Текст книги "Я — авантюрист? (СИ)"

Автор книги: Кирилл Фисенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Делая второй настил, Дима упал, сильно ушибся. Лечить его оказалось нечем, кроме того же опротивевшего куриного бульона. Отсутствие лекарств оказалось худшим из бед. Двое раненых, которые в катастрофе получили переломы конечностей, кое-как передвигались на самодельных костылях, а вот с теми, кого ушибло или сдавило – было совсем плохо.

За две недели жизни на птицефабрике умерло десять человек. Один мужчина умер первой же ночью, паренёк, весь живот которого выглядел сплошной раной, прожил три дня, но тоже скончался. Мальчик с разбитой головой и несколько женщин с открытыми переломами умерли, когда раны загноились. И другие раненые понемногу умирали от непонятных причин.

Медсестра Тамара, которая всё-таки отыскалась среди невменяемых жителей, отказывалась лечить, ссылаясь, что это дело врачей. Она умела делать перевязки, пусть и не совсем уверенно накладывала самодельные бинты. Нина помнила, что ромашка и зверобой помогали, как антисептик, поэтому долго бродила по лесу и окрестностям, но всё-таки нашла нужные заросли и научила Тому делать отвар.

С другими болезнями бороться было нечем, особенно с расстройством желудка у детей. Скауты ничего не могли поделать – овощи и фрукты взять неоткуда, а куриный корм есть оказалось невозможно – слишком противно он пахнул. Крапивные салаты – это всё, что могла предложить Нина, но где ты найдёшь столько свежих и нежных листочков?

Куриное мясо быстро приелось, и дети первыми поддались зову природы. Они, как дикие животные, как обезьяны, стали пробовать на вкус все зелёные растения, которые росли на лугу. Один глупыш выкопал жёлтенькие корешки, принял их за морковку и тайком сжевал.

– Слава богу, что больше такой морковки не нашли, – раскричалась на вожатых Нина, когда после долгих колик, рвоты и судорог мальчик умер. – Идиоты! Это вёх ядовитый! Цикута!

Ей пришлось собирать всех, проводить урок природоведения и принимать экзамен. Она и сама мало что знала из трав, но такого вопиющего невежества даже представить себе не могла. Всё чаще Нине хотелось забиться в уголок и расплакаться. Вместо чудес этот мир приготовил ей одни страдания.

А тут ещё простуда или грипп, которые свалил каждого второго с высокой температурой, кашлем и головной болью. Превозмогая страдания, Нина пыталась организовать ходячих отрядников на оказание помощи совсем слабым, но ей грубили и отказывали, ссылаясь на собственное нездоровье.

Антон обнаружил в десяти километрах автоматический завод по производству синтетических материалов. Обрадованные люди принесли оттуда много рулонов синтетической ткани и стали использовать, как накидки, как постельное бельё, как одеяла. Однако единственная находка ничего не решала.

Нина сбивалась с ног, пытаясь решить все вопросы, но в один из пасмурных дней потеряла сознание прямо на заседании совета.

Глава двадцать третья

Лешка оплакивал ушедшего друга – а Гарда была именно другом, причём умным, опытным и преданным, – который умер исключительно по глупости и нерасторопности болвана, которого судьба облагодетельствовала настоящей дружбой, и который снова остался одиноким и никому не нужным человечишкой…

«Болван, кретин… Загордился, вообразил о себе… А она меня ждала… И дождалась… Но я не брошу тебя, Гарда, я похороню по-человечески… И никогда не забуду…»

Слёзы текли, он смахивал, размазывал их, и постепенно ему становилось легче, словно они размывали внутри и уносили с собой боль. Не ту, мучительную – последние мгновения агонии, а боль утраты, внезапного и невосполнимого исчезновения самого близкого тебе человека. Лёшка впервые испытал это здесь, в новом мире, когда понял, что не увидит тётю Машу. Но тогдашняя – не шла ни в какое сравнение, она жгла сильнее, словно он научился, натренировался страдать.

«Страдать? Фигня какая… Любить научился, – сам себе ответил он, – а к тёть Маше я просто привык, но не любил. Я вообще, никого не любил… А ведь правда, будь Гарда девушкой, женился бы… Без колебаний. Похоже, я сумасшедший… Ну и пусть, кого это колышет? Сейчас отнесу на бугорок, выкопаю могилу, и конец всему… Никто и не узнает, что я думал, как относился к ней…»

Лёшка обхватил могучую грудную клетку бездыханной собаки и попробовал приподнять. Ему сразу стало ясно, что на руки, как это красиво делали супергерои в кино – он не поднимет, что уж говорить о большем.

«Да она сотню тянет, – огорчённо подумал он. – А по другому? Нет, это оскорбительно, волочь, словно падаль! Что же делать?»

Поправляя Гардину морду и длинный язык, который безвольно свесился между ослепительно белых клыков, попаданец удивился:

«Почему он розовый? И край пасти – тоже? Обычно у покойников слизистые – синюшного цвета… – и замер на мгновение, застигнутый сказочно невозможной, но донельзя желанной догадкой, – или она жива?»

Он припал ухом к собаке, вжимаясь в густую шерсть, и пробуя ладонью – вдруг сердце бьётся? Но ничего не почувствовал, а где щупают пульс у зверей, кто бы его учил! В сумасшедшей надежде Лёшка сунулся к морде лицом – вдох и выдох, они должны как-то сказаться, теплом там, лёгким шумом. Но только запах, собачий, обычный, витал в длинной, зубастой пасти. Отчаявшись, хозяин вправил Гардин язык, сомкнул ей пасть и зажал ноздри.

Подождал.

Ничего.

И когда отчаянье достигло предела, снова выжало слёзы – произошло чудо. В горле Гарды родилось клокотание, она шевельнула головой, высвободила нос, фыркнула. Веки её дрогнули, глаза открылись, зрачки осмысленно повернулись в сторону «душителя». И боль плеснулась в нём – не его, а уже знакомая, хотя и несравнимо более слабая, чем в первый раз – боль слабого собачьего организма.

– Жива! Ах ты, моя красавица, умница ты моя! Сейчас, мы сейчас тебя ещё подлечим, – завопил Лёшка, хватая аптечку и прижимая анализатор к шее напарницы, – мы тебя оживим, окончательно и бесповоротно!

* * *

Спустя пару часов Гарда полностью пришла в себя и даже кое-что рассказала о случавшемся:

«Появились чужие, хотели отнять еду. Наши не справились, чужой выстрелил, наш умер, второй наш убил второго чужого и первый убежал. Наши все разбежались, когда пришли другие чужие, собрали наших и увели. Это я слышала и уползла в сторону, чтобы не попасть в их лапы. Меня не заметили, я ушла умирать, а ты пришёл…»

Больше ничего понять не удалось, и они пустились по следам чужих. Идти пришлось косогором, где устойчивость четырех лап перед двумя ногами дала Гарде гандикап, и та намного опередила Лёшку. Однако, обходя громадный выворотень, она остановилась, закрутила головой по сторонам, внюхиваясь. Затем позвала Лешку:

«Хозяин, внимание! Я нашла знакомый запах. Помоги мне…»

– Чем? Носом? – рассмеялся тот, всё ещё во власти эйфории от чудесного оживления напарницы. – С моим-то нюхом и тебе помогать, ха!

Но изменил направление, всё равно идти по склону было неудобно – ноги съезжали по мокрой траве. А если прямо вниз бежать, чуть правее Гарды, то десяток шагов – и уже дно оврага. Лёшка так и поступил. Он отдался силе тяжести, которая потащила его, разогнала и на дне передала все права уже силе инерции, загоняя на противоположный склон, но недалеко. Шага три-четыре, поворот, и снова вниз, уже спокойно, не бегом. Поэтому Лёшка позволил себя роскошь смотреть не под ноги, а на выворотень.

Ель или пихта – кто их разберёт? – рухнула вершиной в овраг, отчего широко раскинутые корни подняли с собой пласт дерна, не такого плотного, как на полянах, но тоже ничего так, толстого. Естественно, грунт частично осыпался с корней, но всё же в этом месте образовалась воронка, верхний край которой занимала вертикальная чёрная плоскость. Стена, похожая на фундамент, щедро облитый битумом.

К ней и принюхивалась собака. Даже не точно к стене, а выше, к бугорку очень необычных очертаний.

– Фигассе стеночка! – Лёшка потрогал битум, который не утратил блеска, хотя и сильно испачкался коричневой глинистой почвой.

«Запах того места, где я была с прошлым хозяином, – собака тянулась носом к бугорку, – но там что-то горелое… и трупный смрад… скверное место…»

Гарда волновалась. Её мыслепередача, обычно отчетливая и разумная, сейчас постоянно прерывалась образами, которые Лёшка не мог расшифровать. Наверное, так первоклассник воспринимал бы речь математика, посвященную дифференциальному исчислению.

– Там что, трещина? Или… Погоди, я проверю!

Он взобрался на бугорок, принялся распинывать его, расталкивать хвою, землю, траву каблуками, потом подобрал сук и долго выскребал, обнажал штурвал знакомого вида.

– Опаньки, а не вход ли в метро, как её? Магнитной станции, нет – магнитного баланса, кажется… Да, Лёвка так и сказал! Так что, посмотрим?

Гарда утвердительно гавкнула. Она с каждой минутой становилась всё активнее, видимо, лекарства делали своё дело. На всякий случай Лёшка снял ранец, приложил анализатор к шее напарницы. Та терпеливо ждала, пока зелёная лампочка не сменилась красной – лечение закончено.

Штурвал поддался не сразу, но дальше шёл мягко, без скрипа и сопротивления. Гарда ловила ноздрями воздух, который вырывался из щели между краем люка и крышки:

«Да, знакомый запах! Надо проверить!»

– Ты уверена? А то влетим, и аля-улю! Может, лучше наших найти и потом с подстраховкой лезть, Гардочка? Ты себя как чувствуешь, вообще-то?

«Я здорова. Там нет опасности».

– Видел я, как ты здорова… Кто сегодня ласты склеил? – нарочито сурово спросил её Лёшка, но тут же спохватился, что «ласты» напарница не осилит. – То есть…

«Я здорова, – ответила та с интонацией, которая однозначно сигналила о полном понимании, – я не умерла. Идём!»

Крышка откинулась, обнажив тёмное пространство. Оттуда выходил чуть тёплый воздух без малейшего запаха гари или гниения. Опустив козырёк бейсболки, Лёшка всмотрелся, постепенно засовывая голову внутрь. Этот бетонный куб вёл в три овала высотой метра два или больше. Широкая складная лестница прижималась к люку и ждала, когда её опустят и раскроют.

– Ладно, пошли посмотрим. Только недалеко и по-быстрому. Я приключения на свою ж… – сквернословить при собаке, которая многие выражения понимала буквально, Лёшка не решился и выбрал нейтральное слово, – шею, то есть, не буду, поняла?

«Посмотрим, недалеко. А искать буду я, конечно!»

Лестница послушно опустилась и раздвинулась. Стоя на нижней ступеньке, Лёшка дождался Гарды, затем поднялся и закрыл люк. Так ему было спокойнее. В полной темноте он двинулся вслед за собакой, потом вспомнил, что источник света висит на поясе, отстегнул тоненький фонарик, включил и уменьшал яркость, согласуя с напарницей:

– Чтобы только под ногами и чуть впереди видеть.

«Вот так хорошо».

Она трусила, следом он бежал вполсилы, радуясь, что не задыхается, как совсем недавно, в такой же трубе, только вертикальной. Овальный коридор скоро сменился квадратной камерой, как та, через которую проникли исследователи. Гарда выбрала самый широкий, который плавно примкнул к туннелю, такому широченному, что пришлось добавить яркости фонарика.

– Я это место помню, – уверенно заявил Лёшка. – Не знаю, откуда, но помню. А ты?

«Пахнет знакомо. Мы были, но не здесь точно… Надо дальше посмотреть, где трупы лежат…»– и собака ускорилась, сменив трусцу на ровную рысь.

– Э, мы так не договаривались, – возмутился хозяин поведением напарницы, – я же не успеваю!

«Я посмотрю и вернусь».

Туннель изгибался плавно и почти незаметно, однако ослепительный свет фонарика, который Лёшка вывел на максимум, отчего луч превратился в ослепительную нить или шнур – на излёте размазывался по круглой серой стене. Гарда скакала там, малюсенькая, словно мышь, и уменьшалась, уменьшалась, уменьшалась, пока не исчезла вовсе. Только девичий голос, который транслировал её мысли, оставался с хозяином:

«Пока ничего особенного. Запах трупов усиливается… И я слышу свой запах. Я тут была, я недавно тут была!»

«Осторожно! Подожди меня! Гарда, остановись, – мысленно требовал Лёшка, но приказ не получался, его забивала тревога, – да остановись же ты! Не приведи бог, с тобой что случится, я не переживу!»

Он припустил в полную силу, благо под ноги ложилось почти шоссе – ровная бетонная или асфальтовая полоса шириной метра три. Топот отражался от всех стен коротким эхом, смешивался со старым и превращался в ипподромный гул, который забил уши и немного оглушил. Но вой, горестный собачий вой – пробился, прорезал топот и остановил Лёшку.

– Гарда? Что? Что с тобой? Я иду-у-у!

Горестно вопя от ожидания потери, новой утраты напарницы, он скинул ранец – просто вывернулся из его лямок и помчался сломя голову, переведя фонарь в режим светового конуса.

Топот оставался тем же, а вой приближался. Задыхаясь и обливаясь потом, Лёшка ворвался в низкий зал с колоннами. Неподалёку от пульта управления, у стены темнела какая-то конструкция. Вой шёл оттуда. Фонарь осветил Гарду, которая скорбела перед четырехколесной открытой машиной.

* * *

Этот автомобильчик Лёшка видел во сне, который транслировал ему медицинский комплекс. Тот сон принадлежал Алексею Безрукову, сотруднику службы безопасности, первому и настоящему хозяину Гарды. С первого взгляда на собаку всё стало понятно попаданцу – Безруков сидел за рулём. Вернее, он навалился на руль грудью, голову положил на переднюю панель, но не свалился с сиденья.

Невыносимый запах тления заставил Лёшку зажать нос и хватать воздух ртом. Разлагался не только контрразведчик, но и тот, кого ему удалось ликвидировать, расплющив бампером машины о стену туннеля. Рука раздавленного и пистолет – они лежали на капоте автомобильчика, словно подсказка, что схватка была смертельной, а получилась обоюдогибельной. Враг застрелил Безрукова, но от возмездия не ушёл.

Лёшка оценил ситуацию, посочувствовал тёзке, но тревога за Гарду руководила его действиями. Он подошёл к напарнице, опустился рядом с ней, не разжимая пальцев на носу, обнял и подумал ей:

«Я понимаю. Но нам надо уходить. Ему не поможешь, его не вернёшь. Поплакала и будет, пойдём. Пойдем, моя хорошая, пойдём…»

Гарда страдальчески выла. Её морда вытягивалась вверх, губы вытягивались, будто она собиралась произнести «о», но тоска, равная плачу или стенанию русской бабы на гробе мужа перед опусканием в могилу, вырывалась звуком сильным, долгим с горьким переливом и уходом во вздох.

Глаза напарницы слезились, скорее всего, от резкого запаха догнивающей плоти того, по ком она выла, но Лёшке показалось, что она живёт теми же чувствами, что испытал он над её бездыханным телом. В нём поднялась такая волна соболезнования, сострадания, что голова сама задралась вверх, пальцы на носу разжались, грудь конвульсивно дёрнулась, и вой вырвался непроизвольно.

В два голоса напарники поминали человека, которого одна знала очень хорошо, а второй – по обрывочным воспоминаниям. Они выли и плакали, прекрасно понимая друг друга без слов.

Глава двадцать четвёртая

Возобновлять собрание было поздно. Виктору пришлось отложить введение демократии до лучших времён, а они всё не наступали и не наступали. Зарядили ливни, ручей взбух, и на нижнем уровне возникло небольшое озерцо. Пришлось спешно перенести несколько построек. Потом появились волки, зарезали кабанчика и утащили.

Второй урок, теперь уже от четвероногих грабителей, не пропал даром. Виктор объявил особое положение и принял все возможные меры предосторожности. Охрану лагеря круглосуточно несли охранники, вооружённые копьями с наконечниками из кухонных ножей, занятия военной подготовкой стали обязательными, а утренняя зарядка превратилась в полноценную тренировку.

Все, от мала до велика разучивали приёмы самообороны, учились владеть шестом и дубиной. Разведгруппы превратились в семёрки и уходили в глубокий поиск на несколько дней сразу.

Регбисты сдержали слово – остались в отряде. Им, конечно, помогли восстановить сломанное ограждение, а то копались бы они до морковкина заговенья. А попутно им объяснили правила поведения и – судя по их очень уважительному отношению к «тирану» – опасность непослушания.

Времени на отдых у отрядников совсем не оставалось. Алёна и психолог больше разговоров про релаксацию не заводили, но Виктор постоянно чувствовал, насколько изменилось отношение девушки к нему.

Та пренебрегала любыми словами командира, кроме прямого обращения или приказа. А он старался как можно меньше её отвлекать от дел – похолодало, в лёгкой одежде и обуви дети стали простужаться и прихварывать.

Умерла простывшая старушка, кашляла-кашляла, и наутро просто не проснулась. Зато трое раненых практически выздоровели, что позволило назначить их на охрану лагеря, а из бывших охранников создать дополнительную разведгруппу.

Вот она и обнаружила автоматический завод. Тот не работал – энергии не было, но на складе оказалось огромное количество синтетической материи. Когда радостные разведчики приволокли несколько рулонов ткани, которая превратилась в подобие древнегреческих хламид для детишек – Виктор снарядил туда целую экспедицию.

Двадцать человек должны были сделать несколько рейсов, но вместо этого пришлось ограничиться одним. На фабрике они встретили представителей другой выжившей группы, чему все оказались так рады, что решили взаимно сходить в гости. Половина разведчиков привела новых знакомых в лагерь, а вторая – отправилась на птицефабрику.

Виктор выслушал гостей, обрадовался решению проблемы с мясом – свинину он мог позволить своим лишь раз в неделю, чего было недостаточно. Судя по рассказам тех бедолаг, жили они в скверных условиях. Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, командир велел собираться в дорогу Алёне, Водянову, психологу Андрею, взял с собой три самых сильных разведгруппы и ранним утром отправился туда.

Во второй половине дня стало понятно, что марш-бросок не удался. Гости оказались физически слишком слабыми и буквально валились с ног. Предстояло где-то заночевать, и тут группа вышла на старую заросшую дорогу.

– Искать поляну, – приказал Виктор разведчикам.

Гриша со своими парнями побежал вперёд, осматриваясь по сторонам. Но буквально через минуту в той стороне, куда они ушли, грохнул выстрел, спустя минуту – второй и третий. Виктор встрепенулся:

– Всем оставаться здесь!

Поймав тревожные взгляды Алёны и профессора, он нахмурился, подозвал к себе Михаила-регбиста:

– Если стрельба продолжится, уводи людей назад, в лагерь. Будешь за старшего, – и нырнул в кустарник, росший по обочине.

Спустя несколько минут он рассматривал с небольшого бугорка бивак, разбитый возле грязно-синего троллейбуса. Судя по формам и рекламным надписям на боках, этот вагон прибыл из времени, близкого Виктору. Костёр с котелком над ним, пара ящиков, несколько сидений, гора сухой травы, изрядная гора хворосту – всё это придавало обстановке мирный вид, если бы не два неподвижных мужских тела.

Вокруг головы одного расплывалось широкое пятно, а второго рассмотреть не удавалось – его загораживали парень и девушка. Они стояли на коленях и, видимо, оказывали помощь.

Никаких признаков опасности и людей с оружием Виктор не обнаружил, тем более своих парней. Это его удивило. Осмотреть окрестности не удавалось – слишком сильно тут поработало землетрясение. Поваленные стволы деревьев перекрывали обзор. Пришлось рисковать:

– Что случилось? – вышел он на дорогу. – Помощь нужна? Я слышал, вы стреляли..

– Не мы, – вскинула голову симпатичная девушка, что стояла на коленях перед телом мужчины явно неживого вида. – Лёши нет. Мы не знаем… А тот, он с этим, и убил Федю… А Юра зарубил второго…

Она показала на молодого парня со светлой бородкой, который находился в шоке, наверное, от содеянного. В его руке был зажат топор, с отточенного лезвия которого свисали капли свернувшейся крови. Взгляд парня не отрывался от убитого.

Виктор аккуратно разжал пальцы Юры, выдернул топор, отбросил к костру, подальше. Потом подозвал мужика, очень интеллигентного с виду, но с глазами, полными ужаса:

– Не стой дурак дураком, уведи парня. Говори с ним, утешай. Не молчи, а то он сейчас с ума сойдёт, в лес кинется, хрен отыщем…

Убедившись, что поручение выполняется, он отодвинул девушку и осмотрел мужчину, лежащего на земле. Тот не дышал.

– Всё, ему уже не помочь, – огорченно заметил Виктор, закрывая убитому глаза и поднимаясь. – А за что его?

– Ни за что! – выкрикнула девушка и расплакалась. – Федя, чего ты к нему полез… И Лёши нет!

Виктор не знал, как утешать её, поэтому продолжил рассматривать несчастного Федю. Судя по свежей окровавленной ране в животе, пуля попала тому в брюшную артерию или позвоночник. Рука убитого находилась в пластиковом самодельном лубке, который держался на шее с помощью куска провода.

«Похоже, тут люди приспособились, что-то соображали. Может, они из тех, к которым идём? Вряд ли, зачем бы им троллейбус обживать тогда?»

– Кто у вас старший? – спросил он девушку. – Перестань плакать, этим ты никому не поможешь. Расскажи лучше, что случилось. И как тебя зовут, кстати?

Всхлипывая, Флора сумела передать основное, хотя и с пятого на десятое. По её словам, руководитель, толковый человек, мудрый и знающий очень много, отлучился за лекарствами для раненой собаки. Остальные занимались делом, собирали хворост, траву для матрасов, искали ручей.

А когда в лагере остались только женщины и дети, из леса вдруг вышли два мужчины, которые грубо потребовали еды. Им предложили подождать, пока все соберутся, и вместе поесть.

Чужаки раскричались, сами сняли котел с мясом, а кашеварку Изольду ударили по лицу. На крик прибежали Олег и Федор. На них чужаки набросились с кулаками. Тогда Федор вытащил пистолет и пригрозил им самому высокому.

– Но у Феди рука сломана и он весь такой неуклюжий, – снова разрыдалась Флора, – он не стал стрелять, а отступил и споткнулся. Тогда этот, высокий, поднял пистолет, и выстрелил ему в живот. И смеялся. На нас на всех пистолет наводил… А второй мясо доставал из котла. И тут подбежал Юра, ударил его топором и замахнулся на высокого… Тот два раза выстрелил, промахнулся и убежал…

Из лесу послышались голоса. Несколько женщин, двое детей и Гришины разведчики шли к стану. Они вели молодого брюнета со связанными руками. При виде его Флора перестала всхлипывать – замерла, потом вскричала:

– Это он! – и набросилась, норовя вцепиться ногтями в глаза. – Гад! Сволочь! Федю убил!

* * *

Все до единого отрядники толпились в уцелевшей части птичника, под крышей, потому что на птицефабрику обрушился очередной ливень. Нина радовалась, что ей не надо вести заседание и подталкивать членов совета.

Сегодня это делал представительный дядька лет пятидесяти, которого звали профессор Водянов или Сергей Николаевич. Он единственный среди гостей величался по имени-отчеству.

Однако старшинствовал в их делегации не профессор и не девушка по имени Алёна, а коренастый мужик средних лет по имени Виктор. Хотя говорил он негромко, но те, кто пришёл с ним, слушали каждое его слово. Не только Нина заметила это. Антон даже подчеркнул разительное отличие двух команд:

– Я такой дисциплины и в армии не видал! Каждый знает своё место, и не отнекивается.

– Нам бы так, – согласился Дима, – горы свернуть можно.

– Правильно, у них высокая сознательность, – подчеркнула Нина, а чтобы усилить аргумент, добавила. – Если мы будем с людьми работать, объяснять каждому важность именно его вклада, то и у нас будет такой же энтузиазм.

Вожатые скаутов изобразили вежливое согласие, но и только. Девушка встревожилась. Ей показалось, что они с удовольствием отказались бы от работы в совете, сменив возможность проявлять инициативу на тупое послушание. У неё словно колокольчик прозвенел в голове: «Демократия под угрозой!»

Нина тотчас встревожилась, ведь она столько сил положила на создание и развитие самоуправления, а тут её детище собираются сравнивать с заведомо несправедливым, казарменным режимом!

Она оставила все дела, чтобы сопровождать Сергея Николаевича и Виктора. Гости быстро осмотрели лагерь, уточнили количество комбикорма, прикинули, сколько бройлеров живёт под открытым небом, скептически покривились и предложили собрать актив для принципиального разговора.

– Не актив, а совет, – возразила Нина, – раз переговоры, то надо их вести на высшем уровне. Если что важное, тогда всех соберём.

– Годится, – кивнул Виктор, – собирайте прямо сейчас.

Собственно, собирать никого не пришлось – все стояли рядом. Самое неприятное для Нины, что никто не хотел работать. Отрядники с интересом расспрашивали гостей, ахали, откровенно завидовали их порядкам, прочной крыше над головами и уверенности в будущем дне. Постепенно все сбились в толпу и бродили вслед за делегацией гостей. Это выглядело скверно и недостойно, словно цыганский табор или запорожская вольница, сборище анархистов.

Ко всему прочему, вместе с визитёрами пришла ещё одна, маленькая группа, человек десять, которыми руководил, якобы, Мудрый Знаток. Они держались в сторонке, поэтому не сразу попались на глаза Нине, а только перед самым советом. Её поразило, что в составе той группы находился Герман, почему-то связанный по рукам и ногам. Два здоровенных мужика завернули девушку, которая кинулась выяснить причину такого обращения с парнем:

– Он арестован. Виктор сказал, потом разберётся, к вечеру.

– Герман – наш, вы не имеете права его держать у себя!

– Это с командиром решайте, – охранник могучей рукой отстранил её.

Рассерженная Нина кинулась к Виктору. Тот выслушал, пообещал всё объяснить после главного вопроса, потом поднялся и обратился к совету:

– Времени мало, поэтому вести наши переговоры, как вы их назвали, стану я. Ситуация в стране аховая, если вы этого ещё не поняли. Помощи ждать не от кого, надо самим выживать. Для этого надо выкладываться, работать не покладая рук. У вас порядка и дисциплины нет, как я заметил. Работу побросали, рты поразинули на нас, а руководители и в ус не дуют. Новгородская вольница плохо кончила, чтобы вы знали…

Отрядники онемели. Совет растеряно смотрел на Нину, а та потеряла дар речи от такого наезда.

«Ничего себе гость! Охамел совсем. Надо что-то ему ответить. А что?» – пыталась собрать мысли девушка, но толкового ответа экспромтом выдать не могла.

Виктор тем временем продолжал разносить деятельность совета в пух и прах:

– …плана развития у вас нет, к зиме не готовитесь. Знаете, это называется – плыть по течению. Мы прикинули ваши ресурсы, и считаем, что можно хозяйничать лучше. Вы из тех яиц, что бройлеры стали нести, могли бы цыплят вывести, поголовье бы восстановили… Эх, нам бы ваши условия! Ну, ладно, к делу. Давайте-ка объединяться, создавать единое поселение. А то вы скоро последних кур подъедите, потом комбикорм прикончите, а там морозы подоспеют. Наше предложение понятно?

Он замолчал, переводя взгляд с одного члена совета на другого. Все опускали глаза, что подействовало на Нину, как ожог от утюга. Ей стало настолько больно, что она прекратила попытки найти умные слова, а просто кинулась на защиту своего детища, очертя голову:

– Вы специально совет грязью поливаете? Нас наш порядок устраивает, – выкрикнула она, – а к зиме мы подготовимся. Уже готовимся! И вообще, вам не кажется, что борзометр зашкаливает?

– Не кажется, – парировал Виктор, оборачиваясь к Нине. – Вы неспособны организовать людей. Вот, полюбуйтесь, – он повёл рукой вокруг, – это не ваши люди стоят, уши развесили? Типичное безвластие, потому и порядка нет. Каждый делает, что хочет, а вы их уговариваете, вместо того, чтобы заставить…

Профессор с места выдал цитату:

– Это опасно! Когда верхи не могут управлять, а низы не хотят подчиняться, экстремизм поднимает голову, начинаются смуты, волнения, бунты…

– Кстати, Нина спрашивала, почему арестован один из ваших, Герман? – громко продолжил Виктор, обращаясь к толпе. – За бандитизм и убийство. Он и его дружок ограбили беззащитных женщин, а когда мужчины попытались дать им отпор – застрелили человека. Без малейшего повода. Если вы считаете, что у вас порядок, то как такое возможно?

Отряд затих, глядя на Нину. Девушка растерялась. Она понимала, что промолчать нельзя, но не знала, как поступить. В голове билась глупая и бессмысленная фраза, которую она запомнила. Телевизионная судья при зачтении приговора какому-то преступнику начала свое длинное выступление со слов: «Заслушав доводы обвинения и защиты, рассмотрев доказательства, суд пришёл к выводу…»

Нина ухватилась за эту – единственную связную и толковую, как ей казалось – мысль и произнесла как можно твёрже:

– При чём здесь порядок? И почему мы должны вам верить, что Герман – бандит? Это серьёзное обвинение, его нужно доказать. Факты, свидетели, прокурор, адвокат – только так! Когда суд признает Германа виновным – тогда и будете права качать.

Спроси кто, откуда у неё взялись такие жаргонные выражения, Нина сама бы не вспомнила, но эти «феня» произвела на Виктора удивительный эффект. Он запнулся, внимательно посмотрел на девушку. Та гордо вскинула голову и держала взгляд.

– Даже так? Хорошо, прежде чем решать главный вопрос, решим частный, – согласился Виктор, – устроим суд. У нас есть в этом небольшой опыт. Предлагаю обвинителем Флору из группы, где был убит человек. Защитником можете быть вы, Нина. А судьёй буду я.

И он жёстко глянул на Алёну, которая за время совещания не произнесла ни слова.