Текст книги "Пол Келвер"

Автор книги: Клапка Джером Джером

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Опьяненный жестоким азартом победы, я, видимо, принялся желать и дальше, потому что следующее, что я помню, – это как я сижу с мисс Селларс на диване и держу ее за руку, а О'Келли в это время поет сентиментальную балладу, из которой мне на память приходит только одна строчка: «Видно, ангелы Божьи пропели ему о любви, что цветет в моем сердце», с ударением па «сердце». Остальные сидели к нам спиной. Мисс Селларс, проникновенно глядя мне прямо в душу, уронила белокурую головку, правда, несколько великоватую, мне на плечо, оставив там, как я обнаружил на следующее утро, пригоршню пудры.

Мисс Селларс заметила, что безответная любовь – это самая грустная вещь на свете.

Я спросил отважно: «Што вы об этом жнаете?»

– Ах, мужчины, мужчины, – вздохнула мисс Селларс, – все вы одинаковы.

Это походило на выпад против меня лично.

– Не фсе, – пробормотал я.

– Откуда вам знать, что такое любовь, – сказала мисс Селларс, – вы слишком молоды.

О'Келли перешел на «Влюбленных» Салливэна – песенка только-только вошла в моду:

 
Так люби же – хоть день, хоть неделю, хоть год!
Но блаженна любовь, что вовек не пройде-ет!
 

Томные очи мисс Селларс были устремлены на меня; алые губы мисс Селларс подрагивали; лилейная грудь мисс Селларс вздымалась и опадала. Мне показалось, что никогда еще такая красота не воплощалась в одном существе.

– Нет, я жнаю, – вымолвил я, – я люблю вас.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее, но что-то этому мешало. Оказалось, это потухшая сигара. Мисс Селларс заботливо взяла ее и выбросила. Наши губы сомкнулись. Она крепко обняла меня за шею.

– Вот-те и на! – откуда-то издалека послышался голос миссис Пидлс. – Ничего себе!

Дальше я смутно помню вроде бы очень горячую дискуссию, к которой все, кроме меня, проявили, кажется, живейший интерес, причем мисс Селларс очень благовоспитанным ледяным тоном защищала меня от обвинений в том, что я – «не джентльмен», а миссис Пидлс уверяла, что никто этого и не говорил. Спор принял характер замкнутого круга. Ни один мужчина никогда не шел целовать мисс Селларс, не имея на то законного нрава, и не посмеет. Целовать мисс Селларс без драна на то – значило не быть джентльменом. Мисс Селларс призвала меня опровергнуть злобный навет в том, что я – не джентльмен. Я пытался разобраться в ситуации, когда Джармэн, довольно-таки грубо схватив меня за руку, предложил мне пойти спать Мисс Селларс, схватив меня за другую руку, предложила отказаться и не ходить. Пока я был с мисс Селларс, я не хотел идти спать, о чем и сказал. Нежелание уходить было убедительным доказательством того, что я джентльмен, для мисс Селларс, но не для остальных. Спор перешел в иную плоскость – теперь выяснялось, леди ли мисс Селларс. Чтобы доказать это, но мнению мисс Селларс, мне надо было еще раз сказать, что я ее люблю, Я сказал, добавив под влиянием собственных литературных произведений, что готов отдать за нее жизнь, если кровь сердца моего хоть в малой степени послужит доказательством. Это разрешило все сомнения, и миссис Пидлс заявила, что в таких обстоятельствах ей остается только взять назад все, что она сказала; на это мисс Селларс великодушно заметила, что всегда в глубине души считала миссис Пидлс хорошей женщиной.

Общее веселье, тем не менее, куда-то улетучилось, и, видимо, я был в этом отчасти виновен, хотя и непонятно почему. Джармэн явно помрачнел. О'Келли, внезапно осознав, который час, пошел к дверям и обнаружил, что экипажи уже ждут. Жилец с четвертого этажа вспомнил, что надо кончать какую-то работу. Меня клонило в сон.

После отъезда хозяев Джармэн снова предложил мне пойти лечь, и на этот раз я согласился Разобравшись с дверью, я очутился на лестнице. Раньше я как-то не замечал, что она, оказывается, вертикальная. Я, однако, приспособился и взобрался по ней, помогая себе руками. Последний пролет я преодолел быстро и, утомившись, присел, как только оказался в своей комнате. Тут в дверь постучал Джармэн. Я пригласил его войти; он же этого не сделал. Мне пришло в голову, что это, наверно, оттого, что я сижу на полу, упираясь спиной в дверь Открытие весьма позабавило меня, и я расхохотался. Джармэн, ошеломленный, спустился на свой этаж. Лечь в кровать было трудно, потому что комната вела себя странно. Она вращалась. Кровать то оказывалась прямо передо мной, то позади. В конце концов мне удалось ее поймать, когда она проезжала мимо, и даже удержаться, вцепившись в спинку, пока она старалась сбросить меня на пол.

Заснул я, однако, не сразу, но о том, что мне довелось пережить, лучше умолчать.

Глава III

Добрые друзья указывают Полу дорогу к свободе. Но прежде чем отправиться в путь, on идет с визитами.

Утром, когда я проснулся, солнце уже заливало комнату. Я сел и прислушался. Шум, доносившийся с улицы, ясно говорил о том, что день начался без меня. Потянувшись за часами, я не обнаружил их на привычном месте – шаткой тумбочке. Еще приподнявшись, я огляделся. Одежда была разбросана по полу. Одинокий ботинок стоял на стуле у камина; другого видно не было.

За ночь голова моя сильно увеличилась в размерах. Я даже невольно подумал, что, наверное, перепутал и вместо своей надел голову Миникина; если так, надо будет скорее поменяться обратно. Та, что была на мне, во-первых, была очень тяжелая, а во-вторых, жутко болела.

Внезапно картины прошедшей ночи нахлынули на меня и окончательно растрясли. На колокольне по соседству начали бить часы; я сосчитал удары. Одиннадцать часов. Выскочив из постели, я тут же уселся на пол. Вспомнилось, как я отходил ко сну, держась за кровать, а комната кружилась в диком вальсе. Она и до сих пор не успокоилась. Она все еще вертелась, уже не в бешеном вихре, а как-то нехотя, словно утомившись после ночной оргии. Доковыляв до умывальника, я со второй или третьей попытки все-таки засунул голову в таз. Потом, с трудом натянув брюки и добравшись до кресла, сел и постарался, насколько смог, припомнить, что произошло, начав с настоящего и постепенно углубляясь в прошлое.

Чувствовал я себя отвратительно. Это было совершенно ясно. Что-то не пошло мне впрок.

– Сигара крепкая, – сказал я себе слабым шепотом, – не надо было и пробовать. И комната маленькая, а народу много. Да еще столько работы было. Надо почаще бывать на воздухе.

Но тут с некоторым удовлетворением я заметил, что как бы трусливо я ни изворачивался, меня не так-то легко было провести.

– Чепуха, – сказал я себе жестоко, – и не пытайся меня обмануть. Ты напился.

– Не напился, – взмолился я, – не надо говорить «напился» – это так грубо. Я слышал, не все могут пить сладкое шампанское. Оно плохо действует на печень. Пусть это будет печень.

– Напился, – неумолимо продолжал я, – безнадежно, вульгарно напился – как забулдыга в праздник.

– Это в первый раз, – пробормотал я.

– При первой возможности, – был ответ.

– Я больше не буду, – обещал я.

– Так все говорят, – отрезал я. – Тебе сколько лет?

– Девятнадцать.

– Даже не скажешь, что по молодости. И что, ты уверен, что на этом остановишься? Что, начав катиться вниз, не будешь опускаться все ниже и ниже, пока не превратишься в горького пьяницу?

Уронив голову на руки, я застонал. Вспомнились все душеспасительные истории, которые я читал воскресными вечерами. В воображении я уже видел, как неудержимо скатываюсь в могилу от беспробудного пьянства, то героически борясь с искушением, то слабодушно уступая ему, и порок все более овладевает мной. В окружавшей дымке мне привиделось бледное лицо отца, скорбные глаза матери. Я вспомнил Барбару и презрительную усмешку, временами искажавшую ее прелестные черты; вспомнил Уошберна, не переносившего никаких проявлений слабости. Голова моя раскалывалась от стыда за настоящее и от страха перед будущим.

– Это больше не повторится! – вскричал я. – Богом клянусь, никогда! (Юности свойственна пылкость) – Немедленно съеду с этой квартиры, – продолжал я вслух, – прочь из этой нездоровой атмосферы. Я вычеркну ее из своей жизни, и все, что с ней связано! Я все начну сначала, я…

Что-то, прежде неясно маячившее в глубинах моего сознания, выступило на первый план и встало передо мной: пышная фигура мисс Розины Селларс. Она-то что здесь делает? По какому праву она стоит на моем пути к духовному возрождению?

– По праву твоей нареченной невесты, – объяснило мое второе я, мрачно умехнувщись.

– Я что, так далеко зашел?

– Не будем вдаваться в подробности, – ответил я же, – я не хочу на них останавливаться. Но таков результат.

– Но я – я же был не в себе. Я не знал, что делаю.

– Все не знают, когда творят глупости. Но расплачиваться за последствия все равно приходится. К несчастью, это происходило при свидетелях, а она не из тех, от кого легко отделаться. Ты на ней женишься, и вы поселитесь в двух маленьких комнатках. Ее родственники станут твоими. В ближайшее время ты с ними познакомишься получше. Среди них она слывет «леди», по одному этому, ты можешь о них судить. Недурное начало для карьеры, а, мой честолюбивый юный друг? Хорошенькую же ты кашу заварил!

– Что же мне делать? – спросил я.

– Честно скажу – не знаю, – сам я и ответил. День я провел омерзительно. Сгорая от стыда и боясь встретить миссис Пидлс или даже служанку, я сидел в комнате, запершись на ключ. Когда стемнело, и я почувствовал себя лучше – или, вернее, не так худо, я улизнул из дома и немного перекусил: съел копченую рыбешку, запив ее чаем без сахара в кофейне по соседству. Когда напротив меня уселся новый посетитель и заказал горячий хлебец с маслом, я поспешно ушел.

В восемь вечера по дороге с работы заглянул Мини-кин узнать, что случилось. Ища поддержки, я стыдливо открыл ему правду.

– Так я и думал, – сказал он, – с первого взгляда ясно – первоклассное похмелье.

– Я даже рад что так вышло, раз уж все позади, – сообщил я ему, – этот урок я никогда не забуду.

– Знаю, – ответил Миникин, – нет ничего лучше, чем вот так надраться по-крупному, чтобы потом встать на путь добра. Лучше всякой проповеди.

В своей беде я ощущал потребность в мудром совете; а Миникин, хотя и был младше меня, значительно больше разбирался в житейских делах.

– Это еще не самое худшее, – признался я. – Что, ты думаешь, я еще натворил?

– Убил полицейского? – осведомился Миникин.

– Сделал предложение.

– Да, таким тихоням, как ты, стоит только начать – вас ничто не остановит. В тихом омуте… – заметил Миникин. – Хорошая девушка?

– Не знаю, – ответил я, – я знаю только, что мне это ни к чему. Как выпутаться?

Миникин извлек свой левый глаз и принялся протирать его платком – это означало, что он размышляет. Видимо, в его блеске он черпал вдохновение.

– Захомутала тебя?

Я подтвердил, что у него сложилось правильное представление о мисс Розине Селларс.

– Она знает, сколько ты получаешь?

– Она знает, что я живу тут, в мансарде, и сам себе готовлю, – ответил я.

Миникин окинул взглядом комнату.

– Должно быть, очень тебя любит.

– Она думает, у меня талант, – пояснил я, – и что я пробьюсь.

– И готова ждать?

Я кивнул.

– Ну и пусть тогда ждет, – отвечал Миникин, вставив глаз на место. – У тебя куча времени.

– Так она же подавальщица в пивной, а мне надо будет ходить с ней гулять, водить ее куда-нибудь по воскресеньям в гости. Я так не могу. И ведь она права: я обязательно пробьюсь. То-то она ко мне прилипнет. Ужас!

– Как это случилось? – спросил Миникин.

– Не знаю, – ответил я, – я и понятия не имел, что делаю, до самого конца.

– Народу много было?

– С полдюжины, – простонал я.

Отворилась дверь, и вошел Джармэн – он никогда не утруждал себя стуком. На этот раз он не стал меня шумно приветствовать, а молча подошел и сурово пожал мне руку.

– Друг твой? – спросил он, указывая на Миникина.

Я представил их друг другу.

– Горжусь таким знакомством, – сказал Джармэн.

– Рад слышать, – сказал Миникин, – похоже, вам гордиться больше и нечем.

– Не обижайся, – объяснил я Джармэну, – это он такой уродился.

– Чудесный дар, – ответил Джармэн. – Будь у меня такой, знаете, что бы я делал? – Он не стал ждать, пока Миникин ответит. – Нанимался бы за деньги, чтобы портить всякие вечеринки. Не думали, нет?

Миникин ответил, что обдумает это.

– На этом состояние можно сколотить, – уверенно сказал Джармэн. – Жаль, что вас вчера здесь не было, – продолжал он, – могли избавить друга вашего от бездны хлопот. Он вам новости рассказал?

Я разъяснил, что уже поставил Миникина в известность о случившемся.

– Раз уж у вас такой верный и зоркий глаз, – сказал Джармэн, на которого Миникин, по обыкновению, уставился своим стеклянным оком, – то как он, по-вашему, выглядит?

– Как того следует ожидать при данных обстоятельствах, не правда ли? – отвечал Миникин.

– А он знаком с обстоятельствами? Девицу-то видел? – спросил меня Джармэн.

Я ответил, что пока он не удостоился этой чести.

– Тогда самого худшего он не знает, – сказал Джармэн. – В ней сто шестьдесят фунтов, и это еще не предел! Не многовато ли ему?

– Везет некоторым, – заметил Миникин.

Джармэн наклонился и несколько секунд внимательно рассматривал своего нового знакомца.

– Отличная у вас голова, – произнес он, – вся ваша, целиком? Не обижайтесь, – продолжил Джармэн, не дав Миникину ответить. – Я просто думаю, что в такой голове должно быть немало мозгов. Вот, что бы вы ему посоветовали как человек практического склада: яд или камень на шею – и с моста Ватерлоо?

– А никаких сомнений быть не может? – встрял я. – Мы действительно обручились?

– Что касается ее, – радостно уверил меня Джармэн, – то и тени сомнения нет.

– Ну, а если я ей объясню, – возразил я, – что был пьян?

– И как ты ее собираешься в этом убедить? – спросил Джармэн. – Думаешь, из того, что ты ей признался в любви, это и так ясно? Всем остальным – да, но не ей. На это можешь не надеяться. И вообще, если бы всем девушкам приходилось отказаться от добычи только потому, что парни плохо соображали в тот или другой момент, – вы как думаете? – обратился он к Миникину.

Миникин думал, что если бы подобный способ разрешения споров был дозволен, то девушкам оставалось бы только прикрыть лавочку.

Теперь, когда Джармэн счел, что расквитался с Миникином, то стал выказывать ему дружеское расположение. Подтащив свой стул поближе, он пустился с молодым человеком в частный и доверительный разговор, из которого я был исключен.

– Видите ли, – объяснял Джармэн, – случай-то необычный. Вот он собирается стать в будущем поэтом-лауреатом. Представьте, приглашает его принц Уэльский на обед в Виндзорский дворец, а он является с девицей, которая двух слов правильно выговорить не может, да еще и не знает, каким концом ложки суп едят.

– Конечно, разница есть, – согласился Миникин.

– Вот что нам надо сделать, – сказал Джармэн, – надо его вытаскивать. Но, Богом клянусь, понятия не имею как.

– Она его любит? – спросил Миникин.

– Любит она свою собственную идею, – объяснил Джармэн, – что природа создала ее настоящей леди. Разубеждать ее нет смысла, у нее не хватит мозгов понять.

– А если прямо с ней поговорить, – предложил Миникин, – и сказать, что ничего не выйдет?

– Так в том-то и дело, – отвечал Джармэн, – что может и выйти. Этот-то друг… (я слушал их, как заключенный на скамье подсудимых слушает прения сторон, – с интересом, но не имея возможности вмешаться), – он, и как шнурки себе завязать, не соображает. Как раз с такими это и случается.

– Но он же не хочет, – настаивал Миникин, – он сам говорит, что не хочет.

– Это он нам говорит, – ответил Джармэн, – конечно, он не хочет. Я же не сказал, что он идиот от рождения. Но стоит ей придти и распустить нюни – что он разобьет ей сердце, и чтобы он вел себя, как джентльмен, и все такое прочее, – и какой, по-вашему, будет результат?

Миникин признал, что проблема действительно трудная.

– Разумеется, будь на его месте вы или я, мы бы просто посоветовали ей убраться куда подальше, где ее моль не съест, и ждать, пока ее не позовут; этим бы все и кончилось. Но он-то – другое дело.

– Да, он мягковат, – согласился Миникин.

– Не его вина, – объяснил Джармэн, – так уж его воспитали. Он воображает, что девушки – они, как в театре, – ходят и говорят: «Оставьте меня! Как вы смеете!» Может, такие и есть, но только не эта.

– А как это произошло? – поинтересовался Миникин.

– А как это происходит в девяти случаях из десяти? – откликнулся Джармэн. – Он был слегка в тумане, а у нее-то головка ясная. Он малость раскис, и – ну, вы знаете.

– Хитрющие они, девицы, – заметил Миникин.

– Нельзя их осуждать, – великодушно ответил Джармэн, – работа у них такая. Как-то надо себя пристроить. По идее, надо бы все это считать недействительным, если не оформлено в письменном виде и не подписано обязательно на следующее утро. Вот тогда все будет в порядке.

– А нельзя сказать, что он уже обручен? – предложил Миникин.

– Она, прежде чем поверит, потребует ей девушку показать – и права будет, – возразил Джармэн.

– Можно и девушку добыть, – настаивал Миникин.

– Кому сейчас можно доверять? – спросил осторожный Джармэн. – Кроме того, времени нет. Сегодня она дала ему отлежаться – значит, завтра вечером на него обрушится.

– Ничего другого не остается, – сказал Миникин, – как смотать удочки.

– Смотаться, конечно, неплохо бы, – рассудил Джармэн, – только вот куда?

– Ну, необязательно далеко, – сказал Миникин.

– Да она его найдет и побежит за ним, – сказал Джармэн. – Имейте в виду, она сможет за себя постоять. Не надо ее недооценивать.

– Пусть он имя сменит, – предложил Миникин.

– А как он работу найдет? – спросил Джармэн. – Без рекомендаций, без документов. Есть! – вскричал Джармэн, подскочив. – Театр!

– Он что, может играть? – спросил Миникин.

– Он все может, – отозвался мой спаситель, – что большого ума не требует. Вот где ему можно скрыться – в театре! Вопросов там не задают и документов не спрашивают. Господи, как это я раньше об этом не подумал?

– До такого еще дойти надо, – заметил Миникин.

– Зависит от того, куда хочешь дойти, – отвечал Джармэн. И впервые обратившись ко мне за все время дискуссии, он спросил: – Ты петь умеешь?

Я ответил, что умею немного, но перед публикой никогда не выступал.

– Ну-ка, спой что-нибудь, – потребовал Джармэн, – послушаем. Погоди! – рявкнул он.

И выскользнул из комнаты. Было слышно, как он остановился на площадке внизу и постучал в дверь прелестной Розины. Через минуту он вернулся.

– Все в порядке, – объявил он, – ее еще нет. Теперь пой, покажи, на что ты способен. Помни, это вопрос жизни и свободы.

Я спел «Салли с нашей улицы», но, думаю, без большого чувства. Каждый раз, когда в песне звучало имя девушки, передо мной возникали пышные формы и весь облик моей нареченной. Это несколько сдерживало эмоции, что должны были трепетать в моем голосе. Но Джармэн остался доволен, хотя большого восторга не выказал.

– Большим оперным голосом это не назовешь, – прокомментировал он мое выступление, – но для хора, где главное – экономия сил, должно сойти. Теперь вот что тебе надо делать. Завтра с утра прямо идешь к О'Келли и все ему рассказываешь. Он дядька хороший – он тебя подшлифует немного, а может, и познакомит, с кем надо. Тебе везет, сейчас самое время. Тут кое-что наклевывается, и если судьба к тебе не повернется задом, то ты потеряешь свою Дульцинею или как там ее, и не найдешь, пока уже не будет слишком поздно.

В тот вечер настроение не позволяло мне на что-либо надеяться; но я поблагодарил их обоих за добрые намерения и пообещал обдумать их предложение наутро, когда, по общему мнению, я должен был оказаться в более подобающем состоянии, чтобы холодным рассудком оценить положение; они поднялись и ушли.

Через минуту, бросив Миникина одного, вернулся Джармэн.

– Курс акций понизился на этой неделе, – шепнул он, – так что если тебе нужны деньги, не распродавай имущество. Несколько фунтов я могу выделить. Выжми сок из пары лимончиков, выпей, и к утру будешь в порядке. Пока.

Я последовал его совету в отношении лимонов и, найдя его верным, на следующее утро, как обычно, появился в конторе. Лотт и K°, приняв во внимание мое согласие на вычет двух шиллингов из недельного жалованья, посмотрел на все дело сквозь пальцы. Я намеревался, по совету Джармэна, зайти к О'Келли тем вечером в его респектабельный дом в Хэмпстеде, и отправил ему записочку, что зайду. Перед уходом с работы, однако, я получил от него ответ. Он писал, что вечером его дома не будет, и просил зайти в следующую пятницу. Обескураженный, я вернулся домой в подавленном состоянии духа. План Джармэна, суливший столь много надежд и даже привлекательный в дневное время, теперь казался туманным и неосуществимым. Когда я проходил мимо открытой настежь двери квартиры на втором этаже, меня обдало холодом, и я вспомнил об уходе друга, к которому успел привязаться за последние месяцы, несмотря на то что не одобрял его поведения с точки зрения морали. Работать я не мог, как и прежде мучаясь от одиночества. Я немного посидел в темноте, прислушиваясь к скрипу пера моего соседа, старого переписчика, и чувство безысходности, которое на меня всегда навевал этот звук, охватило меня, и стало тоскливей, чем обычно.

В конце концов, может быть, сочувствие леди Ортензии, пусть притворное и преследующее ее личные цели, все же лучше, чем ничего?

По крайней мере; было хоть одно живое существо, которому я оказался нужен, которому было небезразлично мое бытие или небытие, которое, даже из собственных соображений, было готово разделить со мной надежды и горести.

В таком настроении я услышал легкий стук в дверь. В полутемном проеме стояла маленькая служанка, протягивая мне записку. Я взял ее и, вернувшись в комнату, зажег свечу. Конвертик был розовый и пах духами. Адресован он был, причем не таким скверным, как я ожидал, почерком: «Г-ну Полу Келверу, эсквайру». Распечатав его, я прочел:

«Дорогой г-н Пол! Я слышала что как вы забалели после вчера. Баюсь вы слабенький. Нельзя так многоработать а то забалеете и я расержусь. Надеюсь вам уже лутше. Если да то я иду гулять и можете пойтить со мной если будете хорошо себя везти. С любовю. Ваша преданая Рози».

Вопреки орфографии и стилю, странное щекочущее чувство пронизало меня, когда я читал это первое в моей жизни любовное письмо. Глаза заволокло туманом. Сквозь него, успокоившись и размягчившись, я увидел лицо моей нареченной, бесцветное, но зовущее, ее крупные, белые, полные руки, простертые ко мне. Внезапно заторопившись, я дрожащими руками натянул на себя платье; похоже было, что я спешу, действовать, не давал себе времени на раздумья. Одевшись, с непривычным румянцем на щеках и горящими глазами, я спустился вниз и взволнованно постучал в дверь на втором этаже.

– Кто там? – раздался в ответ резкий голос мисс Селларс.

– Это я – Пол.

– Одну минуточку, дорогой, – тон стал заметно мягче. Послышались торопливые шаги, шуршанье одежды, стук задвигаемых ящиков, потом на несколько мгновений воцарилась тишина, и…

– Входите, дорогой.

Я вошел. Комната была маленькая и неубранная, пахло ламповой копотью; но единственное, что я способен был в тот момент видеть, была мисс Селларс – высоко подняв руки, она прикалывала шляпку к пышной копне соломенного цвета волос.

При виде ее вот так, во плоти, чувства мои претерпели разительную перемену. В те минуты, что мне пришлось ждать перед ее дверью, я мучился почти неодолимым желанием повернуть ручку и ворваться внутрь. Теперь же, поддайся я порыву, я бы выскочил вон. Не то чтобы на нее было неприятно смотреть, нет; но сама атмосфера грубости, вульгарности вокруг нее отталкивала меня. Стремление к опрятности – чистоплюйство, если хотите, – зачастую портило мне все удовольствие от любимой отбивной, если ее подавала на стол официантка с грязными ногтями, и сейчас оно же не дало мне обратить внимание на те прелести, которыми мисс Селларс, несомненно, обладала, а напротив, приковало мой взгляд к ее красным, загрубевшим рукам и к бородавкам на них.

– Вы скверный мальчик, – сказала мне мисс Селларс, закончив прикалывать шляпку. – Почему вы не зашли ко мне в обед? Вот не буду я вас целовать.

На лице ее ясно был виден наспех положенный слой пудры; округлые мягкие руки прятались под тесными рукавами из какого-то траурного материала, от одного вида которого я едва не заскрипел зубами. Очень хотелось, чтобы она утвердилась в своем намерении. Но нет, смягчившись, она подставила мне напудренную щеку, и я робко приложился к ней. Вкус напомнил мне тоненькие, непропеченные лепешки, которые пекла жена привратника в нашей школе и продавала нам после уроков – один пенни четыре штуки. Тогда я их любил за свойство насыщать.

У черной лестницы мисс Селларс остановилась и громко позвала миссис Пидлс. Через какое-то время та, задыхаясь, вышла.

– Мы с мистером Келвером идем прогуляться ненадолго, миссис Пидлс. Ужинать я не буду. До свидания.

– До свиданья, милочка, – ответила миссис Пидлс. – Желаю приятно провести время. А где мистер Келвер?

– Тут, за углом, – понизив голос, объяснила мисс Селларс; послышался смешок.

– Малость он нерешительный, а? – предположила миссис Пидлс шепотом.

– Ну уж других-то я навидалась, – тихо ответила мисс Селларс.

– Ладно, из таких нерешительных потом самые крепкие получаются – я по опыту знаю.

– Он будет в порядке. Пока.

Мисс Селларс, застегивая лопнувшую перчатку, подошла ко мне.

– У вас, думаю, девушки еще не было? – спросила мисс Селларс, когда мы повернули на Блзкфрайерс-роуд.

Я признал, что это у меня первый опыт.

– Терпеть не могу ветреных мужчин, – объяснила, мисс Селларс, – поэтому-то вы мне с самого начала и понравились. Вы такие тихие были.

Я пожалел, что природа не наградила меня более буйным темпераментом.

– Сразу было видно – джентльмен, – продолжала мисс Селларс, – Вот, сколько мне предложений делали – сотни, можно сказать. Но я всегда говорила: «Я вас очень люблю как друга, но замуж пойду только за джентльмена». Как думаете, я была права?

Я пробормотал, что только этого и мог от нее ожидать.

– Можете взять меня под руку, – разрешила мисс Селларс, когда мы переходили площадь Сент-Джордж; дальше, по Кенсингтон-Парк-роуд, мы проследовали рука об руку.

К счастью, мне не надо было поддерживать беседу. Мисс Селларс прекрасно справлялась с разговором и одна. Большей частью он шел о ней.

Я узнал, что с детства она инстинктивно стремилась к благородному обществу. Этому не следовало удивляться, зная, что ее семья – со стороны матери, во всяком случае, – находилась в отдаленном родстве с «самыми знатными людьми королевства». Мезальянсы, однако, не редкость в любой среде, не миновала эта участь – просто вопиющая – и ее «мамашу» – увы! Она вышла замуж – за кого бы вы думали? Нипочем не угадаете! – За официанта! Тут мисс Селларс, остановившись посреди Ньюингтонской улицы, чтобы перевести дух от возмущения постыдным поступком своей родительницы, едва не угодила под трамвай.

Ничего хорошего из брака мистера и миссис Селларс не вышло. И стоило ли удивляться – у миссис Селларс один дядюшка на Лондонской бирже, а у мистера Селларса родственники не забирались дальше пивной. Я понял так, что основным его призванием было «сшибать медяки». Потом, однако, мистер Селларс благополучно исчез с горизонта, и катастрофа эта, по крайней мере, окончательно укрепила решимость мисс Селларс извлечь урок из ошибки матери и избегать контактов с людьми низкого происхождения. Она надеялась, что с моей помощью ей удастся вернуть семье подобающее ей положение в обществе.

– Надо мной даже подшучивали из-за этого, – объяснила мисс Селларс, – с самого детства. Я просто вынести не могла, если что-нибудь было – ну, невозвышенное. Вот, один раз, мне всего семь лет было – знаете, что случилось?

Я сознался в неведении.

– Ну, я вам расскажу, – сказала мисс Селларс, – и вы поймете. Дядя Джозеф – это со стороны отца дядя, понимаете?

Я уверил мисс Селларс, что полностью отдаю себе в этом отчет.

– Так вот, раз он приходит к нам, достает из кармана орех и дает мне. А я отвечаю: «Спасибо, только я не ем орехов, которые всякие там приносят». Он так разозлился! А после этого, – разъяснила мисс Селларс, – меня дома стали звать – принцесса Уэльская. Я буркнул, что это очень мило.

– Некоторые говорят, – добавила мисс Селларс, хихикнув, – что мне это подходит; чепуха, конечно.

Не найдясь, что ответить, я промолчал. Это, казалось, огорчило мисс Селларс.

Пройдя Клэпем-роуд, мы повернули в улочку, застроенную двухэтажными домиками.

– Вы не зайдете поужинать? – предложила мисс Селларс. – Мама будет очень рада.

Я нашел в себе мужество сказать, что неважно себя чувствую и лучше пойду домой.

– Ну зайдите хоть на пять минут, дорогой. А то будет неудобно. Я сказала, что мы придем.

– Может, лучше не надо, – упирался я, – как-нибудь в другой раз. – Я сознался, что думаю, что в этот вечер просто не смогу произвести должного впечатления.

– Не надо так стесняться, – сказала мисс Селларс. – Я не люблю стеснительных – слишком стеснительных. Глупо это.

И мисс Селларс решительно взяла меня за руку, из чего сразу стало ясно, что высвободиться я смогу, только затеяв на улице нелепую возню; не будучи к этому готов, я покорно сдался.

Мы постучали в дверь одного из домиков. Мисс Селларс так и не выпустила мою руку, пока нам не открыл дверь долговязый молодой человек без пиджака, и пока дверь не затворилась за нами.

– Что, джентльмены больше не носят пиджаков по вечерам? – ядовито спросила мисс Селларс молодого человека. – Новая мода?

– Не знаю я, что джентльмены носят по вечерам, а что не носят, – отрезал долговязый, который, видимо, был настроен далеко не миролюбиво. – Вот если найду какого-нибудь на этой улице, то спрошу и расскажу тебе.

– Мать в гостиной? – осведомилась мисс Селларс, пропуская его ответ мимо ушей.

– Все в общей комнате, если ты о ней, – ответил долговязый, – вся чертова родня собралась. Если проберетесь к стенке и не будете дышать, может, и вам места хватит.

Проплыв мимо долговязого, мисс Селларс отворила дверь в комнату и, протащив меня за собой, захлопнула ее.

– Ну, мама, вот и мы, – объявила мисс Селларс. Необычайно толстая женщина в чепце, как будто скроенном из цветастого носового платка, поднялась нам навстречу. При этом оказалось, что она сидела на малюсеньком креслице с плетеной из конского волоса спинкой. Контраст между размерами дамы и ее трона был просто душераздирающим.

– Я очень рада, мистер…

– Келвер, – подсказала мисс Селларс.

– Келвер, по-зна-ко-миться с вами, – произнесла миссис Селларс, словно повторяя урок.

Я поклонился и пробормотал, что вряд ли достоин такой чести.

– Что вы, что вы, – отвечала миссис Селларс. – Прошу садиться.