниками, завидовавшими популярности, достигнутой им, несмотря на не слишком любезное обращение и нескрываемую спесь.

Фадл ал-Бармаки также выказал значительную терпимость по отношению к Алидам. Как и Джафару, ему приписывали освобождение Яхьи ибн Абдаллаха. Он также оказал неповиновение халифу, который хотел истребить Мусу ал-Касима, и спас последнего – на время, поскольку его отец Яхья в итоге предал Мусу смерти, несомненно, по приказу Харуна. Халиф также упрекал Фадла за снисходительность по отношению к другому представителю рода Али, хасаниду Ибн Табатабе. Все, что могло породить подозрения о возможном восстании, повергало Харуна, обладавшего безграничной властью, чуть ли не в панику. Фадл же, напротив, полагал, что разумнее оставить Алидов в покое, пока они не представляют настоящей опасности. Обвиненный в малодушии перед противниками халифа, нелюбимый даже собственным братом – что уж говорить о высших сановниках, не входивших в группировку Бармакидов и возглавляемых Фадлом ал-Раби, – Фадл ал-Бармаки стал первым, кого Харун освободил от его обязанностей. За ним осталась только должность наставника наследного принца Амина.

В момент, когда Харун решительным ударом положил конец «правлению» его семьи, Фадл, в основном, влачил бесцельное существование. Исполнив роль покровителя, облеченного абсолютным доверием юного халифа в первые годы его царствования, он со временем превратился в скучного ментора, а потом и помеху. Этот пожилой человек, склонный к уступкам и мирным решениям, был невыносимой обузой для халифа, обладавшего совершенно иным характером и темпераментом и способного на внезапные и часто непродуманные действия. Разве не было неизбежным то, что тревожный и завистливый монарх в конце концов его уволил? Харун, который не страдал недостатком сообразительности, разумеется, видел истинную опасность: власть незаметно перетекала из его рук в другие, а ему оставалась лишь видимость самостоятельности. Многие историки цитируют рассказ Джибрила, врача Харуна, который однажды, находясь во дворце, услышал шум. «Что там?» – спросил Харун. «Это Яхья судит за злоупотребление», – отвечал Джибрил. «Пусть Бог его благословит и наградит, – воскликнул Харун. – Он освободил меня от этого бремени и встал на мое место». Аналогична сцена повторилась несколько лет спустя, и на этот раз Харун сказал: «Пусть Бог поразит его бедствием. Он решает дела совершенно самостоятельно, ведет их вопреки моей воле и следует собственным склонностям, а не моим». Присутствовавшая при этом Зубайда добавила жару, начав яростно нападать на Яхью [73]73
  В «Тысяче и одной ночи» всемогущество Бармакидов также нашло отражение: «Только и разговору было, что о славе дома Бармакидов. Лишь через них, прямо или косвенно, можно было добиться милостей; члены их семьи наполняли собой багдадский двор, армию, судебное ведомство и самые высокие должности в провинциях… толпы льстецов и попрошаек теснились на подступах к их дворцу больше, чем у жилища халифа.


[Закрыть].

Конечно же, у Яхьи не было намерения свергнуть Харуна, как его обвиняли. Но разве не мог он сам или кто-то из его сыновей или других членов семьи впоследствии оказаться замешанным в интриге с целью заменить правящего халифа другим Аббасидом или, в духе худших опасений Харуна, Алидом? Не было ли для повелителя правоверных уничтожение Бармакидов логичным и неизбежным следствием мекканских решений? Мог ли произойти раздел империи, если бы Бармакиды оставались у власти? Возможно, драму в Умре следует рассматривать в перспективе проблемы наследования, а не в контексте борьбы между иранским и арабским влиянием.

Бармакиды были выходцами из Хорасана, но буддистами, а не зороастрийцами, и непохоже, что они чересчур, или, скорее, больше, чем того требовала эпоха, способствовали распространению персидского влияния и культуры. Их толерантное отношение к Алидам – как мы знаем, арабам, а не иранцам – не имела ничего общего с их хорасанскими корнями. Кроме того, их происхождение едва ли можно было считать недостатком: колыбелью аббасидской революции был Хорасан, и хорасанцы стали самой надежной опорой режима. Обращение Бармакидов к арабской культуре было бесповоротным, хотя, как и все в то время, они сохраняли восприимчивость к иранским веяниям, от философских учений до вкуса в одежде и кулинарии. Среди упреков Харуна в их адрес никаких обвинений в «иранизме» не значилось.

Многочисленным потомкам Бармакидов выпали разные судьбы. Те, кого пощадили или кто сумел спрятаться, вернулись к нормальной жизни, когда Мамун стал халифом. Мухаммед ибн Яхья и Аббас ибн Фахд были назначены наместниками, соответственно, Басры и Хорасана. Муса был наместником Синда, впоследствии этой же провинцией управлял его сын Имран. Внук Мусы, поэт и историк по имени Абдул Хасан, являлся одним из на-димов халифа Муктадира. Среди знаменитых потомков этого рода упомянем еще и известного биографа Ибн Халликана (происходившего от Джафара и умершего в Дамаске в 1282 г.), визиря Саманидов, посла Газневи-дов, правоведа, жившего в Испании в X в. Многих людей называли ал-Бармаки, потому что они вели свой род от клиентов великой семьи. Некоторые народы (например, борамик или бормата), жившие сначала в Трипо-литании, а затем в Туате, заявляют о том, что Бармакиды были их прародителями. Наконец, Жерар де Нерваль в своем «Путешествии на Восток» подробно рассказывает о танцовщицах шаваси, которые называют себя барамикех, или бормеке, утверждают, что происходят от Бармакидов.