Текст книги "Пол Келвер"

Автор книги: Клапка Джером Джером

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 27 страниц)

На сцене я столкнулся с Мармедьюком Тревором.

– Вы непременно должны увидеть мой выход, – потребовал он.

– В следующий раз, – взмолился я. – Я только что с парохода.

Он перешел на шепот.

– У меня к вам будет дело. Я, видите ли, собираюсь открыть свой театр – не сейчас, конечно, со временем. Выкройте как-нибудь минуточку, мы все обговорим. Но, умоляю вас, никому ни слова!

Я пообещал хранить тайну.

– Если у меня это выгорит, я бы хотел предложить вам написать для нас пьесу. Вы знаете, что нужно публике. Мы все обсудим.

И он воровато шмыгнул за кулисы.

Ходгсон, прячась в складках занавеса, смотрел на зал.

– Свободны два места в партере и шесть на галерке, – сообщил он мне. – Для четверга неплохо.

Я выразил свое удовлетворение.

– Я знал, что у вас получится, – сказал Ходгсоа – Я это сразу понял, как только увидел вашу комедийку в Королевском театре. Я никогда не ошибаюсь.

Мне захотелось указать ему на то, что кое-какие его пророчества не сбылись, но не хотелось его расстраивать. Он пребывал в привычно безмятежном расположении духа; он знал, что равных ему нет. Я помчался на Куинс-сквер. Позвонил два раза, но никто мне не открыл. Потеряв всякую надежду, я уже собрался было позвонить в третий и последний, как тут на крыльцо поднялась Нора. Она выходила за покупками и была нагружена свертками и пакетами.

– Руку я тебе пожму чуть позже, – засмеялась она, открывая дверь – Надеюсь, не долго ждал? Бедняжка Аннет совсем оглохла.

– Осталась одна Аннет? – спросил я.

– Кроме нее – ни души. Ты же знаешь, что это был за чудак. Прислуги мы не держали. Порой меня это страшно бесило. Но против его желаний я идти не хотела, да и сейчас не хочу. Пусть уж останется все как есть.

– А почему он терпеть не мог прислугу? – спросил я.

. – Просто так. – ответила она. – Если бы была какая-нибудь причина, я бы его разубедила. Она остановилась у дверей мастерской. – Выложу свертки и приду к тебе.

В камине пылали поленья, и тонкие лучики света прорезали погруженную – во мрак огромную пустую комнату. Высокий дубовый табурет стоял на своем обычном месте – рядом с рабочим столом старого Делеглиза, на котором лежала тускло мерцающая медная доска; гравюра была не закончена. Я осторожно пошел по скрипучим половицам, поминутно останавливаясь; мастерская показалась мне какой-то призрачной галереей, на стенах которой висят потускневшие портреты живых и мертвых. Немного погодя появилась Нора; она подошла ко мне и протянула руку.

– Не будем зажигать лампу, – сказала она. – Так уютней.

– Но я не вижу твоего лица, – возразил я.

Нора сидела на приступочке. Она пошевелила поленья, и они вспыхнули ровным белым пламенем. Теперь можно было разглядеть ее лицо. Она повернулась ко мне. Ясные серые глаза смотрели прямо и твердо, как и всегда. Но на этот раз в них закралась тень, от чего они стали еще глубже, еще ярче. Они многое что мне сказали.

Какое-то время мы говорили о себе, наших планах и делах.

– Том тебе кое-что оставил, – сказала Нора и встала. – Не в завещании, нет, там всего-то было несколько строк, Просто перед смертью просил передать тебе.

И она принесла то, что мне досталось в наследство. Это была картина, которую он ни за что не хотел продавать, его первая удачная работа: ребенок, наблюдающий смерть. «Загадка» – так он назвал ее.

– Он разочаровался в жизни, как по-твоему? – спросил я.

– Нет, – ответила Нора. – В этом я уверена. Он был слишком увлечен своей работой.

– Но он мечтал стать вторым Милле. Он как-то раз мне в этом признался. А умер гравером.

Нора ответила не сразу.

– Я помню его любимое присловье. Не знаю, сам ли он его сочинил или кто другой? «Звезды указуют нам путь. Но цель у нас – Не звезды».

– Что верно, то верно: целим мы в луну, а попадаем в смородиновый куст.

– Это потому, что силу ветра не учитываем, – засмеялась Нора, – Но сочинил же будущий поэт-лауреат комическую оперу? И ведь неплохо получилось!

– Да ты ничего не понимаешь! – вскричал я, – Разве дело в лауреатстве? Шутовской колпак или лавровый венок – какая, в конце концов, разница? Я хочу помочь. Мир кричит от боли, и я услышал этот крик еще в детстве. Я и сейчас его слышу. Я хочу им помочь. Тем, кто погрузился в бездну отчаяния. Я слышу их вопль. Они кричат и днем, и ночью, но их никто не хочет слушать, все затыкают уши. Кричат мужчины и женщины, дети и звери. По ночам я слышу их сдавленный крик. Тихое рыдание ребенка, яростные проклятия мужчины. Собака под ножом вивисектора; загнанная лошадь; устрица, которую мучают часами, чтобы доетавить гурману секундное удовольствие. Все они вопиют ко мне. Беды и невзгоды, боли и тревоги, протяжный, глухой, беспрестанный стон, от которого устали уши Господа; я слышу его днем и ночью. Я хочу им помочь.

Я вскочил. Она погладила меня по лицу; рука у нее была прохладной. Я успокоился.

– Что мы знаем? С диспозицией нас не знакомят, зачитывают лишь приказ, касающийся нашего подразделения. Некоторые считают, что крепость смеха – это последний оплот, куда сползаются разбитые войска. А вдруг это сборный пункт всех сил радости и веселья, и именно оттуда будет нанесен решающий удар? Эта крепость отрезана от главных сил, и гарнизон думает, что о них забыли. Но надо верить командирам и не сдавать позиции.

Я посмотрел в ее нежные серые глаза.

– Что бы я без тебя делал! – сказал я.

– Да? – ответила она. – Я очень рада. И я ощутил крепкое пожатье ее руки.