Текст книги "Пол Келвер"

Автор книги: Клапка Джером Джером

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

Глава VIII

Человек в сером готовится в дальнюю дорогу.

Полтора года, прошедшие с того дня, – а конец наступил быстрее, чем мы ожидали, были, по-моему, самыми счастливыми в жизни моих родителей; впрочем, «счастливые» – слово не вполне удачное, правильнее было бы сказать «прекрасные»; прожили они их почти в полном согласии. Господь послал к ним Смерть, но в своем беспредельном милосердии велел ей не ломиться в дом, а тихонько постучать в дверь и сказать: «Вот я и пришла. Но не торопитесь, у вас еще есть время побыть вдвоем. Зайду к вам чуть попозже». На закате жизни они отринули все фальшивое и напускное. Остались любовь, сострадание, взаимопонимание – их-то они и считали главным. Мы опять впали в бедность, но на этот раз даже и не пытались пускать соседям пыль в глаза – что они о нас думают, моих родителей не волновало. Заботы, хлопоты, расстройства по пустякам, низменные желания, страх – вся та суета, что так отравляет жизнь, отныне была им чужда. Мысли стали глубже, щедрость безудержнее, сочувствие – искреннее. Любовь их неустанно прибывала, они не знали, куда ее девать, она переполняла их, хлестала через край и заливала все вокруг. Когда я вспоминаю то время, мне иногда кажется, что мы совершенно напрасно пытаемся изгнать из наших мыслей Смерть – посредника между Богом и людьми. Это все равно как захлопнуть дверь перед самым носом верного друга, который, пусти мы его в дом, оказал бы нам неоценимую помощь. Ведь кто знает жизнь лучше, чем Смерть? Она бы прошептала нам на ушко: «Вот я и пришла. Недолго вам осталось быть вместе. Стоит ли так много думать о себе? Стоит ли быть недобрым?».

От них исходили мир и согласие, заражал всех окружающих. Даже тетя Фэн решила еще раз попробовать быть со всеми любезной, о чем она в один прекрасный день – вскоре после нашего возвращения из Девоншира – и объявила нам с матушкой.

– Я – старая грымза, – вдруг ни с того ни с сего брякнула тетка.

– Что ты такое говоришь, Фэн? – изумилась матушка.

– А вот то и говорю, что слышала, – огрызнулась тетка.

– Вот ты всегда так, – стала вразумлять ее матушка. – Конечно, далеко не всякий назовет тебя любезной…

– Хорош был бы тот болван, который решился бы назвать меня светской дамой, – оборвала ее тетка.

– Конечно, это просто твоя манера разговаривать, на самом деле ты совсем не то имеешь в виду, – продолжала матушка.

– Чушь! – фыркнула тетка. – Она думает, что я невоспитанная дурочка. Просто мне нравится говорить гадости. Приятно смотреть, как все морщатся.

Матушка рассмеялась.

– Впрочем, я могу быть любезной, – продолжала тетка. – Если захочу. Разлюбезней меня в мире не найдешь.

– Тогда почему бы не попробовать? – предложила матушка.

– Я уже однажды пробовала, – сказала тетка. – Только блин вышел комом, таким комом, что комковатее не бывает.

– Возможно, этого никто и не заметил, – улыбнулась матушка. – Но ведь любезным нужно быть вовсе не для того, чтобы привлечь к себе внимание.

– Если бы дело было только в этом, – возразила тетка. – Моя (Обходительность никому не понравилась. Она мне не к лицу. Грымзы только тогда хороши, когда они говорят гадости.

– Вот тут позволь мне с тобой не согласиться, – возразила матушка.

– Я могла бы опять стать обходительной, – сказала тетка сама себе, как бы оправдываясь. – Нет ничего проще. Видели мы этих обходительных дур!

– Я уверена, у тебя получится, – заверила ее матушка. – Надо только постараться.

– Если они этого не хотят, то пусть подавятся, – вслух размышляла тетка. – Надо бы их проучить. Пусть подавятся.

Тетка, как ни странно, оказалась права, а вот матушка глубоко заблуждалась. Первым перемену подметил отец.

– Что стряслось с Фэн? Уж не заболела ли бедняжка? – спросил он. Дело было на второй или третий день после того, как тетка начала претворять свою угрозу в жизнь. – С ней все в порядке?

– Вроде бы все как всегда, – ответила матушка. – Мне она ничего не говорила.

– Она ведет себя как-то странно, – объяснил отец. – Как-то загадочно.

Матушка улыбнулась.

– Ничего ей не говори. Это она старается быть любезной.

Отец расхохотался, но, подумав, сказал:

– Что-то не нравится мне эта затея. Мы уж к ней привыкли, она была такая забавная.

Но тетка была женщина волевая и с избранного пути сворачивать не собиралась, к тому же в это время произошло событие, подтвердившее в ее сознании правильность избранного маршрута. В нашем маленьком кругу появился Джеймс Веллингтон Гадли. На самом деле его звали Веллингтон Джеймс – так его окрестили в 1815 году, но со временем он понял, что простому смертному такого имени не потянуть (особо несладко пришлось ему в школьные годы), и, ничтоже сумняшеся, поменял имена местами. [26]26
  Британский подданный может иметь несколько имен; часто первым по порядку идет фамилия какого-нибудь великого человека – в данном случае герцога Веллингтона (1769–1852), политического деятеля и полководца, разгромившего наполеоновские войска в битве при Ватерлоо именно в 1815 году.


[Закрыть]Это был несколько надменный, но в общем-то простодушный старичок, гордившийся своей работой, – он служил старшим клерком у мистера Стиллвуда, стряпчего, в помощники к которому устроился отец. Фирма «Стиллвуд, Уотерхэд и Ройал» возникла еще в героическую эпоху; ее история тесно переплелась с историей – иногда весьма темной – английской аристократии. Правда, в эти годы слава ее уже померкла. Из основателей в живых остался один лишь старый мистер Стиллвуд, который не спешил с поиском новых партнеров: всем претендентам он откровенно заявлял, что фирма дышит на ладан, и все попытки возродить ее мало чем отличаются от попыток влить молодое вино в латаные мехи. Но хотя клиентура с каждым годом все таяла и таяла, работы хватало, и дела были выгодными: имя фирмы все еще считалось синонимом респектабельности и надежности, и отец, получив место в этой конторе, считал, что ему страшно повезло. Джеймс Гадли прослужил в ней всю свою жизнь, начав мальчиком на побегушках; тогда фирма процветала, и теперь ему было больно сознавать, что в окрестностях Ломбард-стрит появились учреждения и посолидней. Не было для него большего удовольствия, чем обсуждать всякие казусы и курьезы, с какими доводилось сталкиваться «Стиллвуд, Уотерхэд и Ройалу»; детали всех дел он помнил наизусть. Стоило ему найти слушателя, как тут же начинался пересмотр какого-нибудь дела, правда, с соблюдением тайны, как это принято у юристов: действующие лица нарекались «мистер X», «леди У», место действия переносилось в «столицу, ну скажем, одного иностранного государства» или в «некий город, лежащий за тысячу миль от того места, где мы с вами, мадам, сейчас находимся». Большинство стремилось улизнуть от него – рассказывал он сухо, пересыпая речь судейскими словечками, но тетка слушала его с неослабевающим вниманием, особенно если дело касалось таинственных случаев. Когда в свой первый визит он стал развлекать ее занятным рассказом и в кульминационной точке, выдержав паузу, воскликнул: «Нуте-с, мадам, ответьте-ка мне: с чего бы это он – после пятнадцатилетней разлуки с женой, пребывая все это время в полной безвестности, – вдруг решает вернуться к ней? Ну-ка объясните мне!», тетка не стала, уподобляться другим, менее благодарным слушателям: вместо того чтобы зевнуть и вяло пробормотать что-то вроде: «Ах, откуда мне знать? Должно быть, хотел повидаться», мгновенно сообразила, в чем тут соль, и ответила:

– Чтобы убить ее – отравить медленно действующим ядом!

– Убить?! Зачем?

– Чтобы жениться на другой.

– Какой другой?

– На той, в которую влюбился. До этого ему на жену было наплевать. Но та сказала ему: «Или ты вернешься ко мне свободным или прощай навсегда».

– Странно…

– Что ж тут странного. Все весьма логично.

– Видите ли, странно то, что действительно жена его вскоре умерла, а он женился на другой.

– А я вам что говорю. Любой на его месте поступил бы так же.

Тетка мастерски вскрывала все глубинные причины человеческих поступков, и на свет ее проницательности из архива Стиллвуда извлекались все новые и новые дела, должные быть представленными в суд для повторного разбирательства. Слава Богу, что истцы и ответчики оставались «мистером X» и «леди У»: в самых, казалось бы, безобидных действиях тетка подмечала преступный характер.

– По-моему, вы судите уж чересчур строго, – то и дело взывал к милосердию мистер Гадли.

– Все мы в душе преступники, – заверяла его тетка. – Вот только не у каждого это получается.

Почтенная миссис Z, старая дева, проживающая «в одном не называемом нами западном городке, некогда известном как фешенебельный курорт», сожгла свое завещание, а вместе с ним и свой дом, где это завещание хранилось, а затем состряпала подложный документ, согласно которому ее дети – буде таковые появятся, если господу будет угодно ниспослать ей мужа, – по достижению совершеннолетия наследуют на равных правах все ее состояние, оцениваемое в семьсот фунтов.

Излюбленные темы мистера Гадли получали новое освещение, и это его восхищало.

– Премного вам благодарен, мадам, – сказал он, поднимаясь со стула, – за приятную беседу. Не могу согласиться с вашими выводами, но тут есть над чем подумать.

На что тетка ответила:

– Терпеть не могу, когда со мной соглашаются. Беседа с такими людьми – все равно, что еда без соли. Мне нравится, когда какой-нибудь болван со мною не согласен.

Мистер Гадли был толстенький коротышка, с животиком, выпиравшим на добрый фут, но он всегда о нем забывал. Все бы ничего, только была у него привычка при разговоре подходить к собеседнику как можно ближе; действуя животиком как тараном, он заставлял вас пятиться и таким образом гонял по всей комнате, пока (если вы не проявили должную сноровку и не сумели увернуться) не зажимал вас в угол; отступать дальше было некуда, движение застопоривалось, и это неизменно приводило его в изумление. В свой первый визит он завязал разговор с теткой, заняв исходную позицию на уголке стула. По мере того как беседа становилась все увлекательней, стул подползал к тетке все ближе и ближе; затем, поддавшись его напору, тетка дюйм за дюймом сдавала свою территорию, пока наконец не оказалась на самом краешке. Еще одно перемещение – и она грохнулась бы на пол. Тетка терпела молча, что меня удивило, однако, когда он явился в следующий раз, она поджидала его со штопкой в руках – занятие, ей не свойственное. Он подползал все ближе, но тетка сидела насмерть, и вскоре ему пришлось ретироваться, издав вопль, никак не приличествующий предмету беседы. С тех пор она всегда поджидала его со штопальной иглой наготове, и беседовали они, каждый сидя на своем стуле, сохраняя принятую в порядочном обществе дистанцию.

Ничего из этого не вышло, хотя то, что он был вдовцом, вносило в их отношения некую изюминку, надкусить которую не прочь любая женщина, вне зависимости от возраста; но то, что он восхищался ее умом, было несомненно. Однажды он дошел до того, что воскликнул: «Мисс Дэйвис! Да вы бы могли быть женой стряпчего!» – в его представлении это был предел мечтаний каждой женщины. На что тетка ответила: «Могла бы, могла бы. Да вот что-то стряпчие замуж не берут». Согреваемая комплиментами, обходительность тетки пустила корни и расцветала пышным цветом, приняв, впрочем, как и все запоздалые цветы, весьма причудливые формы.

Ей пришла в голову мысль (намерения были самые благородные, я в этом не сомневаюсь, что лесть – простейший способ доставить удовольствие ближнему, и она принялась льстить – к месту и не к месту. Действовала она из лучших побуждений, тут уж ничего не скажешь, но почему-то казалось, что в ее комплиментах сквозила плохо скрытая язвительность.

Однажды за обедом отец рассказывал нам незатейливую историю: днем он наблюдал какую-то уличную сценку, и она показалась ему забавной. Тетка тут же изобразила восторг, изумленно всплеснув руками.

– И откуда у человека столько юмора? Талант! Талант!

Стоило ей только заметить на матушке новую (или переделанную) шляпку – явление вполне заурядное, в те дни матушка тщательно следила за своей внешностью (О женщины, которым довелось любить! Вы это понимаете!), – как она в недоумении отступала назад, словно не узнавая ее.

– И это замужняя женщина? И вы мне говорите, что ее ребенку пошел четырнадцатый год? Да это юная девушка – модница, попрыгунья!

Есть люди, падкие на лесть; если тщеславность не перехватить в легкой форме, то с годами она переходит в тяжкий недуг. Но тетка лила елей в таких лошадиных дозах, что подняла бы на ноги самого безнадежного больного.

Мало того, опять же для блага родных и близких она напускала на себя живость и игривость, что было ей не к лицу; принимая во внимание возраст и застарелый ревматизм, можно было догадаться, каких трудов ей стоило порхать и щебетать без умолку. На основании этих моих жизненных наблюдений я пришел к выводу, что добродетельность, как, впрочем, и другие людские качества, хороша лишь тогда, когда идет от чистого сердца. И никто не убедит меня в обратном.

Однако природа давала себя знать, и время от времени тетка – все с той же заботой о домашних – бежала на кухню ругаться с Эми, нашей новой прислугой, которой, впрочем, на тетку было ровным счетом наплевать. Эми была философской натурой, принимала мир какой он есть и утешала себя мыслью, что в сутках всего двадцать четыре часа, а всех дел все равно не переделаешь. Такая теория может нагнать уныние на кого угодно, но Эми черпала в ее постулатах радость и веселье. Матушка всегда извинялась перед ней за тетку.

– А Бог с ней, мэм, экая важность! – отвечала Эми. – Не она, так кто-нибудь другой еще похуже. Шумит, шумит, а конец у всех единый.

Эми была как бы исполняющей обязанности штатной прислуги – взяли ее на время. Придя наниматься, она объявила матушке, что выходит замуж, и ей надо протянуть пару недель до свадьбы.

– Это не совсем то, чего бы хотелось, – сказала матушка. – Не люблю перемен.

– Оно и понятно, мэм, – откликнулась Эми. – Кто ж их любит? Только я слышала, что вам срочно нужна прислуга, и, может, пока вы там ищите кого-нибудь на постоянное место…

С нелюбовью к переменам и пришла в наш дом Эми. Через месяц матушка спросила, когда же будет свадьба.

– Только не подумайте, что я вас гоню, – пояснила матушка. – Более того, мне не хотелось бы с вами расставаться. Просто мне нужно знать точную дату, чтобы распорядиться насчет прислуги.

– Думаю, что поближе к весне, – последовал ответ.

– О Боже! – воскликнула матушка. – А я-то подумала, что свадьба будет со дня на день.

Казалось, это предположение шокировало Эми.

– Прежде чем решиться на такое, я должна узнать его получше! – ответила она.

– Я что-то не понимаю, – сказала матушка. – Когда вы пришли, то сказали, что выходите замуж буквально недели через две.

– Ах, так вы о том хмыре! – Ее прямо покоробило – настолько оскорбительными показались ей матушкины попреки. – Как дело дошло до свадьбы, я подумала: а на кой черт он мне сдался?

– И за это время вы познакомились с другим? – догадалась матушка.

– Да разве сердцу прикажешь, мэм? – разоткровенничалась Эми. – Я всегда говорила, – в словах ее сквозила мудрость человека бывалого, – уж лучшее расстаться до свадьбы, чем потом всю жизнь мучиться.

Отзывчивая, нежная, с душой нараспашку, Эми была надежнейшим другом, но ветреность ее не знала пределов. Злые пересуды не могли убить в ней любовь к бесконечному разнообразию, и с годами она только крепла. Мясники и булочники, солдаты и моряки, поденные рабочие! Неужели ты, Эми, не видишь, как они проходят мимо тебя печальной вереницей, горько вздыхая и укоризненно покачивая головой? С кем Эми помолвлена сейчас – сказать не берусь, но хочется думать, с тем первым, который к этому времени уже овдовел. Спрашивать, как зовут ее ухажера, было как-то неудобно: а вдруг это все тот же? Тогда получилось бы, что, забыв имя ее возлюбленного, вы проявили полное небрежение к предмету крайне важному; для вас это, может быть, пустяк, а для нее – жизнь решается, и ваша забывчивость оскорбляет ее в лучших чувствах. Выпытывая у нее сведения о кавалере, вы все больше и больше запутывались.

Спросишь, как там ее Том, и выясняется, что Том вот уж как несколько недель числится по разряду мертвых и похоронен в ее памяти; в замешательстве исправляешь «Том» на «Дик» – а Дик давно уже исчез с ее горизонта, а того, о ком спрашиваешь, зовут Гарри. Такая путаница ее, естественно, раздражала, но мы нашли выход: отныне все ее кавалеры проходили под кличкой «дорогуша» – таким титулом она награждала своих возлюбленных.

– Ну, как там ваш «дорогуша»? – интересовалась матушка, открывая по воскресеньям Эми дверь.

– Да все хорошо, мэм, спасибо; велел вам кланяться. – Или: – Да что-то расхворался, бедняжка. Я уж начинаю беспокоиться.

– Вот выйдете за него замуж, будете о нем заботиться.

– Вот уж действительно, позаботиться о нем некому. Всем им, бедняжкам, не хватает заботы и женской ласки.

– А когда свадьба?

– Поближе к весне, мэм. – Свадьба всегда откладывалась до весны.

Эми была любезна со всеми мужчинами, и все мужчины были любезны с Эми. Если бы она могла выйти замуж сразу за дюжину, то тогда бы ее душенька успокоилась, разве что осталась бы легкая жалость к тем, кто остался в холоде на улице. Но выбрать из многих «бедняжек» одного, значило бы для нее постыдную растрату любви.

Мы не собирались посвящать в нашу печальную тайну кого бы то ни было, но не поделиться с Эми своими тревогами – всё равно что прятать от огня закоченевшие руки. Очень скоро ей стало все известно: матушка была доверчива, как ребенок, и выведать, что же это ее так беспокоит, не составило большого труда. Эми усадила матушку рядом на стул и встала рядом с ней.

– Весь дом и хозяйство, мэм, вы оставляете на меня, – распорядилась она. – У вас сыщутся дела и поважней.

Отныне мы оказались в руках у Эми, и нам ничего не оставалось, как уповать на милосердие Божье.

Узнала нашу тайну и Барбара (от Уошберна, надо полагать), но не подала и виду, только навещать стала чаще. Я уверен, что и старый Хэзлак наведался бы к нам, если бы был уверен, что ему не дадут от ворот поворот. Как бы то ни было, он всегда передавал через Барбару привет и присылал цветы и фрукты, а когда Барбара разрешала проводить себя, то приветствовал меня с неизменной сердечностью.

Как всегда, вместе с Барбарой в дом приходило солнце, и все волнения и тревоги разбегались по темным углам. Матушка топила очаг любви, а Барбара зажигала светильники веселья.

И чем меньше ему оставалось, тем моложе выглядел отец, и жизнь для него становилась все светлее и светлее.

Как-то поздним летним вечером мы с ним и Барбарой гуляли, двигаясь к станции Поплар. Когда отец не выглядел усталым, Барбара, частенько вытаскивала его на улицу, приговаривая: «Мне нравятся мужчины высокие и худощавые; а этих юнцов я терпеть не могу, они и ухаживать-то толком не умеют», и отец, делая вид, что боится матушки, целовал ей руку и потихоньку пробирался к выходу, взяв ее под руку. С ума можно было сойти, как он вживался в роль.

Мы свернули за угол; тучи рассеялись, и перед нами лежала залитая лунным светом Ист-Индиа-докс-роуд, непривычно тихая и спокойная.

– Я всегда считал себя неудачником, – сказал отец, – и это не давало мне покоя. – Я почувствовал, что он несколько отстранился от меня, должно быть, увлекаемый Барбарой, поддерживавшей его с другого бока. – Но знаете, какая мысль посещает меня последнее время? Что, в общем-то, мне в жизни повезло. Я как человек, заблудившийся в лесу. Плутает он, плутает, и вдруг неизвестно почему, выходит на опушку именно в том месте, где ему и надо. Даже словами не выразишь, как это меня утешает.

– А куда вы вышли, дядя Льюк?

– Да и сам толком не знаю, – рассмеялся отец. – Знаю лишь одно: вот где я есть, туда всю жизнь и стремился. Вечно мне казалось, что я удаляюсь от этого места, а на самом-то деле я неуклонно к нему приближался. И сейчас я там, где мне и следовало быть. И что я всю жизнь суетился?

Не берусь судить, стали бы они с матушкой убиваться, если бы оказалось, что отец вышел все же «не туда», – ведь жизнь (пустячная безделица, если смотреть на нее глазами Смерти) перестала их пугать; как бы то ни было, мне приятно вспоминать, что в конце концов Судьба улыбнулась отцу и благоприятствовала ему во всех начинаниях, не до такой, конечно же, степени, какой жаждала его неуемная натура, но все же в мере достаточной, чтобы страх за наше будущее не терзал его трепетную душу.

А может, стоит благодарить не Судьбу, а добрую Барбару, за плечом которой стоит улыбающийся старый Хэзлак, замечать которого я не хочу?

– Дядя Льюк, дайте мне совет. Папаша подарил мне на день рождения чек. Не хочется размениваться ни пустякам. Куда бы вложить деньги?

– Милочка, спросила бы у отца, он лучше знает.

– Дядя Льюк, папаша – добрый, особенно после обида. Но мы-то с вами его знаем. Подарок-подарком, дело-делом. Он не удержится и обязательно меня надует.

Отец предлагал какой-то вариант, и Барбара рассыпалась в благодарностях, но тут же спрашивала: «А им ничего не слыхали об „Аргентинос“?».

Отец не слыхал, зато Барбара кое-что слышала, и ее осведомленность о делах этой компании была несколько необычна для девицы ее возраста.

– Ты знаешь, эта девочка всучила мне свой чек, чтобы я купил для нее акции «Аргентинос», как я ей и посоветовал. Я и сам собираюсь вложить в это дело несколько сотен. Их акции пойдут в гору. Еще как пойдут – есть у меня такое предчувствие.

Не прошло и месяца, как акции действительно пошли в гору. «Ну что, разве не молодцы мы с вами, дядя Льюк?»

– Да, хорошо они скакнули. Я же говорил, что есть у меня такое предчувствие.

– Дядя Льюк, вы гений. А теперь их надо продать и купить «Калькуттас».

– Как продать? Зачем продать?

– Да вы же сами сказали: «Через месяц продадим и сорвем куш».

– Милочка моя, что-то не припоминаю.

Но Барбара помнила, так что деваться было некуда. На следующий день шли продавать «Аргентинос» – в самый подходящий момент – и покупать «Калькуттас».

Могли ли деньги, полученные таким путем, пойти впрок? Отец терзался, не находя ответа.

– Это как в картах, – беспокойно бормотал он при каждой удачной сделке. – Ну прямо как в картах!

– Эти деньги я завещаю твоей матушке, – внушал он мне. – Когда ее не станет, ты, Пол, их не транжирь. Употреби на какое-нибудь благое начинание, тогда они станут чистыми. Но на себя их не трать и вообще никак на них не рассчитывай.

Напрасно он беспокоился. Ушли они туда, куда ухают все денежки, так или иначе попадающие к нам от старого Хэзлака.

Но Барбара совершила и куда более блистательное деяние – она вытащила моих родителей в театр, на представление «Глас из могилы, или Сила любви, новая оригинальная драма в пяти действиях и тринадцати картинах».

Они воспитывались в шорах своей веры, – что отец, что матушка. В их жилах текла пуританская кровь – кровь, которая вымыла из жизни нашего народа много невинного веселья; и все же те, кто, зная о пуританах только понаслышке, поносят их последними словами, поступают весьма глупо. Если вдруг настанут смутные времена и возникнет вопрос не о том, как получше поразвлечься, а о том, как выжить, мы будем горько сожалеть, что таких людей осталось мало, – людей, которых с малолетства приучали презирать мирские удовольствия, ибо в них виделся коварный враг принципов и долга. Пуританство не расцвело пышным цветом – оно уходит корнями в скудную, каменистую почву жизни, – но пустило выносливые, крепкие ростки, и англосакс должен их лелеять, если он хочет сохранить свой характер. У пуритан мужчины Бога боятся, а женщины – любят, и если речи их грубы, то сердца – нежны. Жили они неярко, но если и не освещали свои дома, то лишь для того, чтобы лучше видеть Его сияющую славу, и если допустить, что они действительно правы, полагая, что земные три десятка и еще десять лет, – всего лишь предварение вечной жизни, то не так уж глупо они и поступали, гоня прочь саму мысль об удовольствиях.

– Я полагаю, что сходить все же стоит, хотя бы для того, чтобы посмотреть, что это такое, – убеждал матушку отец. – Как можно судить о вещах, о которых не имеешь понятия?

Аргументы оказались, что и говорить, вескими, и матушка согласилась.

– Что верно, то верно, – ответила она. – Помню, как обомлел батюшка, застав меня за чтением Вальтера Скотта при луне.

– А как же Пол? – спросил отец – ведь приглашение распространялось и на меня.

Итак, уже на следующий вечер мы стояли на углу Пиготт-стрит и ждали омнибуса.

В те времена для дамы проехать на империале омнибуса было столь же рискованным поступком, как для нашей с вами современницы – курение в общественном месте. Должно быть, матушкин ангел-хранитель не мог наблюдать эту сцену и удалился, гневно всплескивая руками.

– Держитесь ко мне поближе и присматривайте за юбкой, – попросила матушка, готовясь к посадке. Если вы помните, то дамы в те времена носили кринолины, а на империал надо было взбираться по вертикальной лесенке, ступеньки которой отстояли друг от друга на добрых два фута. Так что опасения были не напрасны.

Что нас больше всего волновало во время этой долгой поездки, – сказать трудно. Барбара, великолепно понимая, что в этой отчаянной авантюре ей уготована роль подсказчика и поводыря, сидела как на иголках: позже она объяснила, что всю дорогу молила Бога, чтобы в пьесе не оказалось ничего такого, что бы не соответствовало ее невинному названию, и что она страшно боялась, как бы родители не остановили омнибус и не сбежали от греха подальше. Самым молодым из нас был отец. По сравнению с ним я был само здравомыслие и сдержанность. Он дрожал как в лихорадке, и это бросалось в глаза. Он что-то напевал себе под нос, явно мешая сидящему рядом с ним худощавому молодому человеку читать газету. Тот с опаской поглядывал на отца, полагая, должно быть, что тот вот-вот заголосит во всю глотку. Отец то и дело наклонялся к матушке и спрашивал: «Как ты чувствуешь себя, дорогая?». На что матушка отвечала кроткой улыбкой. Она сидела молча, до хруста в суставах сжимая пальцы. Что же касается меня, то я помню, как жалко мне было людей, которые попадались нам навстречу. Вот придут они домой, и ждет их скучный долгий вечер. Господи, что же они делать-то будут?

Наши места были в первом ряду верхнего яруса. Когда мы пришли, публики еще было мало, и лампионы не горели.

– По-моему, все чинно и вполне благопристойно, – прошептала матушка. В тоне ее сквозило разочарование.

– Еще рано, – ответила Барбара. – Вот подождите – придет оркестр, зажгут свет, тогда будет повеселее.

Включили свет, заиграл оркестр, но матушку эта мало утешило. «Уж больно мало места для актеров», пожаловалась она.

Ей объяснили, что зеленый занавес поднимается, и за ним откроется сцена.

Мы стали ждать; матушка одеревенело сидела на краешке стула, крепко держа меня за руку; я разрабатывал планы бегства на тот случай, если из этого мрака, откуда несло могильной сыростью, вдруг явится, черт и попытается нас схватить.

Вы, жалкие людишки, что ходите в театр раз в году, а то и чаще, что вы понимаете в драматургии! Что вы видите на сцене? Ведь великолепно же понимаете, что никакой это не разбойник, а мистер Браун – джентльмен средних лет, добропорядочный гражданин, староста прихода; и никакая это не заколдованная принцесса, а мисс Джонс, дочка старого Джонса, фармацевта. Ведь прекрасно знаете, что вас дурачат, и все равно платите деньги. И не жалко? Мы же смотрели спектакль совсем другими глазами. На голову молодой прекрасной девушки – отнюдь не леди, родом она была из простой семьи, но благородством и обаянием смогла бы затмить любую аристократку – свалилось столько несчастий, что, если бы я сам не был тому свидетелем, то ни за что бы не поверил, что Судьба может уготовить их в таком количестве одному единственному человеку. По сравнению с ее терзаниями наши собственные беды казались сущим пустяком. Эта несчастная поначалу ютилась в убогой мансарде, но и оттуда ее выгнали, и она побрела куда глаза глядят; шел снег, а у нее даже зонтика не было; и очень ей хотелось есть, но хлеб был съеден весь до крошки. Но она верила в свою Судьбу, несмотря на все невзгоды. После спектакля матушка сказала, что получила урок, который запомнит на всю жизнь. Добродетель все равно торжествует, что бы там ни говорили жалкие циники. Разве мы этого не чувствуем? Злодей – при крещении его нарекли Джасперсом, хотя вряд ли этого нехристя кто крестил, – притворялся, что влюблен в героиню: на самом-то деле он никого полюбить не мог. Матушка это сразу почувствовала, не пробыл он на сцене и пяти минут, и отец с ней согласился; на них зашикали – в театре всегда полно черствых людей, которые взирают на пылающие перед ними страсти с полным равнодушием. И влюблен-то он был в ее состояние – дядюшка в Австралии оставил ей наследство, но об этом никто, кроме злодея, не знал. И отклонись она хоть на чуть-чуть от курса, по которому вела ее почти сверхъестественная добродетель, ослабь хоть на немного свою любовь к герою, утрать хоть на минуту веру в него – а все улики были против него, усомнись хоть на йоту – восторжествовал бы порок. Мы-то все понимали, но вмешаться в ход событий не имели возможности и страшно боялись, что она не выдержит натиска злодея и поверит его грязным наветам. Как захватывало дух, когда она в очередной раз отвергала его притворную любовь и давала Негодяю достойную отповедь, – незатейливо, но весьма выразительно. И все же было страшно. Ясное дело, герой убийцей быть не мог. «Бедняжка», как назвала бы его Эми, он был не способен ни на какое преступление. Невинный агнец, его волокут на заклание! Не мог он обмануть ту французскую дамочку – стоило только послушать, что она там на него наговаривает, как псе становится ясным. Но улики, увы, были против него, и улики весомые. При таких уликах суд отправил бы на виселицу самого архиепископа. Каково ей было при таких обстоятельствах хранить веру в него? Были моменты, когда матушка с трудом сдерживалась, чтобы не встать и не объяснить ей, как все обстоит на самом деле.

В антракте Барбара посоветовала ей не принимать нее так близко к сердцу, намекнув, что это всего лишь пьеса, и конец наверняка будет счастливым.

– Знаю, милочка, – рассмеялась матушка. – Конечно, я веду себя как последняя дура. Пол, когда заметишь, что я разволновалась, обязательно скажи.

Однако проку от меня было мало. Я и сам-то сидел как на иголках, судорожно вцепившись в ручки кресла, с трудом сдерживая свой порыв: временами мне хотелось выскочить на сцену и встать на защиту этой благородной девушки – этого белокурого ангела во плоти; про Барбару я на какое-то время и думать забыл.

Но вот наступила развязка. Австралийский дядюшка вовсе не умер. Злодей оказался не только негодяем, но и халтурщиком – убил не того, кого нужно, какого-то постороннего человека, которого было совсем не жалко. Об этом мы узнали от комика, который заявил, что он и есть австралийский дядюшка; он всегда был австралийским дядюшкой, но почему-то скрывал это. Матушка сразу догадалась, кто он такой на самом деле, о чем и объявила нам трижды, – должно быть, ей было неловко, что раньше не поделилась с нами своими соображениями. Мы радовались и смеялись, хотя в глазах у нас застыли слезы.