Текст книги "Харун Ар-Рашид"

Автор книги: Кло Андре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

ГЛАВА II
МОЛОДОСТЬ И ВЕЛИЧИЕ ПРАВЕДНОГО

Не видел ли ты, как солнце, доселе истомленное, изливает потоки света при приближении Харуна?

Мосули

Халиф Харун ар-Рашид был самым великодушным и самым величественным правителем своего времени.

«Тысяча и одна ночь»

Что нам известно о ранних годах восточных правителей? На самом деле очень немного. Многие приходили к власти вследствие раздоров, связанных с наследованием, а до того у летописцев не было причин интересоваться их детством. В результате большую часть подробностей относительно детства халифов или султанов приходилось восстанавливать задним числом, когда они уже занимали свое место на троне. Детство «доброго Харуна» не исключение.

Детство и безмятежная жизнь

Родившись в Рейе в Хорасане в феврале 776 г., Харун провел первые годы своей жизни в цитадели, контролировавшей этот город. Рейй был защищен рвом и толстой стеной, прорезанной пятью воротами, вода в него поступала из двух рек, и через несколько лет он стал «гордостью мусульманской страны». Харун, как нам сообщают, всегда с удовольствием вспоминал свой родной город, где жены знатных людей отстояли свое священное право кормить детей грудью.

Когда Харуну было три или четыре года, Махди обосновался в Багдаде, во дворце, который он приказал построить на берегу Тигра. Именно там юный принц, как любой отпрыск царского рода, получил образование, точно или почти такое же, какое в то время давали детям из высших слоев общества. Халифы растили своих сыновей с особой заботой, ведь Мухаммед поставил образованных людей «на третье место, после Бога и ангелов». Они поручали их попечению ученых, а также поэтов и музыкантов, которых выбирали лично. Они регулярно следили за их успехами, устраивая им публичные и приватные проверки. Образование молодых принцев начиналось в возрасте пяти лет: «Учить ребенка – значит резать по камню», говорили в то время. Заканчивалось обучение, когда принцам исполнялось около пятнадцати лет, и они получали свое первое задание.

В то время как Омейяды, еще недалеко ушедшие от образа жизни бедуинов, уделяли больше внимания оружию и спорту, чем религии и интеллектуальной жизни, при Аббасидах первостепенное значение получили проповедь Корана, философия и право. Юный омейядский принц учился просто читать Коран, молодому Аббасиду приходилось приобщиться к экзегезе и изучению Предания. Высокий интеллектуальный уровень аббасидской цивилизации, передавшей Западу наследие античности, безусловно, объяснялся тем уважением к духовным ценностям, которое с самого раннего возраста прививали молодым принцам династии.

Масуди рассказывает, как Харун ар-Рашид поручил грамматику ал-Ахмару образование своего сына Амина. «Ахмар, – сказал Харун, – Повелитель правоверных поручает тебе свою самую драгоценную кровь, плод своего сердца. Он наделяет тебя всецелой властью над своим сыном и вменяет ему в долг подчинение тебе. Соответствуй высоте миссии, которую поручил тебе халиф: научи своего ученика читать Коран, наставь его в Предании; укрась его память классической поэзией и поведай ему о наших священных обычаях. Пусть он взвешивает свои слова и умеет высказаться к месту; ограничивай часы его увеселений; научи его с почтением принимать старейшин рода Хашим, которые предстанут перед ним, и уважительно обращаться с вождями, которые будут присутствовать на его приемах. Не позволяй ни одному часу из дня пройти без пользы для его образования; избегай как излишней строгости, чтобы его разум не ослабел, так и излишней снисходительности, чтобы он не предался лени и не привык к ней. По мере сил исправляй его ошибки с дружелюбием и мягкостью; но если это не подействует, примени строгости и прибегни к суровости» [17]17
  Это разрешение наказывать с суровостью было не просто фигурой речи. Юных принцев секли, причем порой без всякого снисхождения.


[Закрыть].

Эта образовательная программа, которую требовалось пройти, чтобы стать адабом, воспитанным человеком, или человеком с хорошими манерами, безусловно, очень схожа с той, которую освоил сам Харун. Махди, который сам был чрезвычайно образованным человеком, дал своему сыну нескольких наставников, каждый из которых был знатоком в одной из отраслей науки. Во главе их стоял его «гувернер» ал-Кисаи, являвшийся известным мыслителем. Однако его главным опекуном был Яхья Бармакид, которого Харун называл своим «отцом». Он, вне всякого сомнения, был одним из самых выдающихся людей, правивших арабским миром в первые века после Хиджры. Он оставался при Харуне до того самого момента, когда впал в немилость.

Начиная с первых лет правления новой династии [18]18
  Историк Ибн Тиктака повествует, что однажды Саффах сказал Халиду: «Халид, ты не будешь доволен, пока не сделаешь меня своим слугой». Халид испугался: «Как же так, о Повелитель правоверных, это я твой слуга и раб». Тогда Саффах ответил ему со смехом: «Моя дочь Райта и твоя дочь спят вместе в одной кровати. Когда я проснулся ночью, я увидел, что их покрывало упало на пол, и я снова укрыл их». Халид поцеловал руку Саффаха: «Господин получает плату от своего служителя и своей служанки!..


[Закрыть]тесные связи между семьями Аббасидов и потомков Барма-ка стали еще крепче. Как и в предыдущем поколении, женщины одной семьи вскармливали своим молоком детей из другой, и наоборот. И еще сын Харуна сосал грудь жены Джафара Бармакида, в то время как жена халифа выкормила одну из его дочерей.

Когда Харун достиг тринадцати лет, Яхья совершенно естественным образом превратился в «личного секретаря», и этот титул обеспечил ему самые широкие полномочия в отношении своего ученика. Он не просто помогал ему. Когда молодой принц принял командование крупным походом против Византии, Яхья сопровождал его. Впоследствии, когда Харун получил пост наместника западных провинций, Азербайджана и Армении, именно Яхья фактически управлял этими обширными территориями. Обладая огромным политическим талантом, Яхья сумел незамедлительно проявить свои выдающиеся административные способности и чувство ответственности. Поскольку Харуна интересовали в основном военные проблемы, он предоставил Яхье свободу действий. Для этого принца с его тягой к радостям жизни Яхья был идеальным помощником. А для Яхьи эти годы, проведенные в провинциях, стали прекрасной школой, подготовившей его к исполнению тех обязанностей, которые ожидали его в будущем.

В сентябре 786 г. Харун взошел на трон. Своим первым указом он назначил Яхью визирем. Отголосок этого события обнаруживается в «Тысяче и одной ночи»: «Еще до восхода солнца жителям Багдада стало известно о смерти ал-Хади и восшествии ар-Рашида на халифский трон. И Харун, окруженный роскошью, подобающей повелителю, принял клятвы верности от собравшихся эмиров, благородных господ и народа. И в тот же день он приобщил к обязанностям визиря двух сыновей Яхьи Бармакида, ал-Фадлу и Джафару. И все провинции и области империи, и все мусульмане, арабы и не-арабы, тюрки и дейлемиты, признали власть нового халифа и клятвенно пообещали ему покорность. И он начал свое правление в благоденствии и величии, и, блистая, воссел в своей новой славе и могуществе» [19]19
  На страницах этой книги читатель будет встречать цитаты из «Тысячи и одной ночи». Эти прославленные сказки, главным образом, те, в которых действие разворачивается в Багдаде или Басре, представляют собой на удивление надежный исторический источник и очень верно отражают жизнь и атмосферу великой эпохи арабо-мусульманской цивилизации.


[Закрыть].

Обязанности визиря, второго после халифа человека в государстве, который являлся одновременно советником и наместником монарха, а также главой канцелярии, были неодинаковы в разные эпохи. Чаще всего этот пост занимал выходец из сословия мавали, то есть не-араб, как правило, иранец, но всегда мусульманского вероисповедания, образованный человек и щедрый меценат. В эпоху Харуна он, по сути, состоял при халифе и нес перед ним личную службу. В следующем столетии значение визиря неуклонно возрастало, а обязанности халифа настолько сократились, что он лишь утверждал решения, принятые его министром. Некоторые потомственные визири, представители настоящих «династий» визирей и секретарей (куттаб), проделали существенную работу, в основном в финансовой, политической и военной области. Многие из этих выдающихся служителей государства были вынуждены восполнять бездеятельность халифов, несведущих или плохо подготовленных к управлению империей, что побуждало некоторых из них принимать решения, приносившие большую выгоду им самим, нежели государству.

Яхья получил от Харуна прерогативы, которые до того времени принадлежали лишь повелителю, в том числе право самостоятельно назначать секретарей дивана [20]20
  То есть, в основном, ответственных за казну и канцелярию.


[Закрыть]и судить за злоупотребления. Если верить Масуди, Харун вручил ему свою личную печать, объявив: «Мой дорогой отец, твоя благословенная Небом помощь, твое счастливое влияние и мудрое руководство возвели меня на этот трон. Я же наделяю тебя безраздельной властью».

Даже став всемогущим, Яхья вынужден был делить свою власть с королевой-матерью, грозной Хайзуран. Сказочное богатство бывшей йеменской рабыни усиливало ее могущество. В течение нескольких лет, до самой ее смерти в 789 г., всей его ловкости едва хватало, чтобы лавировать между Харуном и женщиной, чье стремление обладать всей властью, на которую она могла претендовать благодаря своему статусу, достигло небывалого размаха. Визирь, которому ни в коем случае нельзя было вступать с ними в открытый конфликт, вынужден был идти путем «маневров и намеков», прибегая к аллегорическим историям. «С халифами выступать против чего-либо – значит подталкивать их к этому действию, ибо, если вы желаете воспрепятствовать им действовать в каком-то ключе, это все равно, что побуждать их к этому» [21]21
  По Масуди.


[Закрыть], говаривал он.

Правда, Яхье в этом деле чрезвычайно помогали двое его сыновей, Фадл и Джафар. Именно они разделили с ним его обязанности визиря и сидели по сторонам от него во время общественных аудиенций, что для Востока было совершенно нехарактерным. Джафар получил печать, которая впоследствии перешла к Яхье, а затем к Фадлу. Таким образом, печать государя оставалась в руках одной и той же семьи. Действительно, история первых десяти лет правления Харуна практически неотличима от истории Бармакидов. Его правление на практике осуществляли эти три талантливых, знающих человека, отличавшихся незаурядным умом.

После трагической смерти Хади и предшествовавшей ей серии предательств неминуемо должны были полететь головы. Те, кто отступились от своей присяги Харуну, в то время наследному принцу, чтобы примкнуть к Джа-фару – а таких было немало – наверняка стали плохо спать по ночам. Яхья спас их, а вместе с ними и внутренний мир, по крайней мере, на некоторое время. А Хайзуран, которая желала истребить всех предателей, он сумел убедить, что куда полезнее будет отправить их на войну с врагами.

Этот совет был исполнен, а кроме того, двое второстепенных лиц расплатились за всех прочих. Один, высокопоставленный сановник, глава городской стражи, счастливо отделался иным образом. Он добился снятия с себя клятвы, принесенной Харуну, пообещав пешком дойти до Мекки. Он выполнил обещание, но перед ним шли слуги, постилавшие ковры ему под ноги, а затем поднимавшие их, чтобы перенести дальше вперед. Али ибн Муса ибн Махан, один из главных зачинщиков абны, и Язид ибн Мазьяд, один из военных советников Хади, который склонил Хади к тому, чтобы заменить Харуна Джафаром, были просто изгнаны. Они вновь напомнили о себе лишь спустя долгое время после смерти Хайзуран. Правление Харуна началось в обстановке ликования.

Через несколько месяцев после того, как Аллах, с помощью Хайзуран и Яхьи, привел Харуна к верховной власти, он совершил свое первое паломничество в Мекку. История не сохранила ясных следов этого акта, который он впоследствии повторил несколько раз, поскольку, как и все Аббасиды, придавал ему огромное значение. Для нового государя это, безусловно, был повод продемонстрировать свою щедрость. Однако мы лучше осведомлены о паломничестве, которое несколько месяцев спустя совершила Хайзуран. Оно превратилось в триумфальное шествие. Как говорят, подаяние текло рекой. Каждый или почти каждый день мать халифа приказывала соорудить навесы для паломников, фонтаны вдоль их пути и мечети. Она обнаружила родной дом Мухаммеда – или просто жилище, которое годилось для этой роли – и повелела превратить его в мечеть, как и ту постройку, в которой Пророк встречался со своими соратниками. Ее еще долго называли «Домом Хайзуран».

Таким образом, Аббасиды хотели подчеркнуть религиозный характер своего режима. Для Мансура и Махди это служило некоторым оправданием заговора потомков kjo-баса и переворота 750 г. Аббасиды изгнали омейядских халифов, чтобы вернуть правоверных на истинный путь ислама. Глубокое убеждение Харуна, что Аллах избрал его и поставил повелителем правоверных, амир ал-муминин, и главой общины, имам, было еще сильнее, чем у его отца и просвещенного деда. По любому торжественному случаю он облачался в плащ Пророка (бурда) и брал в руки жезл (кадиб), что обозначало особое достоинство «наследника послания Бога» (халифа), воплощающего в себе «власть Бога на земле», а именно такой титул принял на себя Мансур. По своей сути халифат представлял собой религиозный институт, главной обязанностью которого являлась защита веры. Аббасидский халиф находился на своем месте для того, чтобы обеспечить следование строгому правоверию и предписаниям, установленным раз и навсегда.

Чтобы установить угодный Богу порядок и насадить мусульманское законодательство, Харун ар-Рашид с первых дней своего правления окружил себя религиозными деятелями, с которыми он обсуждал догматику и право. При нем святые места вновь обрели былое значение, и вскоре он придал паломничеству в Мекку эффектную окраску благочестия и миссионерства, которая благодаря его щедрости – в ходе лишь одного паломничества он потратил миллион динаров – стала поистине ослепительной.

Главное же, соображения как религиозного, так и политического плана побуждали Харуна бороться со всевозможными ересями. Для колоссальной империи, населенной столь разнообразными народами, в которой как в море растворился арабские завоеватели, не могло существовать иного решения, кроме единой веры и единого закона. Именно они стали ее связующим элементом и основой существования. Халиф же видел свою роль в том, чтобы заставить всех им подчиниться. Мы еще увидим, как он боролся с Алидами и зиндиками [22]22
  В то же самое время еретики-христиане видели в доктринальных разночтениях повод для того, чтобы яростно оспаривать авторитет ислама.


[Закрыть].

Для первых Аббасидов опасность исходила от религиозных и социальных смутьянов внутри мусульманской общины, но никак не извне. Ни один внешний враг им не угрожал. Их единственный крупный сосед, Византия, увязшая в своих заговорах и кризисах, не имела сил, чтобы им досаждать. Однако Харун, в свое время посланный отцом на войну по другую сторону Тавра, не терял из виду империю василевса. Никогда не забывая о том, что ислам предписывает войну с неверными, а также, вероятно, поддавшись мечтам о завоевании Константинополя, которые вскружили голову стольким царям и императорам после него, он начал поход против Византии, и, наряду с борьбой за веру, эта война стала важнейшим делом его жизни.

С самого восшествия на престол он взял армию в свои руки и сделал решение военных вопросов своей исключительной прерогативой. Так, он решил соорудить в некоторых приграничных районах новую оборонительную линию, чтобы дополнить или заменить тхугхуры, укрепления, построенные Махди и уже утратившие боеспособность.

Повелитель правоверных и его дворец

Хайзуран умерла в конце 789 г., вероятно, естественной смертью. Ей едва исполнилось пятьдесят. Харун, не скрывая своего горя, шел за ее гробом босиком по осенней грязи до расположенного на восточном берегу Тигра кладбища Русаф, которое сохранило свое название до настоящего времени. Он спустился в могилу, где сам произнес последние молитвы и прочитал известную в мусульманском мире элегию Ибн Нувайраха, которую жена Мухаммеда Айша продекламировала на могиле своего отца Абу Бакра, первого наследника Пророка. Затем над гробом великой Хайзуран все смолкло. Однако, когда главные действующие лица трагедий, в которых она принимала активное или пассивное участие, переселились в мир иной, летописцы, историки и поэты вспомнили о романтической судьбе йеменской рабыни, жены и матери халифов, совершившей немало преступлений, чтобы возвести на трон своего любимого сына.

Как только мать Харуна умерла, он забрал свою печать у Джафара Бармакида, чтобы вручить ее другому своему любимцу, Фадлу ибн ал-Раби. Хайзуран всегда против этого возражала, и именно таким образом Харун обозначил свое желание найти противовес влиянию великого рода Бармака, из которого происходил его визирь. Кроме того, он приказал арестовать Ибрагима ал-Харрани, бывшего визиря Хади, и конфисковать его имущество. Яхье удалось добиться лишь смягчения этой меры [23]23
  Ср. D. Sourdel, Le Visirat Abbasside.


[Закрыть].

Харуну было двадцать три. Он отличался приятной внешностью, хорошим телосложением и высоким ростом. Согласно Табари, у него было красивое лицо со светлой кожей, вьющиеся волосы и, как повествует «Тысяча и одна ночь», «прекрасный рот и пухлые округлые щеки». Большую часть времени он проводил в Багдаде, во дворце ал-Хулд, или «Блаженная вечность», построенном на берегу Тигра его отцом. Перед дворцом простиралась огромная площадь, над которой возвышались здания, находившиеся в ведении начальника городской стражи. Смотры и парады, проходившие на площади в праздничные дни, привлекали огромные толпы, стремившиеся полюбоваться величественной демонстрацией имперской мощи и красивым строем халифских войск.

Мы не располагаем точной информацией о внутренней планировке дворца ал-Хулд, но известно, что он отличался внушительными размерами, как и все восточные дворцы с самых древних времен. Ал-Хулд [24]24
  От ал-Хулда ничего не осталось, но в Укхайдире, примерно в 200 км от Багдада, еще и сегодня существуют руины крепости, без сомнения, построенной во второй половине VIII в. По мнению археолога К. А. С. Кресвелла, он принадлежал Исе ибн Мусе, племяннику Саффаха и Мансура. Длина стен этой крепости, защищенной четырьмя угловыми башнями, составляет 175 м х 169 м, а площадь самого дворца достигает 9000 кв. м. В архитектуре Укхайдира древние традиции арабского и омейядского Востока сочетаются с недавним сасанидскими влияниями. Тронные залы соответствуют сложному церемониалу, который требовал чуть ли не обожествления халифа, и становились все более роскошными. Несколькими десятилетиями позже новые дворцы Багдада (Русаф, ал-Тадж), а главное Самарры, строились как колоссальные архитектурные ансамбли. (Ср. Приложение 2, стр. 332).


[Закрыть], открывший собой череду дворцов, которые вскоре были воздвигнуты вдоль Тигра, отражал заботу о безопасности халифов, совмещая в себе резиденцию и политико-административный центр империи. Помимо просторных залов для аудиенций и приемов во дворце имелись многочисленные комнаты для сановников и секретарей, а также их личные помещения. В соответствии с традиционной восточной технологией ал-Хулд, как и весь Круглый город, был построен из кирпича-сырца, обложенного обожженным кирпичом и покрытого штукатуркой. Мощные внешние стены, над которыми с равными промежутками поднимались толстые башни, придавали ансамблю вид гигантской крепости.

Одновременно с дворцом Мансур приказал разбить «райские» сады, почерпнув вдохновение у сасанидских ландшафтных архитекторов и Омейядов, и этот чарующий эдем, который халифы, первым Махди, а затем, и главным образом, Харун, украшали и лелеяли, стал декорацией для придворной жизни. Множество цветов, полученных с помощью хитроумных прививок, располагались так, чтобы воспроизвести известные арабские поэмы; деревья, оправленные в драгоценные металлы с инкрустациями, с позолоченными и посеребренными листьями; искусственные водоемы и ручьи; маленькие мосты из древесины, доставленной из далеких стран; безукоризненные беседки; кипарисы и тисы, отражавшиеся в воде, на поверхности которой можно было прочитать стихотворное славословие халифу из листьев кувшинок… Природа почти не внесла своей лепты в совершенство этих садов, это сделало за нее несравненное искусство. Табари рассказывает, что внутри дворца находился небольшой сад, полностью засаженный деревьями с розовыми цветами, а в центре него располагался зал, обтянутый розовым шелком, по которому скользили слуги, облаченные в одеяния того же цвета. «Тысяча и одна ночь» сохранила для нас его описание:

«Этот сад, у двери которого они заснули, назывался Садом наслаждений, а посреди этого сада стоял дворец, именуемый Дворцом чудес, и все это принадлежало халифу Харуну ар-Рашиду. Когда халиф ощущал стеснение в груди, он приходил в этот сад и в этот дворец, чтобы наполнить свое сердце и развлечься, и забыть о заботах. Во всем этом дворце был всего один огромный зал, прорезанный восьмьюдесятью окнами… Этот зал открывали лишь для того, чтобы в него вошел халиф, и тогда зажигали все лампы и огромную люстру и открывали все окна, и халиф садился на свое большое ложе, украшенное шелками, бархатом и золотом, и приказывал своим певицам петь, а музыкантам, играющим на инструментах, очаровать его своей игрой… И вот тогда в городе Багдаде, в ночной тишине и нежном аромате воздуха, наполненного благоуханием цветов из сада, сердце халифа наполнялось радостью».

Даже в огромных дворцовых залах не было недостатка в самых прекрасных и редких цветах: «В зале для собраний находился маленький садик с алебастровым бассейном, в котором журчал фонтан кристальной воды и, самими своими размерами, пленял своей свежестью и прохладой».

Подобным поэтическим и выразительным описаниям этих очаровательных уголков, дошедшим до нас со времен Харуна и последующего столетия, нет числа. Одно из самых известных относится к встрече византийских послов Иоанна Радиноса и Михаила Токсараса, прибывших к халифу Муктадиру от императора Константина Багрянородного, чтобы заключить перемирие и выкупить греческих пленников.

«Число занавесов, развешенных во дворце повелителя Правоверных, если учесть занавесы из золотой парчи, украшенные прекраснейшим золотым шитьем, на котором видны были кубки, слоны, лошади, верблюды, львы и птицы, и огромные драпировки… одноцветные или украшенные узорами, или же вышитые, было тридцать восемь тысяч, а из них занавесы из золоченой парчи составляли две тысячи пятьсот. Количество прямоугольных ковров в коридорах и дворах, по которым шествовали кади и посланники греческого императора от двери, называемой Баб ал-Амма ал-Джахид, и пока не предстали перед ал-Муктадиром, не считая тех, что находились в личных покоях и в залах для аудиенций, учитывая войлоки из Табаристана и Дабика, которые были выставлены напоказ, а не постланы под ноги, доходило до двадцати двух тысяч штук.

Послы греческого императора были проведены через вестибюль большой двери Баб ал-Амма ко дворцу, называемому Хан ал-Хайл, состоявшего, в основном, из крытых галерей с мраморными колоннами. В этом здании с правой стороны стояли пятьсот кобыл, на которых было пятьсот золотых и серебряных седел без чепраков, а с левой стороны пятьсот кобыл, покрытых парчовыми чепраками с длинными капюшонами… Затем послов ввели в загородку с хищными зверями, а потом во дворец, где находились четыре слона, накрытых парчой и пестрыми шелками; на спине у каждого слона сидело по восемь человек из Синда и воинов, вооруженных факелами на длинных древках, что повергло послов в ужас. Затем их повели во дворец, в котором было заперто сто львов, пятьдесят справа и пятьдесят слева, и каждого льва держал на поводке стражник, и у каждого на голове и шее были цепи и оковы [25]25
  Мы не располагаем указаниями на существование во дворце Харуна ар-Рашида зверинца, но вполне возможно, что, по примеру Омейядов, и он сам, и его отец Махди держали диких животных.


[Закрыть]. После этого послов подвели к новой беседке; это был дворец между двух фруктовых садов, между которыми находилось оловянное озеро, окруженное оловянным каналом, сияющим ярче, чем полированное серебро. Было оно тридцати локтей в длину и восьми в ширину. На нем видны были четыре легкие и изящные лодки, позолоченные, украшенные вышитой тканью и застланные золоченым полотном. Вокруг этого озера раскинулся сад, в котором росли пальмы; говорят, что их количество равнялось четырем сотням, а высота – пяти локтям. Дерево было полностью, снизу доверху, обшито резным тиком и обтянуто красной золоченой кожей… После этого послов повели из этого дворца во дворец Дерева, где в середине огромного круглого бассейна с прозрачной водой стояло дерево с двадцатою восемью стволами; на каждом из них было по множеству ветвей, на которых сидели большие и малые птицы всех видов, покрытые позолотой и серебром. Большая часть ветвей этого дерева была сделана из серебра, а некоторые блистали золотом. Они время от времени наклонялись, чтобы показать цветы всевозможных оттенков, которые колыхались, как будто от дуновения ветра, в то время как птицы посвистывали и ворковали [26]26
  По Хатибу ал-Багдади, Introduction a l'histoire de Bagdad.


[Закрыть].

«Тысяча и одна ночь» также описывает огромный зал, который, вне всякого сомнения, напоминает многие помещения, в которых халиф принимал византийских послов:

«Это был зал, увенчанный куполом, опиравшимся на двадцать восемь колонн из самого чистого и прозрачного алебастра, их основания и капители покрывала искусная резьба и украшали золотые птицы и четвероногие. И весь этот свод был расписан цветными линиями по золотому фону, которые казались живыми и повторяли рисунки на огромных коврах, которые устилали зал. А в промежутках между колоннами стояли высокие вазы с прекрасными цветами или просто огромные чаши, пустые, но поражающие собственной красотой и телом, вырезанным из нефрита, агата или хрусталя. И этот зал был на одном уровне с садом, вход в который украшали те же рисунки, что и на коврах, выполненные на небольших расписанных булыжниках, и благодаря этому купол, зал и сад продолжались под открытым небом и его спокойной синевой» (Ночь 552-я).

Представим себе также ковры огромных размеров и необыкновенной тонкости, испещренные золотыми нитями вперемешку с жемчужинами и драгоценными камнями, шелковые занавесы, также усыпанные камнями, золотые люстры, подвешенные к плафонам, стенные росписи, день за днем изображающие события из жизни предыдущих халифов. Все самое красивое и редкое из того, что в то время могли произвести природа и человек, было собрано в этих обителях грез, каковыми, без сомнения, являлись дворцы и сады Багдада.

Именно в таких величественных залах и частных апартаментах и жил сам халиф и еще сотни людей. Дворец, одновременно являвшийся средоточием официальной жизни империи и жилищем повелителя правоверных, центром любой деятельности, из которого исходили все распоряжения, связанные с управлением государства, представлял собой замкнутый и почти мифический мир, запертый город, в который не входил никто кроме тех, кто в нем жил или исполнял свои обязанности. Именно во дворце в большей степени, чем в мечети, процветало искусство отделки, которое, хотя и предназначалось лишь для привилегированных слоев, служило главной визитной карточкой государства, которое в то время достигло вершины своего могущества и богатства. Халиф принимал сановников и посетителей, сидя со скрещенными ногами на своего рода кровати, называемой сарир, покрытой шелком, затканным золотом и жемчугами, и чаще всего над головой у него возвышался балдахин. От присутствующих его отделяла завеса, подчеркивавшая сакральный характер титула амир ал-муминин, который каждый посетитель произносил, приветствуя халифа.

Жизнь дворца подчинялась строгому этикету. В следующем столетии, когда с приходом Буидов [27]27
  Эта династия, происходившая из района Каспия, фактически правила в Багдаде с 945 по 1055 г. Ср. стр. 328.


[Закрыть]усилилось иранское влияние, он стал даже еще более строгим. Например, прежде чем приблизиться к сивилле (парадный балдахин) во время церемонии, облекавшей его значительными полномочиями в ущерб халифу, представитель этого рода по имени Абу ал-Даула сначала совершил девять земных поклонов подряд, а затем, получив разрешение переступить порог, еще дважды поцеловал землю. Чем слабее делалась реальная власть халифа, тем помпезнее становился церемониал.

Во времена Харуна постельничий (хаджиб) вводил посетителя за завесу, прямо к халифу. Поцеловав руки и стопы своего господина, гость ждал разрешения сесть. Чем дольше тянулось это ожидание, тем более очевидным становилось желание халифа его унизить. Никто никогда не обращался к халифу первым. Во время больших аудиенций сановников и придворных вызывали к нему по одному в соответствии с четко определенным порядком. Потомки первых соратников Пророка и первых обращенных им мусульман имели преимущество перед остальными правоверными, а сановники и чиновники высшего уровня, получавшие максимальное жалованье, перед всеми прочими. Разумеется, все мусульмане были равны, но некоторые все же стояли выше других даже перед лицом Аллаха.

Вокруг халифа вращались сотни людей – принцы, сыновья и внуки предыдущих халифов, потомки рода Аббаса, постельничие, секретари, стража и всевозможная прислуга, необходимая для повседневной жизни, – повара, водоносы, плотники, шорники, лакеи и, разумеется, врачи, муэдзины, астрономы и шуты. Это был город в городе, который в следующем веке еще разросся, и одновременно стало больше служителей и стражников неарабского происхождения (в большинстве своем тюрок).

Гарем

Жены и семья халифа обитали в гареме [28]28
  У Мамуна было десять жен, у Махди шесть и, по меньшей мере, столько же дочерей. У Харуна было четырнадцать сыновей, а что касается дочерей, то нам известны имена четырех.


[Закрыть]. Как говорят, в гареме Харуна было двести жен, и не меньше двадцати из них подарили ему детей. Это немного по сравнению с 12 000 жен Мутавакила через каких-то пятьдесят лет! Эта часть дворца, которая уже так давно будоражит воображение обитателей Запада, вовсе не была средоточием разврата, каким его часто изображают. У жен халифа и наложниц, родивших ему ребенка, там были собственные помещения. Множество других женщин – наложниц и служанок – также жили в этом упорядоченном сообществе под руководством других женщин и евнухов.

Большинство женщин гарема были куплены у купцов, занятых работорговлей, или подарены халифу членами его семьи или чиновниками, стремившимися добиться от него каких-то милостей. Во времена Харуна в гареме находились женщины самого разного происхождения – арабского, черкесского, тюркского и греческого. Именно это чаще всего и становилось причиной бесчисленных войн и стычек между арабами и византийцами.

При Махди багдадский двор начал открывать для себя культуру, роскошь и изысканность. Харун с самого начала своего правления тоже стремился окружить себя образованными мужчинами и женщинами. Он выбирал жен и наложниц – причем к последним это относилось еще даже в большей степени, чем к первым – из числа не только самых соблазнительных, но еще и самых умных женщин. Некоторых из них он отправлял в Таиф, а в основном в Медину, где уже давно существовали престижные школы пения и музыки. В самом Багдаде тоже были учителя, которые преподавали музыку и другие искусства, имея иногда до 80 «студенток». Так, некоторых из них было поручено обучать великому певцу Исхаку. Свидетельство об этом мы находим в «Тысяче и одной ночи». «Халиф [Харун], любивший Исхака великой любовью, отдал ему для жизни прекраснейший и превосходнейший из своих дворцов. И там Исхаку было поручено и доверено учить искусству пения и гармонии юных девушек, самых одаренных из тех, кого покупали на невольничьих рынках и базарах всего мира для халифского гарема. И когда какая-нибудь из них выделялась среди своих подруг и превосходила их в искусстве пения, игры на лютне и гитаре, Исхак отводил ее к халифу и заставлял ее петь и играть перед ним. Если ей удавалось порадовать халифа, ее тотчас же вводили в его гарем» (Ночь 926-я).

Таких искусных рабынь покупали за 2000 динаров, а век спустя одна из них даже была продана за 13 000. Обладание образованными рабынями и наложницами было важной составляющей имперской роскоши. Постепенно халифы – в том числе сам Харун – все чаще оказывались сыновьями уже не арабских, а иноплеменных рабынь. Подобно крови османских султанов в конце XVI в., кровь Аббасидов вобрала гены других народов.

Известно, что по закону у каждого мусульманина может быть не более четырех законных жен. У Харуна в момент, когда он сменил на троне своего брата, их было три: Азиза, дочь Гитрифа, брата Хайзуран; Гхадир [29]29
  Харун поклялся своему брату никогда не жениться на Гхадир. Она принесла ту же самую клятву, но не успело пройти и месяца после смерти Хади, как они поженились. Однажды, когда Гхадир спала, она внезапно в ужасе проснулась. Ей приснилось, что Хади упрекает ее за брак с Харуном и говорит ей: «Когда придет утро, ты присоединишься ко мне». Через час она умерла.


[Закрыть], в прошлом наложница Хади; и Зубайда, его двоюродная сестра, на которой он женился в 781 или 782 г. (она была дочерью Джафара, одного из сыновей Мансура, и Салсал, сестры Хайзуран). Какова бы ни была ее красота, еще больше ее отличал ум. Лавировать среди десятков женщин, затмевающих друг друга красотой и очарованием, и избегать опасностей в паутине политических хитросплетений было нелегкой задачей. Безусловно, именно она была единственной женщиной, к которой Харун испытывал глубокую привязанность.