Текст книги "Хроники Нарнии. Том 1"

Автор книги: Клайв Стейплз Льюис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава семнадцатая
ОХОТА НА БЕЛОГО ОЛЕНЯ

 Через несколько минут битва уже закончилась: почти все враги были перебиты при первом же натиске Аслана и его спутников. Когда же те, кто оставался в живых, увидели мертвую Колдунью, они бросили поле боя и побежали прочь. Следующее, что хорошо помнила Люси, как Питер и Аслан встретились и приветствовали друг друга. Непривычно было видеть Питера таким: бледным и суровым, выглядевшим намного старше своих лет.

 – Это заслуга Эдмунда, Аслан, – говорил Питер. – Если бы не он, с нами давно было бы покончено. Колдунья обращала в камень один наш отряд за другим, статуи усеяли почти все поле. Но Эдмунда ничто не могло остановить. Он пробился к Колдунье через трех людоедов (до этого она только что обратила в камень одного из твоих леопардов). И у Эдмунда хватило ума ударить мечом по ее жезлу, а не пытаться поразить ее саму, как это делали остальные. Он сломал ее жезл и не превратился в камень. Когда жезл был сломан, у нас появился какой-то шанс, но, к сожалению, нас осталось уж очень мало. И сам Эдмунд страшно изранен. Пойдем проведаем его.

 Они нашли Эдмунда под присмотром госпожи Бобрихи, немного в стороне от поля боя. Он был весь в крови, рот полуоткрыт, а лицо уже приобретало зловещий зеленоватый оттенок.

 – Быстрее, Люси, – сказал Аслан.

 Тогда впервые Люси вспомнила про драгоценный эликсир, который подарил ей Дед Мороз. Ее руки так дрожали, что она с трудом вынула пробку, но в конце концов справилась с этим и влила несколько капель в рот своего брата.

 – Здесь много других раненых, – заметил Аслан.

 Но она все стояла и жадно вглядывалась в бледное лицо Эдмунда, пытаясь понять, подействовал ли эликсир и не надо ли капнуть еще.

 – Знаю, – сердито сказала Люси Аслану. – Но подождите минуточку.

 – Дочь Евы, – грозно продолжал Аслан, – другие тоже пребывают на грани смерти. Неужели еще кто-то должен умереть из-за Эдмунда?

 – Прости меня, Аслан, – попросила Люси.

 Она мгновенно поднялась с колен и пошла вслед за Львом. Следующие полчаса они оба были очень заняты: она лечила раненых, а он оживлял обращенных в камень. Когда, наконец, Люси освободилась и смогла вернуться к Эдмунду, то увидела, что тот уже стоит на ногах и не только полностью исцелился от своих ран, но и выглядит гораздо лучше, чем в последнее время. И тут Люси поняла, что чуть ли не целую вечность Эдмунд выглядел просто ужасно. Причиной же было то, что, побывав здесь в первый раз и получив урок в здешней школе зла, он постоянно поступал плохо, втайне и сам понимая это. Теперь же он стал таким, каким и подобало ему быть в его годы. Он мог смело глядеть в глаза друзьям. Здесь же, на поле боя, Аслан посвятил его в рыцари.

 – А он знает, – шепотом спросила Люси у Сьюзен, – что пришлось пережить из-за него Аслану? Знает ли он, что сделала Колдунья?

 – Тише, – сказала ей Сьюзен. – Разумеется, он ничего не знает.

 – Надо ли ему рассказать об этом?

 – Нет! Конечно же, не надо! – ответила Сьюзен. – Для него это будет так ужасно! Подумай, что бы ты чувствовала, окажись на его месте!

 – Именно поэтому я и считаю, что он должен все узнать, – сказала Люси.

 Но их прервали и не дали закончить разговор.

 Ночь они провели тут же. Я не знаю, как Аслан сумел раздобыть для всех еду, но в семь часов вечера все сидели на траве и пили превосходнейший чай. На следующее утро войско свернуло лагерь и выступило в поход вниз по течению реки. А еще через день, как раз к тому времени, когда пора было пить чай, они достигли ее устья. Перед ними на невысоком холме предстал замок Каир-Паравель. Между замком и войском лежала песчаная полоса, усеянная камнями и маленькими лужицами соленой воды с водорослями и запахом моря, а дальше, на много миль – голубовато-зеленые волны. Волны мерно набегали на песок и откатывались назад. Пахло морем, кричали чайки! Слышали вы их хоть раз? Тогда представили, как они звучали в тот предвечерний час?

 Вечером, после чая, дети все вместе выбрались на берег и, скинув туфли и чулки, босиком бродили по мокрому песку. Следующий день был полон всякими торжествами. В Парадном Зале замка Каир-Паравель (а это удивительный зал – потолок из слоновой кости, западная стена в драпировках, сплетенных из павлиньих перьев, а с востока двери открывались прямо на море) в присутствии всех друзей, под звуки фанфар, Аслан возложил на головы детей короны и возвел на каменные троны. Зал был заполнен народом, который кричал:

 – Многая лета королю Питеру!

 – Многая лета королеве Сьюзен!

 – Многая лета королю Эдмунду!

 – Многая лета королеве Люси!

 Аслан торжественно сказал:

 – Тот, кто однажды стал королем или королевой Нарнии, вовеки пребудет королем или королевой. Носите же с честью свои короны, Сыны Адама! Носите их с честью, Дочери Евы!

 Сквозь широко распахнутую восточную дверь доносились голоса морского народа – водяных и тритонов, русалок и наяд – они плавали у самого берега и пели песни в честь новых королей и королев.

 Дети взошли на свои троны; первым делом они начали награждать и чествовать своих друзей – фавна Тумнуса, чету Бобров, великана Громыхало Бычью Шкуру, леопардов, добрых кентавров, добрых гномов и другого льва. Всю ночь в Каир-Паравеле народ забавлялся на пиру музыкой, танцами и золотым фейерверком. Сверкало золото, лилось вино; к музыке в замке присоединялась музыка с моря – странная, но очень мелодичная и трогательная.

 В самый разгар веселья и ликования Аслан незаметно ушел. Когда короли и королевы заметили, что Аслана с ними больше нет, они никому об этом не сказали, потому что господин Бобер заранее предупредил их:

 – Как он приходит, так и уходит. Сегодня он с вами, а завтра его уже нет. Он не любит подолгу задерживаться на одном месте, ведь есть и другие края, которые тоже требуют его внимания. А здесь, можно считать, уже все в порядке. Конечно, он будет часто навещать вас. Только не надо его торопить. Вы же понимаете – это дикий, а не ручной лев.

 Теперь эта история почти (но еще не совсем) закончена. Мне остается лишь рассказать о том, как эти короли и королевы счастливо правили Нарнией – очень долго и очень удачно. Поначалу у них много времени уходило на поиски и уничтожение уцелевших врагов. Прошло много лет, а к ним постоянно приходили вести о том, что там-то и там-то, чаще в самых диких углах страны, затаились некие злобные твари и, выходя из своих укрытий, появляются то тут, то там, убивая всех, кто им ни попадется. Один месяц речь шла о волке-оборотне, другой – о ведьме. Все-таки они справились с лиходейским племенем.

 Потом издали прекрасные законы и поддерживали мир. Следили, чтобы хорошие деревья не рубили безо всякой надобности. Они освободили юных гномов и сатиров от обязательного посещения школы. Они не позволяли тем, кто любит совать нос в чужие дела, докучать простому народу, который хотел жить сам и не мешать жить другим. Они прогнали свирепых великанов (совершенно другой фамилии, чем великан Громыхало) с северных границ Нарнии, когда те вздумали было начать свои разбойные походы. Они заключили союз и дружбу со странами, лежащими за морем, ездили туда с визитами и сами торжественно принимали царственных гостей. И по мере того, как год уходил за годом, сами росли и менялись. Питер стал высоким широкоплечим мужчиной, прославился как великий воин, и соседи, и подданные прозвали его Питер Великолепный. Сьюзен превратилась в высокую грациозную даму с длинными черными волосами, и короли из заморских стран слали к ней чрезвычайные посольства, испрашивая ее руки; народ же называл ее Сьюзен Прекрасной. Взрослый Эдмунд был серьезнее и спокойнее, чем Питер, отличался рассудительностью и прославился как мудрый судья и советник; его называли Эдмундом Справедливым. Что же касается Люси, то она оставалась такой же, какой и была – золотоволосой, всегда веселой; и принцы в тех краях мечтали, чтобы она стала их женой, а подданные прозвали ее Люси Отважной.

 Так они и жили в великом счастии и славе и если порою и вспоминали свою прежнюю жизнь в нашем мире, то она казалась им каким-то давним сном. Но вот однажды, в канун Нового года, фавн Тумнус, уже вполне зрелый фавн, начинавший полнеть, спустился вниз по реке и принес им весть: в его краях объявился Белый Олень, тот самый, который исполнит любое ваше желание. Тотчас же короли и королевы вместе с самыми близкими своими придворными, с собаками и рожками, отправились на охоту, в Западные Леса, выслеживать Белого Оленя. Но выслеживать его пришлось недолго, ибо он появился перед ними сразу, как только они въехали в лес. А потом огромными прыжками понесся прочь, по ровным полянам и оврагам, сквозь лесные чащобы и прогалины. Когда у всех придворных кони выдохлись, только короли и королевы, вчетвером, продолжали погоню, пока не очутились в самых глухих дебрях. И вот король Питер сказал:

 – Прекрасные мои родичи, прошу вас, сойдите с коней, чтобы мы могли продолжить погоню пешком. Клянусь, за всю мою жизнь мне еще не приходилось преследовать столь достойную добычу.

 – Сир, – ответили ему остальные, – и нам не доводилось встречать подобного ему.

 Вы, конечно, понимаете, что, пробыв так долго королями и королевами, они и разговаривать стали иначе, нежели прежде.

 Они слезли с коней и, привязав их к деревьям, поспешили, теперь уже пешком, в самую глухую часть леса. Когда они прошли совсем немного, королева Сьюзен вдруг остановилась и сказала:

 – Прекрасные мои братья, не находите ли вы, что мы столкнулись с великим чудом? Мы видим перед собою железное дерево.

 – Сударыня, – ответил король Эдмунд, – если вы присмотритесь повнимательнее, то поймете, что это всего лишь железная колонна, на вершину которой подвешен фонарь.

 – Клянусь Гривой Льва! – воскликнул король Питер. – От этого фонарь не становится менее странным. Кому и зачем понадобилось ставить его здесь, в лесной чаще, среди густых и высоких деревьев, ибо даже если б он мог гореть, то свет его не прорвался бы сюда?

 – Сир, – сказала королева Люси, – очевидно, когда здесь ставили фонарь, леса вокруг него еще не было, или деревья рядом с ним были еще совсем маленькие. Присмотритесь, это еще совсем, молодой лес, тогда как железный столб очень старый.

 Они долго рассматривали столб, пока не заговорил король Эдмунд:

 – Не знаю отчего, но вид этого фонаря на столбе вызывает во мне странное чувство... Может быть, я когда-то видел его во сне... или нет – снился мне не этот столб, а то, что я сплю и во сне вижу этот фонарь...

 – Сир, – согласились остальные, – и нам он навевает такое же чувство.

 – А у меня, – добавила королева Люси, – вдобавок и предчувствие, что если мы пройдем дальше за этот фонарь, то с нами случится, нечто необыкновенное... не знаю, то ли какое-то странное приключение, а то и великая перемена в нашей судьбе.

 – Сударыня, – удивился король Эдмунд, – ив моей душе пробудилось такое же предчувствие.

 – И в моей, прекрасный брат мой, – отозвался король Питер.

 – В моей – тоже, – подтвердила королева Сьюзен. – Поэтому, если вам угодно послушаться моего совета, идем отсюда поскорее. Вернемся туда, где остались наши лошади, и прекратим эту погоню. Оставим в покое Белого Оленя.

 – Сударыня, – ответил король Питер, – я должен просить вашего прощения, но вашему совету я последовать не могу. Вспомните, с тех пор, как мы стали королями и королевами Нарнии, ни одно дело, которое мы затевали, мы не бросали на полпути, будь то битва, походы, дела правосудия, поиски приключений или развлечения. Именно поэтому нам удавалось все, за что бы мы ни брались.

 – Сестра, – сказала королева Люси, – наш царственный брат совершенно прав. Великий будет нам стыд, если страх, либо некое предчувствие заставит нас отказаться от столь счастливо начавшегося приключения. Не стоит упускать этого благородного зверя.

 – И я скажу то же самое, – присоединился король Эдмунд. – К тому же я сгораю от нетерпения узнать, зачем поставлен здесь этот столб, и по доброй воле не поверну назад, если даже мне посулят самые знаменитые сокровища Нарнии и заморских стран!

 – Ну что же, да будет с нами Аслан! – воскликнула королева Сьюзен. – Если таково ваше желание, пойдем же поскорее дальше и испытаем все приключения, что уготовила нам судьба!

 Короли и королевы вступили в чащу. И стоило им пройти по ней двадцать шагов, как они вспомнили, что вещь, которая их так удивила, называется Фонарным Столбом. А когда прошли еще двадцать шагов, внезапно обнаружили, что прокладывают себе путь не сквозь сплетения веток, а через меховые пальто. А в следующий миг они все вывалились из платяного шкафа в какую-то пустую комнату, и уже не королями и королевами в охотничьих одеяниях, а прежними Питером, Сьюзен, Эдмундом и Люси в обычной их одежде. Был тот же самый день и тот же самый час, когда они вошли в шкаф, чтобы спрятаться от миссис Макриди. Сама миссис Макриди была еще в коридоре, они слышали, как она беседовала с туристами. К счастью, в пустую комнату она их не повела, поэтому дети избежали неприятной встречи.

 На этом, наверно, можно было бы закончить нашу историю. Но дети чувствовали, что должны честно объяснить профессору, почему у него в шкафу нет четырех пальто. Профессор, бесспорно, по-своему весьма замечательный человек, не стал им говорить обычных в таких случаях вещей вроде: “Не болтайте глупостей!” или “Нехорошо лгать!”. Он поверил всему, о чем они ему рассказали, и сказал:

 – Не думаю, чтобы вышел какой-то толк, если вы снова попробуете пройти сквозь шкаф и поискать там пальто. Этим путем вам в Нарнию больше не попасть. Да и вряд ли эти пальто кому-нибудь понадобятся, если вы даже сумеете вернуть их... А Нарния... Хм... Конечно же, вы еще вернетесь туда. Ведь вам же было сказано, кто однажды стал Королем Нарнии, тот пребудет им всегда. Но дважды через один и тот же вход вам туда не пройти. И не пытайтесь сами снова найти этот вход. Если вы туда вернетесь, то скорее всего тогда, когда меньше всего будете об этом думать. И не стоит вам слишком часто говорить о Нарнии даже друг с другом... Что? Как вы узнаете, что снова окажетесь у входа? Ну, это вы сами поймете. Такие вещи сразу говорят сами за себя... Поэтому помалкивайте, но глядите в оба... И все-таки, я хочу знать, чему их учат в этих школах?

 И это был уже самый настоящий конец приключениям в платяном шкафу. Но если профессор был прав, то приключения в Нарнии только начинались.

КОНЬ И ЕГО МАЛЬЧИК

Глава первая
НАЧАЛО ПУТЕШЕСТВИЯ

Мы расскажем здесь об одном приключении, которое произошло в Нарнии и Калормене, а также в землях, расположенных между ними. Это было в Золотой Век Нарнии, в дни Верховного Короля Питера, правившего страной вместе со своим братом и сестрами.

 В то время далеко к югу от Нарнии, в обширной и могущественной стране Калормен, на берегу небольшого морского залива жил бедный рыбак по имени Аршиш, а вместе с ним мальчик Шаста, который считал его своим отцом.

 Почти каждый день с раннего утра Аршиш отправлялся на лодке ловить рыбу, а после полудня запрягал в маленькую тележку ослика, грузил свой улов и отправлялся продавать его в селение, расположенное несколькими милями южнее залива. Если торговля была удачной, Аршиш возвращался домой в довольно хорошем расположении духа и почти не ругал Шасту. Но если день оказывался неудачным, то он принимался обвинять мальчика во всех своих бедах, а порою даже бил его. Надо сказать, придраться к Шасте было нетрудно, ведь в его обязанности входила уйма всяких дел: чинить и чистить сети, готовить ужин, убираться в доме – всего и не упомнишь. Что-нибудь обязательно оказывалось сделано не так, и повод наказать Шасту при желании всегда можно было найти.

 Шасту совсем не интересовало селение, что лежало к югу от их жилища: Аршиш несколько раз брал его с собою, и мальчик уже знал, что там нет ничего привлекательного. Люди, которых он видел в деревне, были точь-в-точь такие же, как и его отец – в длинных грязных одеждах, деревянных башмаках с загнутыми кверху носками и тюрбанах на головах, бородатые, медлительные. Говорили они все время о вещах, которые Шасте казались донельзя скучными. Но вот местность на севере занимала его чрезвычайно – в ту сторону отец и сам не ходил, и ему строго запрещал. Поэтому, занимаясь починкой сетей, – а более нудной работы, по-моему, на свете не сыскать – он часто с тоской поглядывал на север. Но в той стороне виднелся лишь поросший травой склон, мягко поднимавшийся к дальнему гребню холмистой гряды. А за гребнем было пустое небо, по которому изредка пролетала какая-нибудь птица.

 Иногда Аршиш ездил по делам в ту сторону, и тогда Шаста спрашивал его:

 – О мой отец, что находится там, за холмами?

 Если рыбак возвращался в скверном настроении (что бывало с ним частенько), ответом была увесистая затрещина да приказ заниматься своим делом. Когда же дела у Аршиша шли хорошо, он отвечал:

 – О сын мой, не позволяй праздному разуму смущать твою душу бесполезными вопросами. Истинно сказал поэт: “Корень преуспевания – прилежание в делах, но если кто тратит время на расспросы о том, что его не касается, то правит корабль своей глупости прямо на скалу нищеты”.

 И Шаста понемногу уверовал: там, за холмами, расположено нечто приятно таинственное, но отец почему-то скрывает это от него. На самом же деле рыбак и сам не знал, что лежит дальше к северу. Но это его совершенно не занимало, у него был очень практичный склад ума.

 Как-то возле их дома остановился ехавший с юга незнакомец. Он был совсем не похож на людей, которых Шасте доводилось видеть до сих пор. Ехал он верхом на статном, сером в яблоках, коне; хвост и грива коня развевались по ветру, а сбруя была инкрустирована серебром. Голову путника покрывал роскошный тюрбан, из середины которого выглядывал шлем. На всаднике была кольчуга, у пояса висела кривая сабля, на спине – круглый щит, усыпанный бронзовыми шишечками. Сам он был темнолиц, что, впрочем, совсем не удивило Шасту – весь народ в Калормене такой же. Но он поразился бороде незнакомца, выкрашенной в красный цвет и блестевшей от душистого масла. На голой руке незнакомца сверкал золотой обруч, и Аршиш сразу понял, что этот человек – тархан (так в Калормене звали самых знатных вельмож). Поэтому рыбак встал на колени и так низко наклонил голову, что борода его коснулась земли. Шасте он сделал знак проделать то же самое.

 Всадник потребовал приюта на ночь, и, разумеется, рыбак не посмел ему отказать. На стол тархану подали лучшее, что нашлось в доме, но тот совсем не обратил на это внимания. Шасте – как всегда, если у рыбака были гости, – дали кусок хлеба и велели убираться из дому. В таких случаях он обычно шел к ослику, в его маленькое тростниковое стойло, и ложился там спать. Но сейчас спать было еще рано, и Шаста, кому никто не удосужился объяснить, как нехорошо подслушивать чужие разговоры, уселся возле двери и прижался ухом к щели, чтобы узнать, о чем же говорят взрослые. И вот что он услышал:

 – Так вот, хозяин, – говорил тархан, – я хочу купить у тебя этого мальчишку.

 – О господин мой! – произнес рыбак таким льстивым голосом, что Шаста сразу же представил себе, как алчно тот глядел при этом. – Есть ли на свете такая цена, которая вынудит твоего покорного слугу, хоть он и беден, продать в рабство единственное свое дитя, свою плоть и кровь? Разве не сказал поэт – и превосходно сказал: “Естественные узы сильнее всякого принуждения”? И еще он сказал: “Отпрыски драгоценнее алмазов”!

 – Может быть, дело именно так и обстоит, – язвительно отвечал гость. – Но тот же поэт сказал не менее превосходную вещь: “Кто пытается обмануть разумного, тот заголяет свою спину для наказания”! Не отягощай свои старые уста заведомой ложью. Ясно, что этот мальчик не может быть твоим сыном, потому что лицо твое не светлее моего, а мальчик светлокожий и белокурый, как те прекрасные, но проклятые варвары, что населяют дальний север.

 – Как хорошо сказал тот, – воскликнул рыбак, – кто изрек: “Щит предохранит нас от меча, но лишь око мудрости может отвратить от нас любую беду!” Ты прав, о гость мой! Узнай же, грозный мой гость, что по причине крайней нищеты не смог я вовремя взять жену, и поэтому у меня никогда не было своих детей. Но в тот самый год, когда наш могучий тисрок (да живет он вечно!) начал свое великое и благотворное царствование, в одну лунную ночь богам было угодно лишить меня сна. Я встал со своего ложа, вышел из этой лачуги и направился к взморью, чтобы полюбоваться луной, охладить тело и вдохнуть свежего воздуха.

 И вот, подойдя к самой воде, я услышал плеск весел, а потом увидел, как лодка идет, пересекая залив, как раз к тому месту, где стоял я. Мне почудился чей-то слабый крик. Вскоре волны выбросили лодку на сушу. В ней не было никого, кроме неизвестного мне человека, изможденного голодом. Он оказался мертв, но тело его еще не остыло, из чего я заключил, что он умер всего несколько минут назад. Я увидел в лодке пустой бурдюк, в котором не осталось ни капли воды, а затем и ребенка, оказавшегося, к счастью, еще живым. “Несомненно, – сказал я себе, – этот несчастный потерпел кораблекрушение, и боги распорядились так, что он уморил голодом себя, дабы этот младенец не исчез с лица земли”. И, памятуя, что боги рано или поздно вознаградят того, кто помогает бедствующим и нуждающимся, а также движимый состраданием – ибо слуга твой получил от природы нежное сердце...

 – Можешь избавить себя от восхваления своей персоны, – прервал его тархан. – Все знают, что ты успел уже десятикратно возместить расходы на пропитание ребенка, заставив его работать на себя с утра до вечера. Поэтому скажи мне сразу, какую цену ты за него просишь, потому что я уже устал от твоего празднословия.

 – Ты сам только что мудро сказал, господин мой, – отвечал Аршиш, – что своей работой мальчик приносит мне большую пользу, не поддающуюся оценке в деньгах. И я не могу не принять это в расчет, назначая цену. Если я продам мальчика, мне, конечно, придется либо купить, либо нанять другого, который будет выполнять его работу...

 – Я дам тебе за него пятнадцать полумесяцев, – сказал тархан.

 – Пятнадцать! – вскричал Аршиш, а потом послышался звук, напоминающий нечто среднее между хныканьем и визгом. – Пятнадцать – за опору моей старости, за радость моих очей! Ты просто смеешься над седой моей бородой! Даже тархану это не позволено! Моя цена – семьдесят!

 Тут Шаста поднялся и, ступая на цыпочках, пошел прочь. Все, что его интересовало, он уже узнал, а как торгуются, он не раз наблюдал в деревне и догадывался, что будет дальше. Аршиш, конечно, продаст его за сумму, намного большую, чем пятнадцать полумесяцев, но намного меньшую, чем семьдесят. Он считал, что рыбаку и тархану понадобится не меньше часа, чтобы прийти к окончательному соглашению.

 Только не думайте, будто Шаста чувствовал то же, что и вы, доведись вам вдруг узнать о замыслах ваших родителей продать вас в рабство какому-то незнакомцу. Во-первых, его жизнь и так мало отличалась от рабской, ведь он был уже достаточно большим и все понимал. Во-вторых, он мог надеяться, что великолепный всадник на могучем коне будет обращаться с ним лучше, чем Аршиш. Кроме того, подслушав рассказ о том, как его нашли в лодке, он испытал сильное волнение и даже некоторое облегчение. Ему часто бывало очень грустно оттого, что он не чувствовал никакой любви к старому рыбаку. Между тем он знал: хорошие дети должны любить своих родителей. А теперь оказалось, что они с Аршишем даже не родственники. Это сняло с его души огромную тяжесть.

 – Значит, я могу оказаться кем угодно! – думал он. – Может быть, я сын какого-нибудь тархана или сын тисрока (да живет он вечно!), или даже бога!

 Он стоял перед домом на заросшей травой площадке и размышлял о своей участи. Быстро сгущались сумерки, на небе появилось несколько звездочек, но запад еще сохранял следы недавнего заката. Неподалеку конь чужеземца, привязанный длинным поводом к железному кольцу в стене, щипал траву. Шаста, проходя мимо, похлопал коня по шее. Тот продолжал пастись, не обращая на мальчика никакого внимания.

 Но тут мысли Шасты приняли несколько иное направление.

 – Хотел бы я знать, что за человек этот тархан, – проговорил он вслух. – Вот было бы славно, окажись он добрым. Я знаю, что в домах больших вельмож некоторые рабы почти ничего не делают. Они только носят красивые одежды и каждый день едят мясо. А может быть, он возьмет меня с собою на войну, и там я спасу ему жизнь. За это он, конечно, меня освободит или даже усыновит, подарит мне дворец, карету и полное воинское снаряжение. Хотя он может оказаться человеком жестоким, просто ужасным. Возьмет закует меня в кандалы и пошлет работать в поле. Вполне возможно, а кто ему запретит? Как бы узнать это наверняка? Готов спорить на что угодно, этот конь все знает, вот только рассказать мне ничего не может...

 Конь поднял голову. Шаста погладил его гладкую, будто атласную, морду и сказал:

 – Если бы ты, дружище, умел говорить!

 И тут ему показалось: он спит и видит сон, потому что конь произнес вполне отчетливо, хотя и очень тихо:

 – Я умею...

 Шаста, как зачарованный, глядел в огромные глаза Коня, и его собственные глаза от удивления стали почти такими же большими.

 – Как же ты научился говорить? – воскликнул он.

 – Тише! Зачем кричать? – остановил его Конь. – Кто научил... Там, где я родился, почти все животные – говорящие.

 – Где же это? – спросил Шаста.

 – В Нарнии, – произнес Конь. – В счастливой стране Нарнии

 – в краю поросших вереском гор, чистых полноводных рек, извилистых долин, мшистых пещер и горных лугов, в краю густых лесов, наполненных звоном молоточков гномов... А какой в Нарнии душистый воздух! Один час жизни там лучше, чем тысяча лет в Калормене!

 Й он закончил свою речь тихим ржанием, очень похожим на вздох.

 – Как же ты попал сюда? – спросил Шаста.

 – Меня украли или, если тебе это больше нравится, взяли в плен, – отвечал Конь. – Я был тогда всего лишь глупым жеребенком. Мать предупреждала меня, чтобы я не забредал на южные склоны гор, в Арченланд, но я ее не слушался. И, клянусь Гривой Льва, поплатился за свою дурость. Уже много лет провел я в рабстве у людей, скрывая от них истинную свою природу и притворяясь таким же бессловесным и неразумным, как их кони...

 – Но почему же ты сразу не сказал, кто ты такой?

 – Даже с самого начала я не был настолько глуп. Стоит людям узнать, что я умею говорить, и они начнут показывать меня на ярмарках и сторожить тщательнее, чем обычно. И тогда пропадет единственная моя надежда на избавление.

 – Но почему... – начал было Шаста, но Конь прервал его.

 – Подожди, – сказал он. – Нам нельзя тратить время на праздные расспросы. Ты хотел узнать о тархане, моем хозяине. Так вот – он плохой человек. Со мною он обращается вполне сносно, потому что такой хороший боевой конь, как я, стоит очень дорого. У него хватает ума не губить меня скверным обращением. Но вот с людьми... Тебе лучше умереть сегодня ночью во сне, чем войти рабом в дом этого человека...

 – Тогда я убегу, – пробормотал побледневший Шаста.

 – Да, это будет лучше, – согласился Конь. – Но почему бы тебе не убежать вместе со мной?

 – А ты тоже хочешь бежать? – спросил его Шаста.

 – Да, если ты согласен бежать вместе со мною, – отвечал Конь.

 – Это редкая удача для нас обоих. Ты же понимаешь, если я убегу без всадника, всякий, кто меня увидит, подумает: “Это потерявшийся конь” – и начнет меня сразу же ловить. А если со мною будет всадник, у меня появится шанс пройти через всю их страну. Поэтому ты можешь очень помочь мне. Но если ты убежишь один, подумай, далеко ли ты уйдешь на этих твоих нелепых человеческих ногах (глупее ничего не придумаешь – вот что я думаю о таких ногах)... Тебя нагонят и поймают в два счета. Но со мною ты уйдешь от любой погони. Значит, я могу помочь тебе. Надеюсь, ты умеешь ездить верхом?

 – Конечно, – сказал Шаста. – Я часто езжу верхом на нашем осле...

 – Верхом – вот на нем? – фыркнул Конь с выражением крайнего презрения. И он хотел еще что-то добавить, но вместо слов у него получилось резкое, отрывистое ржание. – Это ты называешь – верхом! Йо-го-го-го!

 Говорящие Лошади, когда сильно рассержены, всегда начинают говорить с сильным лошадиным акцентом. Успокоившись, Конь продолжал:

 – Короче говоря, ездить верхом ты не умеешь. Это серьезное препятствие для наших планов. Когда мы отъедем подальше, мне придется научить тебя этому. Но, надеюсь, хоть падать-то ты можешь?

 – Ну, упасть сумеет каждый, – сказал Шаста.

 – Нет, я спрашиваю не о том, сумеешь ли ты свалиться на землю. А о том, сумеешь ли ты потом встать сразу на ноги, не реветь, и снова влезть, и снова упасть, и снова встать и влезть, и не бояться, что упадешь снова?

 – Я ... я постараюсь, – неуверенно промямлил Шаста.

 – Бедный детеныш! – сказал Конь уже мягче. – Я и забыл, что ты еще жеребенок! Со временем я сделаю из тебя превосходного наездника... Но вернемся к нашему теперешнему положению. Нам нельзя пускаться в путь, пока те двое, в хижине, не уснут. Чтобы не тратить время понапрасну, обговорим наши планы. Мой тархан сейчас держит путь на север, к огромному городу, который они называют Ташбаан, ко двору их тисрока...

 – Послушай, – Шаста был поражен тоном, каким Конь произнес это слово. – Ты забыл добавить: да живет он вечно!

 – Зачем? – возмутился Конь. – Я – свободный нарнианин, почему же я должен говорить так, как говорят рабы и дураки? Я же не хочу, чтобы он жил вечно, и знаю, что не будет он жить вечно, желай я ему это или не не желай... А ты, как я вижу, тоже с нашего вольного Севера, поэтому пусть в наших беседах с тобой больше не будет этого рабского южного языка!.. Так вот, как я уже сказал, мой хозяин держит путь на север, в Ташбаан.

 – Значит, нам лучше бежать на юг?

 – Ни в коем случае, – отрезал Конь. – Видишь ли, он считает, что я такой же немой и неразумный, как все их кони. А если бы я и в самом деле был таким, то, оказавшись на воле, я пошел бы назад, домой, к своему стойлу в своей конюшне – то есть к его дворцу, который к югу отсюда, в двух днях пути. Ему никогда не взбредет в голову, что я могу сам отправиться на север. Ну, а если не найдет меня дома, то решит, что кто-то из той деревни, что мы недавно проехали, выследил и украл меня.

 – Уррра! – воскликнул Шаста. – Значит, на север! Всю жизнь меня тянуло на север!

 – Разумеется, – ответил Конь. – Так и должно было быть. В тебе говорила вольная кровь северянина. Только не надо так громко кричать об этом... Впрочем, мне кажется, им уже пора заснуть.